# Из книги "Воспоминания о русских художниках. Абрамцевский художественный кружок"

Всеволод Саввич Мамонтов

## ВАЛЕНТИН СЕРОВ В ВОСПОМИНАНИЯХ, ДНЕВНИКАХ И ПЕРЕПИСКЕ СОВРЕМЕННИКОВ


## 1


## В. С. МАМОНТОВ


Всеволод Саввич Мамонтов (1870--1951), младший сын С. И. и Е. Г. Мамонтовых, директор правления Московско-Ярославско-Архангельской железной дороги в 90-х гг., затем профессиональный охотник, управляющий конным заводом, бракер лошадей, сотрудник милиции; в последние годы жизни служащий Музея-усадьбы Абрамцево. По словам хорошо его знавшего Н. П. Пахомова, В. С. Мамонтов "был донельзя прост в обращении с людьми самыми разнообразными, покоряя их своим внимательным отношением, мягкостью и свойственным ему одному тонким юмором" (Н. П. Пахомов. Портреты гончатников.-- "Охотничьи просторы". Альманах. Кн. 10. М., 1958, стр. 159).

В нескольких написанных В. С. Мамонтовым статьях и работах он рассказал о культурно-просветительной деятельности своего отца: "Репин и семья Мамонтовых".-- "Художественное наследство". Т. 2, стр. 37--50; "Воспоминания о русских художниках. Абрамцевский художественный кружок". Изд. 2. М., 1951; "Частная опера С. И. Мамонтова" (не издано; отдел рукописей ГЦТМ); "Словарь псового охотника" (не издано; Музей-усадьба Абрамцево).

Первую часть настоящего раздела составляет отрывок из книги В. С. Мамонтова "Воспоминания о русских художниках. Абрамцевский художественный кружок". Изд. 2-е. М., 1951, стр. 55--68. Во второй части собраны упоминания о Серове, встречающиеся в дневниковых записях, письмах и беседах Мамонтовых. Часть их не издана и обнаружена в документах, находящихся в различных архивохранилищах.


## Из книги "Воспоминания о русских художниках. Абрамцевский художественный кружок".


...С каким-то особым душевным трепетом перехожу к воспоминаниям о младшем поколении выдающихся друзей-художников, о В. А. Серове, М. А. Врубеле и К. А. Коровине. Они ведь были почти моими сверстниками. Они были на "ты" уже не с отцом, а с нами. К каждому из них еще живы в сердце моем нежные чувства дружбы и глубокого преклонения перед их яркими талантами. Как-то боязно касаться их памяти, тревожить их образы при ясном сознании своего бессилия очертить, как того бы хотелось, их исключительно одаренные натуры.

Валентина Александровича Серова в нашей семье все звали Антоном, да и не только все мы домашние, но и родственники наши и близкие друзья. Как и когда родилось это имя "Антон" -- я не помню. В дом наш Серов появился "Тошей", и затем уже Тошу перекрестили Антошей -- Антоном. Любопытно подчеркнуть, что сам Серов никогда не протестовал против этого нового имени, и как будто даже любил его, по крайней мере, в память его одного из своих сыновей назвал Антоном.

Первое мое воспоминание о Серове рисует мне его толстым, мешковатым мальчиком лет 10--11, в черной курточке, на которой ярко белеет чистый, выправленный наружу отложной воротничок. Затем вижу его уже учеником 1-й московской классической прогимназии, куда в это время собирались определить моего старшего брата Сергея. Припоминаются первые рассказы приготовишки-гимназиста Серова, уже тогда, в свои отроческие годы, ярко и образно передававшего свои впечатления.

Если Остроухова можно было считать в нашем доме своим человеком, то Серов, попавший к нам в семью почти ребенком, всю свою жизнь был для нас как родной. Недаром он, будучи особенно привязан к моей матери, неоднократно говаривал, что любит ее не меньше своей родной матери1. Близко дружен был Антон не только с членами нашей семьи, но и с большинством наших многочисленных двоюродных братьев и сестер, с которыми он был с детства на "ты" и сохранил эти близкие отношения до конца своей жизни.

На вид всегда задумчивый, хмурый и суровый, Серов скрывал под этим своим как будто напускным видом редкую живость и веселость нрава. Между тем эта внешняя мрачность никогда не покидала его, и все свои остроумные и меткие словечки и неподражаемые шутки он отпускал с невозмутимым, неизменно спокойным, хмурым видом.

Я не помню подробностей того, когда и при каких обстоятельствах Серов, вскоре после покинутого им первого класса гимназии в Москве, переселившийся со своей матерью в Петербург, снова появился в Москве -- у меня осталось чувство, будто он постоянно проживал у нас. Все, какие ни возьми, наши мальчишеские подвиги неразрывно связаны с Антоном. Когда в одну из абрамцевских2 зим мы все поголовно увлекались катаньем с гор на лыжах, да еще с каких крутых гор-то -- теперь на них глядеть страшно,-- Антон, конечно, был в первых рядах наших, а на устроенных на масленице состязаниях в этом спорте занял первое место. Вернувшись после этого своего триумфа домой, Серов тут же вечером сгоряча нарисовал в большом абрамцевском альбоме превосходные карикатурные портреты всех участников состязаний, замечательно уловив сходство каждого.

Одной весной у нас в Абрамцеве возникла новая увлекательная, но и рискованная забава -- катанье по речке Воре на льдинах во время ледохода. Стоя на мосту через Ворю, мы поджидали подплывавшую под него подходящую по величине льдину, спрыгивали на эту льдину и плыли по ней вниз по быстрому течению версты две от того места, откуда Воря после впадения в нее речушки Яснушки становится более широкой. Не доплывая до Яснушки, мы ловили руками ветви густо растущих по берегам Вори ольх, притягивались к берегу и соскакивали со льдины на берег. Один раз эта легкомысленная забава чуть не кончилась серьезной катастрофой. Брат Сергей и Антон -- оба наших коновода -- вместе спрыгнули с моста на льдину, оказавшуюся уже совсем рыхлой, так что оба они моментально провалились сквозь нее. Хорошо, что глубина Вори в этом месте оказалась не столь велика, и Сергей сразу встал ногами на дно. Бедняга же Антон из-за своего малого роста окунулся с головой и, только повиснув на плечах Сергея, мог выбраться невредимым на берег. После этого случая катанье наше на льдинах было властью родительской прекращено, по крайней мере, я не помню, чтобы оно возобновилось следующей весной.

Серов страстно любил лошадь -- этот венец создания, по словам арабов. При всяком удобном случае рисовал он ее с натуры, а нет -- так из головы. Любя лошадь всем сердцем, он всесторонне "чувствовал" ее, почему на всех его рисунках и картинах она так прекрасно, безукоризненно изображена. Часто Антон устраивал себе особое забавное удовольствие: возьмет, бывало, лист бумаги, карандаш и заставляет поочередно каждого из присутствующих нарисовать лошадь в каком тот желает виде и положении. Некоторых он ставил в тупик своей просьбой, и рисунки получались у большинства невероятные, а Антон, бывало, радуется и от всей души хохочет3.

В верховой езде Серов был нашим неизменным спутником, а в начале и руководителем. Чаще всего ездил он на Узелке, маленьком, шустром и нарядном жеребчике, очень подходившем ему по росту. Сохранился отличный фотографический снимок Антона верхом: героем, подбоченясь, сидит он в полосатом жокейском пиджачишке на любимом своем Узелке. Отец4 как-то привез из Англии каждому из нас, мальчиков, и Антону, конечно, в том числе, по фланелевому жокейскому полосатому пиджаку, причем каждому своего цвета: у Серова он был белый с синими полосами.

Трогательно дружил он с моими сестрами, которые были много моложе его и при этом удивительно добродушно переносил всячески их проказы. А они чего только не вытворяли со своим другом Антоном. Только, бывало, усядется он спокойно на большом диване, -- а при своем маленьком росте он не доставал ногами до полу, девочки тут как тут, налетают на него бурей, хватают его за висящие ноги, задирают их кверху и опрокидывают Антона на спину... А то пристанут к нему: "Антон, Антон, покажи руки". Надо сказать, что у Серова была очень оригинальная кисть руки, в особенности забавна она была при взгляде на вертикально поставленную ладонь: небольшая, широкая, с непомерно короткими пальцами. Так пристанут девочки, что Антон в конце концов, чтобы отвязаться от них, молча протягивает им руку ладонью к ним и сам с ними весело смеется.

На почве этой дружбы и явилась на свет знаменитая серовская "Девочка с персиками", один из перлов русской портретной живописи. Только благодаря своей дружбе удалось Серову уговорить мою сестру Веру позировать ему. Двенадцатилетнюю, жизнерадостную бойкую девочку в летний погожий день так и тянет на волю, побегать, пошалить. А тут сиди в комнате за столом, да еще поменьше шевелись. Эта работа Серова потребовала много сеансов, пришлось сестре долго позировать для нее. Да Антон и сам признавал медленность своей работы, очень этим мучился и впоследствии говорил сестре, что он ее неоплатный должник5.

Одним из сильных увлечений Серова были всякие дикие звери. Часами просиживал он в зоологическом саду перед клетками хищников, внимательно изучая их позы, движения, повадки. Ну и рисовал же он зато зверей с исключительным, проникновенным мастерством. Серия рисунков Серова к басням Крылова -- это яркий образец вдохновенного изображения зверей, птиц и животных... Изучив досконально обличив и характер зверей, Серов убежденно утверждал, что всякий человек непременно напоминает какое-нибудь животное6. Для доказательства этого своего утверждения он однажды устроил в нашем московском доме любопытное зрелище. Среди многочисленных, не помню по какому случаю собравшихся гостей, Серов выбрал несколько подходящих ему и с ними демонстрировал "зверинец", причем сам он изображал хозяина этого зверинца. Поочередно выводил он на показ публике своих "зверей", среди коих M. A. Врубель был каменным бараном, причем Серов обязательно давал соответствующее объяснение. Почему-то из всего этого состава серовского зверинца мне особенно запомнился северный олень. Хозяин зверинца громогласно объявляет: "Северный олень, совершенно ручной, живет на севере, сена не ест", и выводит при этом К. И. Осипова, друга нашего детства. Северный олень стоит, уныло глядя на публику. И только, когда Серов поднес ему к носу клочок сена, мрачно качает отрицательно головой. В заключение показа своего зверинца сам Антон преобразился во льва. На четвереньках, энергичными упругими звериными прыжками, помахивая косматой головой, выскочил он на сцену, и весь дом огласился мощным, угрожающим, победоносным ревом царя зверей. Прочно засел у меня в памяти красочный рассказ Серова о его работе над двумя портретами, написанными им в совершенно различных условиях.

Еще малоизвестным художником писал он в Москве портрет А. И. Абрикосова, основателя известной кондитерской фабрики под фирмой "А. И. Абрикосов и Сыновья", человека уже преклонных лет7. Сеансы начинались с утра, поэтому Серов к 10 часам утра являлся на дом к Абрикосову и начинал свою работу. В 12 часов аккуратно приходили звать Алексея Ивановича завтракать. Старик сейчас же поднимался с места, просил Серова подождать немного и удалялся. Минут через 30--40 он возвращался и, как ни в чем не бывало, продолжал позировать, ковыряя зубы зубочисткой. Рассказывая это, Серов сам усаживался в кресло, принимал важную позу надутого Абрикосова и изображая, как тот, пресыщенный завтраком, сонными глазами глядел на художника. Затем он, не выдерживая, вскакивал и, болезненно переживая старую обиду, жаловался на хамское отношение московского купца к художнику8.

Второй портрет Серов, в те времена уже общепризнанный мастер, писал с самого царя Александра III в Петербурге. С неумолимой точностью он должен был являться к назначенному часу в Аничков дворец, где царь ему позировал, уделяя на сеанс не более 20 минут времени. Один раз Серов, явившийся, как то требовалось, к указанному часу, не застал царя во дворце и ему было предложено обождать немного в одной из комнат, окна которой выходили во двор. Ждать долго не пришлось. Скоро во дворе раздались резкие звуки трубного сигнала. Серов бросился кокну и видит: выбегающие из караульного помещения солдаты с молниеносной быстротой строятся в ряды для встречи царя. Тут же на полной рыси влетает во двор пара взмыленных рысаков, как вкопанная, останавливается у подъезда дворца и из саней, подхваченная под руки выскочившими из дворца служителями, медленно поднимается высокая громоздкая фигура Александра III.

"Я почувствовал себя в Вавилоне или в древней Ассирии", кончал свой рассказ Серов: "Ни дать, ни взять Навуходоносор какой-то -- даже холодок у меня по спине пробежал..."9

Из художников-сверстников Серов ближе прочих был дружен с Константином Коровиным, талант которого он очень высоко ценил. После ухода из-за женитьбы из мастерской, в которой он работал совместно с Остроуховым, Серов около года работал вместе с Коровиным в мастерской на Ленивке10. Там, между прочим, написан им находящийся в Третьяковской галерее портрет Константина Коровина в жилете, полулежащего на диване.

Странно было видеть тесную дружбу этих двух художников, столь различных по характеру, по привычкам и по образу жизни. Серов, неизменно аккуратно одетый, тщательно причесанный, был всегда обаятелен и на вид угрюмо-серьезен, а Коровин отличался непостоянством, в достаточной степени легкомыслием, мало приятной "художественной" небрежностью в костюме. "Паж времен Медичисов" -- прозвал его Серов за вечно торчащую у него между жилетом и брюками белую рубашку. Серов был выдержанного, стойкого характера и очень определенного образа мыслей, Коровин же метался, как былинка по ветру: сегодня он на похоронах Баумана в 1905 году под впечатлением увлекательного подъема масс дает сто рублей в кассу революционеров11, а завтра с излишней почтительностью заискивает перед директором императорских театров.

Никогда не забуду характерной для обоих друзей сцены, свидетелем которой я был. В 1907 году от всех служащих казенных учреждений отбирали подписку -- обязательство не состоять членом противоправительственных политических партий. Серов и Коровин в это время были профессорами Школы живописи, ваяния и зодчества, где им и было предложено дать эту подписку. Серов наотрез отказался, несмотря на то, что за этот отказ ему грозило увольнение со службы. Коровин, безропотно подписавший обязательство, всячески уговаривал и упрашивал друга последовать его примеру. "Ну, Тоша, милый! Голубчик! -- жалостливым слезливым голосом умолял он Серова. -- Ну, не ходи в пасть ко льву -- подпиши эту прокламацию. Черт с ней! Ну, что тебе стоит. Подмахни, не упрямься". Никакие увещания, никакие слезы не подействовали -- Серов остался непреклонен, подписи не дал и со школой расстался12.

А как талантливы, всесторонне талантливы были оба. Когда в хорошем расположении духа сойдутся они, бывало, конца-края нет их остроумным шуткам, блестящим рассказам, метким имитациям. Сколько веселых часов провели мы с ними в столовой нашего московского дома, где находилось небольшое выпуклое зеркало, до неузнаваемости искажавшее черты смотревшего в него лица. Серов и Коровин наперерыв начинали изображать различные типы. Особенно ярко запомнился мне "московский извозчик" Серова и "доктор" Коровина. "Прокатайте, барин, гривенничек",-- хрипел первый... "Да, есть маленькое затверденьице-с",-- цедил снисходительно сквозь зубы второй.

Удивительно, что выросший в семье композиторов, сам от природы очень музыкальный, обладавший на редкость тонким слухом, Серов не играл ни на каком инструменте, даже на фортепиано. Единственный музыкальный инструмент, что я помню в его руках, это бубен, настоящий испанский бубен, на котором он в период нашего общего увлечения оперой "Кармен" неподражаемо сопровождал исполняемый мной на фортепиано антракт перед четвертым актом этой оперы.

В спектаклях нашего дома Серов, если только он в это время жил в Москве или Абрамцеве, всегда принимал самое деятельное участие и в каждой порученной ему роли создавал интересную, характерную фигуру. В первый раз на сцене выступил он со всеми нами, детьми, в 1881 году, в пьесе отца моего "Иосиф", написанной на библейский сюжет13. Шестнадцатилетним мальчиком -- взрослым среди нас -- он играл роль измаильтянского купца, покупающего Иосифа в пустыне у его братьев. Из всего исполнения Серовым этой роли ярко сохранился у меня в памяти его жест в сцене разговора -- торга купца с братьями -- я играл старшего брата Рувима, предлагающего купцу купить в рабы Иосифа. "Рабов не нужно мне -- вся черная ватага", -- блистая белыми зубами, произносил он высокомерным тоном, превращенный гримом в смуглого брюнета-араба, и при этом он указывал большим пальцем левой руки на стоящую сзади него толпу своих чернокожих рабов...

Главной же специальностью и любимым делом Серова в этих наших спектаклях были закулисные звуки. Неподражаемо, изумительно ржал он конем, вздыбившимся под ханом Намыком и выбившим его из седла в "Черном тюрбане". Трогательно в этой же пьесе ворковал он голубком в сцене монолога томящейся в гареме хана Намыка несчастной Фатимы14... В трагедии отца "Царь Саул" Антон из-за кулис кричал Голиафом, вызывающим на единоборство кого-нибудь из еврейского войска. Оригинально воспроизводил он речь великана: кончая каждую фразу, он тут же изображал и горное эхо, повторяющее последние слова каждой строчки.

В "Женитьбе" Гоголя Антон играл моряка Жевакина, одного из женихов15, и вместе с тем ни за что не уступал другому закулисную ренлику извозчика, а изображать извозчика он всегда как-то особенно любил, о чем я уже поминал раньше. Только что уйдя со сцены за кулисы, Антон опрометью выскакивал наружу и кругом обегал поленовский дом в Абрамцеве, где летом шла "Женитьба", и там, снаружи, присев почему-то на корточки, ожидал прыжка Подколесина из окна, чтобы сказать буквально пять слов реплики извозчика.

Нельзя сказать, чтобы Серов очень охотно соглашался принимать участие в наших спектаклях, приходилось сильно его раскачивать и уговаривать. Приходилось нажимать на него даже отцу, но, раз взявшись за дело, он уж весь целиком отдавался ему16.

С трудом поддаваясь уговорам принять участие в спектаклях, Антон сам рвался в бой, как только дело доходило до костюмированных вечеров. Тут он всегда раскрывал свою богатую фантазию. Ярким воспоминанием остался в памяти показанный им игрушечный зайчик. На специально сооруженной для этого его трюка тележке-платформе сидел на стульчике Антон в белом меховом одеянии и в маске зайца с длинными ушами. Перед ним на скамеечке стоял барабан, по которому он бил палочками в такт вращающимся колесам. Вез все это сооружение один из моих двоюродных братьев, одетый маленькой девочкой. Успех этой презабавной шутки Антона был колоссален, хохот кругом него стоял несмолкаемый17.

В 1889 году Серов женился и, оказавшись ревностным семьянином, уже много реже бывал у нас.

Отдавшись целиком своей домашней жизни, Серов навсегда сохранил с нашей семьей свои тесные дружеские отношения и трогательную любовь к моей матери, неизменно высказывавшуюся им в трудные дни ее жизни.


## КОММЕНТАРИИ


1 Елизавета Григорьевна Мамонтова (1847--1908), урожденная Сапожникова, оказала большое благотворное влияние на молодого Серова и занимала немалое место как в его жизни, так и в жизни других членов Абрамцевского кружка.

Высказывания о ней М. М. Антокольского, М. В. Нестерова, И. С. Остроухова, В. Д. Поленова и самого Серова см. Серова, стр. 205, 206. В том же издании на стр. 80--86 см. характеристику, которую В. С. Серова дает Е. Г. Мамонтовой и С. И. Мамонтову, а также роли их и Абрамцева в жизни молодого Серова.

В 1887 г. Серов исполнил углем и карандашом портрет Е. Г. Мамонтовой (ГТГ).

2 Имение Мамонтовых Абрамцево находится в пятидесяти семи километрах от Москвы по Ярославской железной дороге. В 70--90-х гг. Абрамцево являлось своеобразным центром культурной и художественной жизни. Гостеприимство хозяев, а также творческая атмосфера, царившая здесь, привлекали многих выдающихся деятелей изобразительного искусства. В Абрамцеве был создан ряд шедевров русской живописи, и среди них "Девочка с персиками" Серова.

В настоящее время в Абрамцеве располагается Музей-усадьба Министерства культуры СССР.

3 Подобные "конкурсы" Серов проводил и позднее. Об одном из них см. т. 1 настоящего изд., стр. 212, 213, и прим. 18, стр. 219.

4 Савва Иванович Мамонтов (1841--1918) -- Видный промышленник и железнодорожный деятель прошлого столетия, построивший Ярославскую и Донецкую железные дороги. Однако общественное значение Мамонтова больше определяется тем, что он сделал для процветания русского искусства.

Творчество многих выдающихся художников, скульпторов, артистов -- Антокольского, В. Васнецова, Врубеля, Головина, К. Коровина, Нестерова, Остроухова, В. и Е. Поленовых, Репина, Серова, Станиславского, Шаляпина и других -- тесно связано с культурно-просветительской деятельностью Мамонтова. Участие в различных его начинаниях помогло им раскрыть и развить свое дарование. Недаром М. Горький говорил о Мамонтове, что он "хорошо чувствовал талантливых людей, всю жизнь прожил среди них, многих таких, как Федор Шаляпин, Врубель, Виктор Васнецов,-- и не только этих -- поставил на ноги, да и сам был исключительно, завидно даровит" (М. Горький. Собрание сочинений в тридцати томах. Т. 17. М., 1952, стр. 78).

В 1885 г. в Москве открылась Частная опера Мамонтова. Это было знаменательное событие в истории русского театра. А. В. Луначарский писал впоследствии: "...Частная опера с Шаляпиным во главе заставила оцепенелый Большой театр встряхнуться" (А. Луначарский. О театре и драматургии. Т. 1. М., 1958, стр. 366). Постановки Частной оперы были настолько высокохудожественны, что когда Мамонтов оказался не у дел, дирекция императорских театров возымела мысль пригласить его в качестве "советчика или консультанта по постановке опер". "Мамонтов,-- записал в своем дневнике В. А. Теляковский 1 марта 1906 г.,-- обещал принять участие и много говорил со мной по поводу сценической неподготовленности наших артистов и режиссеров. Мамонтов без сомнения мог бы принести пользу оперному делу" (не издано; отдел рукописей ГЦТМ). Однако из этого ничего не вышло.

Мамонтов был настолько известен в культурных кругах России, что в одном романе, посвященном эпохе 90-х гг. и вышедшем еще при жизни Мамонтова, ему давалась такая характеристика: "...один из замечательнейших русских людей. Мы, люди искусства, должны ему заживо памятник поставить. Миллионер, железнодорожник и, кругом, артист. Оперу держит, картины пишет, стихи сочиняет, бюсты ваяет, баритоном поет, Цукки танцы показывал, Шаляпина открыл и на ноги поставил, Васнецова в люди вывел, Косте Коровину дорогу расчистил, теперь с Врубелем возится, как мать с новорожденным... Куда ни двинь его в искусстве, с какой стороны ни тронь, во всем знаток и работник, да не как-нибудь там по-дилетантски, но -- en maître! {как мастер (франц.).} A при всем том, знаете, какое художественное дело -- его любимое и известное? Гончарная мастерская в селе Абрамцеве. Да-с! Вот вам и не боги горшки обжигают! Он там с Якунчиковой таких чудес налепил, что на всю Россию примером и подражанием отдадутся. Новое искусство нашли" (Александр Амфитеатров. Девятидесятники. Т. 1. СПб., 1910, стр. 134).

О духовном облике этого выдающегося человека дает некоторое представление его письмо от 16 июня 1890 г. к сыну А. С. Мамонтову, тогда только что закончившему учение и приступившему к работе: "...Самое главное, к чему нам всем в жизни надо привыкать,-- это к труду, каков бы он ни был. Раз у человека есть работа и он сознательно без отвиливания исполняет ее горячо, он имеет право на уважение других, а следовательно, и на радость в жизни" (не издано; ЦГАЛИ).

По признанию В. С. Серовой, Мамонтов "сумел приковать к себе Валентина Александровича крепкими узами" (Серова, стр. 82). Сам Серов мог бы сказать о Мамонтове словами Репина: "Я люблю с ним советоваться, он ведь чуткий человек -- артист и умница!" (письмо И. Е. Репина от 4 мая 1892 г.-- Серов. Переписка, стр. 330). Аналогичные выражения симпатии и сердечной дружбы встречаются и в переписке В. Васнецова, Поленова, Коровина и других. Недаром, когда осенью 1899 г. Мамонтов (тогда он занимал пост председателя правления Московско-Ярославско-Архангельской ж. д.) был объявлен банкротом и арестован, это событие взволновало его друзей-художников. 9 апреля 1900 г. они написали ему адрес, в котором, в частности, были такие строки: "Мы, художники, для которых без великого искусства нет жизни, провозглашаем тебе честь и славу за все хорошее, внесенное тобой в родное искусство, и крепко жмем тебе руку" ("Художественное наследство". Т. 2, стр. 56). Серов, в то время писавший портрет Николая II, высказал царю от имени художников сожаление об аресте Мамонтова (см. т. 2 настоящего изд., прим. 1, стр. 295). Суд, состоявшийся летом 1900 г., оправдал Мамонтова.

В дальнейшем он отошел от общественной деятельности, но с большим вниманием и интересом продолжал следить за искусством. Подробнее о С. И. Мамонтове см. Серова, стр. 81, 82, 197--204.

6 Вера Саввишна Мамонтова (1875--1907), в замужестве Самарина. Послужила моделью для картины Серова "Девочка с персиками".

Это произведение, созданное летом 1887 г., Серов послал в декабре следующего года на конкурс МОЛХ и получил за него единственную премию, присуждавшуюся за портрет (подробнее о конкурсе см. т. 1 настоящего изд., стр. 116, и прим. 17, стр. 127).

Тогдашняя печать хотя и отмечала портрет В. С. Мамонтовой, однако не сумела его понять и оценить в должной мере. Когда еще проводился конкурс, один московский критик высказал следующее суждение: "Едва ли можно выдавать что-нибудь кроме поощрений за картины, обличающие несомненный талант, но обнаруживающие в то же время технические ошибки, так сказать, ошибки орфографии. Поощрения относятся, разумеется, к таланту, а отсутствие премии должно быть поставлено художником в зачет орфографической ошибки. Такую же ошибку в орфографии, в данном случае -- в воздушной перспективе, делает <...> художник, изобразивший девочку в розовом платье, сидящую в комнате спиной к окну, за столом, покрытым белой скатертью. Картина эта очень талантлива. Рефлекс света, падающего сзади, из окна, на белую скатерть и отражающийся на лице девочки, это очень трудная техническая задача, которую поставил себе и отлично преодолел автор. Картина его вполне заслуживала бы премии. Но, к сожалению, он совершенно упустил из виду перспективу и поставил между спиной девочки и окном несколько кресел и ломберный стол, которые не могут поместиться в отведенном для них пространстве. Ошибка в том, что дверь в другую комнату, помещенную с правой стороны девочки, является слишком узкой полосой. Художнику стоило бы только расширить отверстие этой дверной арки, и перспектива получилась бы сама собою" (<С. В. Флеров>. На премию.-- "Московские ведомости", 1888, 10 декабря, No 342). Не были лишены критических замечаний и отзывы других газет, признававших, впрочем, "даровитость" художника (А. К<уреп>ин. Московский фельетон,-- "Новое время", 1888, 17 декабря, No 4600; В. С<изо>в. Конкурс в Обществе любителей художеств.-- "Русские ведомости", 1888, 17 декабря, No 347).

Если критики позволяли себе высказывать советы и замечания Серову, то тонкие знатоки и мастера искусства были в восторге от этого полотна (М. В. Нестеров, И. Э. Грабарь, П. М. Третьяков, А. Я. Головин и др.). Их высказывания, а также отрывки из газетных рецензий см. Серова, стр. 248--251. См. также т. 2 настоящего изд., стр. 379.

6 Такое же мнение Серова приводит в своих воспоминаниях С. С. Голоушев (т. 2 настоящего изд., стр. 17, 18).

7 Алексей Иванович Абрикосов (1824--1904) -- основатель и владелец конфетно-кондитерской фирмы, имевшей "трехмиллионный оборот" ("Новости дня", 1904, 3 февраля, No7421).

В 1895 г. Серов писал, но не окончил его портрет (ныне в ГИМ).

8 Об этой же истории с Абрикосовым рассказывает в своих воспоминаниях Н. П. Ульянов (т. 2 настоящего изд. стр. 166).

9 Серов исполнил три портрета Александра III: групповой портрет Александра III с семьей (1892--1895), так называемый датский портрет (1899), и портрет царя на маневрах с рапортом в руках (1900). Прижизненным является только первый из них; очевидно, при его создании Серову и пришлось наблюдать упомянутую сцену.

В воспоминаниях И. Э. Грабаря и В. Д. Дервиза (т. 1 настоящего изд., стр. 526 и 208, 209) также рассказывается о впечатлениях Серова от встреч с Александром III, но в ином плане.

10 Об этой мастерской на Ленивке Н. А. Бруни, товарищ Серова по Академии, писал П. П. Чистякову 8 декабря 1886 г.: "...Днем я работал, вечером пошел в концерт -- Девятая симфония Бетховена. Какая это чудная музыка! Там я встретил В. Д. Поленова, Серова, Остроухова, Мамонтова и многих других еще молодых художников и музыкантов <...> Серов и другие молодые художники звали рисовать с ними. Они наняли чудесную громадную мастерскую Вл. Маковского, там они пишут с натуры и устроили вечернее рисование с натуры. Так радушно приняли они меня в свой круг, спасибо им. Приходят к ним Суриков и В. Дмитриевич Поленов и Вл. Маковский и вот из молодых Серов, Мамонтов, Остроухов, Третьяков да и я. Я говорил с ними. Вот бы Павлу Петровичу приехать, погостить к нам, да поучил бы и научил нас -- были их слова. Начало положено и хорошее. Познакомлюсь поближе, напишу вам. Серова видел еще только в концерте, он на эти дни отправился к матери в деревню под Москвой" (Чистяков, стр. 205, 206).

В. С. Мамонтов ошибается: в мастерской на Ленивке К. Коровин не работал. По-видимому, он имеет в виду мастерскую Червенко, где и был написан знаменитый портрет К. Коровина (см. т. 1 настоящего изд., стр. 308).

Предыдущая фраза В. С. Мамонтова несколько неточна. Ее можно понять так, что из-за женитьбы Серова расстроилось его "рабочее сожительство" с Остроуховым. Однако в другом месте своих воспоминаний В. С. Мамонтов уточняет, что произошло это из-за женитьбы Остроухова (В. С. Мамонтов. Воспоминания о русских художниках. Абрамцевский художественный кружок. Изд. 2. М., 1951, стр. 51, 52).

11 В газете "Новая жизнь", издававшейся в 1905 г. М. Горьким, было помещено сообщение о том, что "Московский комитет РСДРП получил пожертвование на памятник <...> Борцам за свободу от Коровина, Васнецова 300 руб." ("Новая жизнь", 1905, 28 октября, No 2.-- Об этом же поступке Коровина было напечатано в газете "Русские ведомости", 1905, 26 декабря, No 281).

12 В личном деле преподавателя Училища живописи К. А. Коровина имеется текст присяги, им подписанный. Очевидно, это и есть тот самый документ, о котором упоминает Мамонтов. Вот некоторые строки из этого верноподданнического обязательства: "...стараться споспешествовать все, что к его императорского величества верной службе и пользе государственной во всяких случаях касаться может; о ущербе же его величества интереса, вреде и убытке, как скоро о том уведаю, не токмо благовременно объявлять, но и всякими мерами отвращать и не допущать тщатися..." (не издано; ЦГАЛИ).

В деле Серова такой подписки нет.

Причина ухода Серова из училища была совершенно иной, чем ее указывает Мамонтов (см. т. 1 настоящего изд., стр. 42, и прим. 67, стр. 87).

13 В своей статье "Репин и семья Мамонтовых" В. С. Мамонтов, исправляя допущенную им здесь неточность, уже говорит об участии Серова в спектаклях в доме Мамонтовых с 1879 г. ("Художественное наследство". Т. 2, стр. 38).

14 О спектакле "Черный тюрбан" в 1884 г. упоминается также в дневниковой записи С. И. Мамонтова (см. т. 1 настоящего изд., стр. 149).

15 Журналист С. П. Спиро, один из участников Мамонтовского художественного кружка, писал впоследствии: "Обыкновенно при распределении ролей в "Женитьбе", когда дело дойдет до Жевакина, вспоминают, что у него, по выражению Кочкарева, "нота петушья", и ищут по этой примете подходящего исполнителя. Вспомнив эту примету, все сразу решили, что эту роль должен играть никто иной, как "Антон" Серов. И он играл ее, вызывая неудержимый хохот не только на спектакле, но и на всех репетициях" (С. С. <С. П. Спиро>. Мамонтовский кружок.-- "Столица и усадьба", 1914, No 23, 1 декабря, стр. 6).

16 В письме Валентины Семеновны Серовой к сестре А. С. Симонович, относящемся, по-видимому, к 1880 г., имеются следующие примечательные строки о пятнадцатилетнем сыне: "Скажи Тошке, что Вока Мамонтов по отъезде его плакал очень горько. Мамонтова от души смеялась над тем, что Тоша продолжает ржать и в Питере. Софья Семеновна <Коль> откуда-то узнала, что молодой Серов имел большой успех у Мамонтовых на домашних спектаклях!! Вот как составляется быстро слава!> (Серова, стр. 126).

Серов как актер известен только по своему участию в домашних спекталях Мамонтовых. Однако и в позднейшие годы театр продолжал интересовать Серова, и он, хотя нерегулярно, занимался декорационным оформлением и костюмами для различных спектаклей. К "Юдифи", например, Серов писал эскизы декораций и костюмов для Частной оперы (постановка 1898 г.), для императорских театров (постановки 1889 и 1908 гг.), для антрепризы С. П. Дягилева в Париже, делал эскизы костюмов для постановки в 80-х гг. "Руслана и Людмилы" на сцене Частной оперы, писал эскизы декораций и костюмов к постановке "Демона" П. И. Бларамберга в Московской консерватории в 1908 г., для спектакля "Шехеразада" в Париже в 1910 г. Серов исполнил занавес. Об интересе Серова к декорационному искусству свидетельствует и тот факт, что в 1902 г. в Петербурге он вместе с другими художниками -- Куинджи, Бакстом, А. Бенуа, Грабарем, Лансере, Рерихом -- слушал в Обществе поощрения художников доклад Ю. Э. Озаровского "Художественные условия театральных постановок" ("Новости и биржевая газета", 1902, 3 ноября, No 303). Незадолго до смерти Серов заинтересовался постановкой "Гамлета" в Московском Художественном театре, бывая там на репетициях неоднократно.

17 Об этой шутке Серова рассказывает также в своих "Кратких воспоминаниях о Савве Ивановиче Мамонтове" Н. К Рукавишников (не издано; отдел рукописей ЛБ).