# Пелерина

Поль Маргерит

Текст издания: журнал "Вестник иностранной литературы", No 1, 1912.

## Пелерина


Поля Маргерит


-- Вот возьми ее! -- сказала г-жа Ренн своему мужу.

Маленькая, смуглая, с вытянутой угрожающей физиономией, она напоминала постоянно-ворчавшую комнатную собачку.

Г-н Ренн, бравый мужчина (комиссионер по торговым делам), бросил взгляд на пелерину грубого сукна, отцепленную женой от его дорожного пальто. Вид у него был озадаченный: до самой последней минуты он надеялся, что жена забудет вручить ему это одеяние, столь стеснительное для его велосипеда.

-- Будет дождь! -- заявила маленькая женщина. -- Я забочусь лишь о том, чтобы ты не промок. Дорого обходится простуда! Доктор наш --осел! Он не сумеет вылечить твой плеврит! А если ты умрешь, что будет со мною?! Твои родители не дадут мне ренты! Снова замуж я не выйду! Мне придется выпрашивать милостыню пред дверьми... Лучше уж сейчас купить ведро угля п умереть от угара. -- Выпалив этот монолог необычайной скороговоркой, она свернула пелерину, перевязав ее веревочкой, чтобы укрепить ее позади велосипедного сиденья. -- Чем это стесняет тебя? Я тебя спрашиваю?! Ах, да, это "неэлегантно"! Это не "шикарно"! Ты хочешь показаться фатом тем особам, которые ездят на велосипедах! Тебе не подобает иметь вид человека, везущего пакет! Да и прежде всего, я довольно глупо делаю, отпуская тебя одного! Кто знает, куда ты отправляешься? Ты мне расскажешь потом обо всем! А, быть может, ты лжешь?!

Ренн опустил голову, терпеливый, похожий на большое дитя, выслушивающее выговор. Он знал, что самый робкий довод, самое ничтожное сопротивление ожесточит его супругу и сцена тогда никогда не кончится. Она (жена) была сегодня еще в сносном настроении: это был один из ее хороших дней. И он воздержался от реплики.

-- И смотри-ка, чтоб она не испачкалась от колеса! Она сможет также испортиться от трения... Когда будешь складывать ее, выворачивай ее на изнанку! Не теряй веревки, как в прошлый раз... Будь хоть достаточно вежлив, чтобы выслушать меня!

Ренн, смиренный, созерцал безмятежно голубое небо, вдохновляясь этим спокойствием.

-- Чего же ты ждешь еще? Ах! Ты обнимаешь меня! Но я-то не так проста, Ласки?! Довольно! Пди! Не согревайся! Чего же ты ждешь?

Ренн, разыгрывая наиболее верную и осторожную пантомиму, смущенно улыбался в то время, как его большой палец поглаживал указательный, изображая жест, касающийся денег.

-- Денег? Ты будешь пить холодное на сквозняке? Смотри, чтобы тебе не всунули фальшивых денег! Вот пять франков! Ты мне отдашь отчет в них!

Спрятав деньги в портмоне, Ренн снова обнял жену и с серьезным видом (ибо малейшее проявление веселости вызвало бы самые резкие замечания) спустился (не очень быстро!) по лестнице и с той же благоразумной медленностью отправился в сарай за велосипедом. Заботливо укрепляя пелерину на велосипеде, он чувствовал, как взгляд г-жи Ренн фиксирует его с высоты 4-го этажа... И он унес на спине своей этот взгляд, как острую стрелу.

Солнце стояло в зените; белая дорога развертывалась со всей быстротой, подобно ленте механической катушки; маленькие рощицы, домики, поля, тополи--весь пейзаж несся в обратном направлении от Ренна, в каком-то опьянении нажимавшего на педали при виде, как надвигается на него горизонт и увеличиваются в своих размерах откосы и деревья, издали казавшиеся такими маленькими... Велосипед пожирал спуски и брал приступом подъемы; а по ровной дороге он летел. А Ренн насвистывал отрывок бешеного галопа.

Что за славный миг! О, это много, много лучше, чем втаптывать ногами в землю свои заботы и досады повседневной жизни... Он обгонял их, эти заботы, оставлял далеко позади себя... Они могут нестись вскачь: им не догнать его! II он нажимал на педали, весь в облаке пыли. И капли пота падали на дорогу.

Он летел, летел с такой быстротой, что и не заметил, как веревочка, придерживавшая пелерину около сиденья, мало-помалу развязывалась, скрытно, как бы желая сыграть с ним дурную шутку и заставить его пасть под упреками. И в то время, как он без единой мысли в голове, пьяный от животной радости, весь в желании мчаться еще быстрей, рассекал пространство, -- лицемерная веревка распускала свои змеиные спирали; конец повис и угол пелерины опустился мешком... И вдруг, в тот самый миг, когда Ренн победно приветствовал новый километр, пелерина окончательно развязалась и упала на дорогу.

Он не заметил, как упала она, как осталась позади сперва на 10 метров, потом на 100, потом на тысячу... Пелерина, распростертая на земле, осталась лежать там, подобная черному животному, подобная какой-то мертвой вещи...

А Ренн на своем разгруженном теперь и мчавшемся еще быстрее велосипеде в исступлении нажимал на педали.


* * *


Но что за пробуждение! Это было в славном маленьком кабачке, где он потягивал белое вино с содовой водой, добродушно улыбаясь при виде прибитого к стене медного изображения лягушки с необычайно расширенным от жажды ртом; это произошло в момент наивысшего покоя Ренна, созерцавшего с чувством законной гордости свой велосипед, прислоненный к столу: внезапно он почувствовал отсутствие чего-то необходимого.

Но очевидность опередила сознание несчастья.

-- Пелерина!!

Какой крик! Померкла внезапно вселенная: в беседке свистал пронзительный ветер, белое вино потеряло свой вкус, велосипед показывал свою облупившуюся лакировку и свои утомленные шипы, а медная лягушка дьявольски смеялась...

Вся энергия и предприимчивость, которые обычно обнаруживал Ренн, вся его бодрость и нравственная устойчивость ослабели, мигом рушились.

Это возвращение! Этот приезд! Мадам Ренн, одним взглядом констатирующая несчастье... А затем -- поток иеремиад, жалоб и обид и горькой-горькой желчи, казалось, топившей в себе эту маленькую, неистовствующую женщину...

Холодная дрожь пробежала по спине Ренна. Он уплатил, вскочил на велосипед и, затаив страх в пятках, пустился в обратном направлении по дороге, на которой только что одержал столь блестящую победу.

Он встретил тележку мясника, несколько поодаль -- толстую женщину, потом--цыганскую повозку, которой управлял какой-то тип с всклокоченной шевелюрой, остановивший на нем свой блестящий, веселый, но вместе и беспокойный взгляд. Ренн хотел-было спросить его, не видел ли он по дороге пелерины, но ему помешало сделать это человеческое чувство уважения, а, быть может, и смутное подозрение, что цыган поднял ее и спрятал под кучей ребятишек, писк которых доносился из повозки.

Он еще сохранял, впрочем, надежду; но не было уже того страха пред женой, который так тревожил его до этого . момента: сейчас он готовил ей глухое и грозное восстание. А к этому примешался сарказм: "зимнюю пелерину -- весной! При солнцепеке, способном испечь яйцо!.."

Хорошо! Черт возьми! Пусть она будет потеряна, пусть будет украдена!.. В конце концов, он немножко посмеется...

Но в тот же миг он вспомнил беспокойные глаза цыгана. Это он, черт возьми, этот цыган нашел ее! Это было видно по его испытующему взгляду, брошенному им на велосипедиста... Теперь Ренн был убежден в этом!

Что делать? Броситься в погоню за ним, потребовать, чтобы он показал свое имущество, схватить его за горло?! А если это не он?

Раздражение его против злополучной пелерины, досада от сознания, что он обворован, исчезали. Веселость, которую он пытался тотчас же прогнать, веселость, подобной которой никогда не испытывал, охватила его, душила спазмами его горло, толкала его кататься по траве во рву...

В этом припадке нелепой радости, охватившей его, точно клещами, прорвалась жажда отмщения за годы гнета. И м-м Ренн не казалась ему уж более страшной, а только комичной...

О, конечно же, он посмеется ей в лицо! Теперь она уж не будет преследовать его со своим четырехфутовым покрывалом в прекрасную, теплую погоду!..

Но тотчас ясе он снова предался размышлениям, занятый практическими соображениями: если она заставила его взять пелерину, то это было сделано необдуманно, но сердечно... Она была, впрочем, еще совсем нова, эта пелерина.

И она стоила двадцать девять франков! Было бы слишком глупо потерять ее...


* * *


-- Твоя... твоя... твоя пелерина! -- вскричала сдавленным голосом м-м Ренн.

-- Ах, моя пелерина, -- возразил он небрежно. -- Мне было слишком жарко. Она меня стесняла, и я ее... продал...

-- Как? -- вскричала маленькая, медузоподобная женщина, внимательно вглядываясь в выражение его глаз, с целью определить, не обозначает ли его спокойствие того тихого сумасшествия, внезапные проявления которого так опасны,

Он вынул из кармана тридцать пять франков и протянул их жене:

-- Вот! Я сделал недурное дело: шесть франков прибыли! Ты сможешь купить себе маленький подарок.

Она осталась обезоруженной, хотя и недоверчивой и угрожающей.

-- Но кому же, кому продал ты ее?

-- Кабатчику, который страдает тяжелым бронхитом. Он смотрел на нее таким завистливым взглядом, кашлял. Словом, мы с ним потолковали, ты понимаешь...

И в упоении от собственного коварства он верил, что это не было слишком дорого -- заплатить тридцать пять франков, которые он хранил вот уж три месяца в своем тайнике, каждую минуту дрожа при мысли, что она их обнаружит: и свободный теперь от этой опасности, он чувствовал себя еще лучше от сознания, что впредь не будет уж страдать от ненавистной пелерины... Но м-м Ренн заявила положительно:

-- Завтра, мой милый, я куплю тебе такую же!


----------------------------------------------------------------------------------------------


Источник текста: журнал "Вестник иностранной литературы", No 1, 1912.