# Воспоминания о В. А. Серове

Сергей Саввич Мамонтов

(Речь С. С. Мамонтова на вечере памяти В. А. Серова).

## ВАЛЕНТИН СЕРОВ В ВОСПОМИНАНИЯХ, ДНЕВНИКАХ И ПЕРЕПИСКЕ СОВРЕМЕННИКОВ


## 1


## С. С. МАМОНТОВ


Сергей Саввич Мамонтов (1867--1915), старший сын С. И. и Е. Г. Мамонтовых, журналист и драматург. По словам писателя И. А. Белоусова, С. С. Мамонтов -- "типичный москвич": "немного славянофил, любитель старой цыганской песни, московского театра, возглавляемого Малым театром, живописи, музыки. Мамонтов во всей московской жизни любил ширину, размашистость <...> Незадолго до смерти Сергей Саввич приобрел себе клочок земли около исторического аксаковского Абрамцева, с большим вкусом построил себе небольшую дачку и жил в ней по летам <...> Кстати сказать, Сергей Саввич Мамонтов как бы поддерживал традиции <...> собирая у себя в Яснушке людей искусства -- писателей, художников" (И. А. Белоусов. Литературная среда. Воспоминания. 1880--1928. М., 1928, стр. 189, 190).

Современники ценили его статьи, преимущественно касавшиеся вопросов искусства, и считали их "талантливыми и яркими" ("Рампа и жизнь", 1915, 16 августа, No 33).

Жизни и творчеству Серова С. С. Мамонтов посвятил одиннадцать статей, некоторые из них носят целиком или частично мемуарный характер (список статей см. Серова, стр. 208).

Воспоминания С. С. Мамонтова о Серове сгруппированы в три раздела. Первый раздел составляет статья "Воспоминания о В. А. Серове", напечатанная в журнале "Известия Общества преподавателей графических искусств в Москве", 1911, No 10, ноябрь -- декабрь, стр. 465--469. Второй раздел -- "В. А. Серов в домашних спектаклях Мамонтовых" -- включает две статьи: "В. А. Серов как актер" из журнала "Рампа и жизнь", 1914, No 8, 23 февраля, стр. 8, и "В. А. Серов на подмостках" из газеты "Русское слово", 1914, 20 февраля, No 42 (приводится с сокращениями). Третий раздел -- "Разрозненные воспоминания" -- составляют отрывки из статей, выявленных в разных периодических изданиях. В Приложении дана статья "Чего мы лишились в Серове?".


## Воспоминания о В. А. Серове


(РЕЧЬ С. С. МАМОНТОВА НА ВЕЧЕРЕ ПАМЯТИ В. А. СЕРОВА)1


Я должен извиниться перед аудиторией, так как мои воспоминания будут носить отрывочный характер: я не успел привести их в систему и потому они, может быть, будут казаться несколько случайными, тем более, что касаются отдаленных годов, т. е. годов, главным образом, детства, которые мне посчастливилось провести в близком знакомстве, даже в дружбе, с Валентином Александровичем Серовым.

Познакомился я с Серовым приблизительно в половине 70-х годов; это было, должно быть, так, года через два после смерти отца его, известного композитора Серова2. Тогда Серов с своею матерью приехал в Абрамцево, имение моего отца, и провел там целое лето. Был он тогда маленьким, щупленьким белокурым мальчиком и, несмотря на то, что был на два года старше меня, ростом был гораздо меньше. Приехали они прямо из-за границы, и Россию он знал очень мало, так как жил пред тем в Петербурге, а русской деревни почти не знал. Весь он был пропитан впечатлениями о Репине, с которым только что познакомился, и у него он даже начал учиться в Париже, хотя в то время ему было только десять лет3.

Перед тем он долго жил и даже учился в школе в Мюнхене, но с особой симпатией о немцах вообще не отзывался, всегда у него как-то срывалось с языка сравнение: у немцев так-то, а у нас в России так-то... И все ему казалось ужасно милым и дорогим, что касалось России и русской деревни. Приехал он в тирольском детском костюмчике, в чулочках и башмачках, но, заметив у меня русскую рубашку, сразу переоделся в нее, и ни за что не хотел больше надевать немецкого костюмчика.

Особую любовь с детских лет чувствовал он к лошадям и вообще к живым существам; никогда так не увлекался природой, ландшафтами, как представителями животного царства. Как только он приехал в деревню, сейчас же первым делом потребовал, чтоб ему показали всех лошадей; со всеми лошадьми познакомился и тут же на клочках бумаги стал всех этих лошадей на память зарисовывать. Потом ходил в конюшню, со всеми кучерами подружился, целыми часами бывал у лошадей и рисовал их. Некоторые из этих детских рисунков у меня сохранились, и теперь многие удивляются, как 10--11-ти летний ребенок мог так мастерски рисовать, тем более что тогда еще серьезно учиться рисованию ему совершенно не приходилось.

Сам он еще ребенком был очень смелым наездником, прекрасно сидел верхом. Главным образом он отличался больше смелостью: храбро подходил к лошадям, храбро садился и ужасно гордился, когда ему давали ездить на настоящей большой лошади. Гуляя вместе или катаясь верхом, мы всегда предавались мечтам, и главной мечтой Серова было откопать где-нибудь клад и завести всевозможных лошадей, и английских, и арабских, ездить на этих лошадях, и, главное, их рисовать. Уже впоследствии, когда он только что поступил в Академию, здесь, в Москве, была в то время известная всем рысистая конюшня Малютина4. Малютин узнал, что молодой академист Серов (тогда ему было лет 18, должно быть) прекрасно рисует лошадей, и его пригласили в эту конюшню рисовать кровных рысаков. Я помню, с каким увлечением, с каким восторгом проводил он время в этой конюшне, и тогда же он получил первый гонорар 300 рублей. "Как Вы думаете", спрашивал он меня перед тем, "сколько же мне могут заплатить, рублей 25 дадут?", а работал он чуть ли не две недели, и вдруг ему за несколько рисунков дали 300 рублей. Боже мой, какое это было счастье!5

Вообще, характер у него был, как я теперь припоминаю, очень самостоятельный и наклонности большого озорника. Я был, как уже сказал, на два года моложе, и всегда всецело подчинялся его инициативе. После этого, приблизительно год, мы не виделись (я "не помню даже, где он был), и я его застал, когда он уже учился в Москве, в 1-й прогимназии, теперешней 7-й гимназии, и сразу переродился в ловкого, порой отчаянного озорника-гимназиста. Так, приезжая к нам гостить в деревню, он наводил прямо-таки ужас на всех садовников и кучеров своею предприимчивостью и отчаянными проделками. Впоследствии в гимназии он продержался недолго, так как учился очень слабо, а поведения был очень громкого. Спустя год я поступил в ту же гимназию и помню в штрафном журнале на каждой странице раза по три, должно быть, значилась фамилия Серов; таким образом он дошел только до 3-го класса, затем уехал в Петербург, где работал у Репина, и поступил в Академию. Но, будучи в гимназии, за уроками он постоянно рисовал учителей (это отчасти повредило его репутации); помню, рисунки эти он мне показывал, и, так как я учился в той же гимназии, то знал прекрасно оригиналы: удивительно метко были они нарисованы! Рисунки эти всегда конфисковали, но некоторые все-таки уцелели. В гимназии в те времена (тогда министром был Толстой)6 господствовал ужасный формализм: это было время синих мундиров, высоких воротников. Я помню, например, учитель рисования был страшный его защитник, находил, что у Серова исключительный талант, но остальные педагоги этого не усматривали, и в том, что он позволяет себе рисовать старших, видели лишь вольный дух, озорство. И вот Серов дошел до 3-го класса и из этого последнего был удален.

Затем я помню его, когда он был уже в Петербурге, сначала работал частным образом у Репина, а затем уже поступил в Академию. Он приезжал опять на каникулы в Москву; в те времена и Репин жил в Москве в Теплом переулке (он тогда писал "Царевну Софью", главным образом над ней работал)7; Серов приезжал в Москву и к нам, и к Репину. К этому времени относятся его рассказы о Врубеле. Тогда все удивлялись, какие он делал успехи, начав работать в Академии, хвалили его, предсказывали блестящее будущее, а он говорил всегда: "У меня настоящего таланта нет, а вот есть у меня товарищ Врубель, это исключительный талант", и даже, помню, показывал врубелевские рисунки, они у него были в альбоме. Помню, по общим отзывам, Врубель не нравился тогда: находили его диким, непонятным, а именно Серова признавали8.

К этому времени относится целая серия спектаклей, которые ставились на рождественских каникулах в доме моего отца. В этих спектаклях Серов принимал самое деятельное, горячее участие. У него было яркое комическое дарование, и, кроме того, он был удивительный пародист: он умел перенять человека, присмотревшись к нему, умел передать голос, подражать его движениям, так что, играя на сцене, он всегда был чуть ли не самым лучшим исполнителем. Между прочим, я сказал, что лошадь была его самым любимым животным в мире, так подражал он лошадям удивительно, то есть изображал, как лошадь копает землю, как ржет; по всему видно было, как он изучил движения и характер лошади.

Приблизительно в это же время, как Репин работал своих "Запорожцев", да и вообще в молодые годы, Серов как-то подчинялся влиянию Репина, т. е., над чем работал Репин, к чему делал этюд, тем же увлекался и Серов. Репин всегда приглашал его с собою, когда ездил на этюды; я помню, он ездил в Малороссию, на Днепр, -- писать этюды своих запорожцев, Серов поехал с ним, и тоже страшно увлекался запорожцами (у меня есть целая серия тех рисунков, большей частью из головы, то есть нарисованных так, как он представлял себе запорожцев). Это был период страшного увлечения запорожцами: он везде чертил запорожцев, лошадей их, запорожцев вооруженных и мечтал нарисовать картину, пейзаж, помню, приблизительно, такой: летний полдень, ясный хрустальный воздух, и, как он сам описывал, бесконечно глубокое, бездонное небо, и там высоко жаворонки звенят; а кругом трава, ковыль, бурьян -- стоит не колыхнется. И вот запорожец... Он слез с лошади, маленькой, косматой лошадки, слез и раскинулся; под боком курган; блестит на солнце бритая голова с чубом; на небе ни облачка; солнце на него так и жарит, и дышит запорожец этим теплом... Хотелось написать ему такую картину, но он как-то не собрался это сделать.

Затем мои сношения с ним становятся отрывочными: когда я учился в Петербурге, то редко с ним встречался. Помню только, как-то однажды он приходит ко мне и говорит: "Я к тебе с большой просьбой". -- "В чем дело?" -- "Завтра женюсь; шафером ко мне приходи". Я говорю: "С удовольствием, но я даже и не знал..." -- "Да, я только на днях решил, что женюсь. Приезжай завтра в такой-то час в Семеновский полк".-- "Хорошо", -- говорю. Приезжаю. Думаю, что действительно парадная свадьба, вхожу в собор: никаких приготовлений, ничего. Священник приходит. "Здесь будут венчаться?" -- спрашиваю.-- "Да, здесь заказана свадьба". Вскоре приезжает невеста, невеста в карете приехала с родными, но жениха нет. Начинают волноваться -- где же жених? Помню, стою на паперти, смотрю: нет, нет Серова. Наконец, приезжает в пальто, в шапочке, на извозчике один Серов; заплатил извозчику четвертак, вошел в церковь. "Ну, что же, давайте венчаться!" После мы с Серовым поехали в меблированные комнаты, где он жил, и там пили чай, -- это и был свадебный пир9.

Вообще так, как я его вспоминаю себе, Серов был страшно самостоятельный человек, у него всегда было обо всем собственное мнение, и он, если даже и подчинялся Репину в молодости, то это было чисто внешнее подчинение, т. е. лишь настолько, сколько должен подчиняться ученик учителю, и прямого влияния, репинской манеры, например, у него я не запомню. Когда Репин рисовал своих запорожцев, Серов рисовал их совершенно по-другому, то есть, может быть, те же типы, но иначе трактовал их. Вообще, хотя это выражение и может показаться избитым, Серов был цельной натурой, цельной в самом лучшем смысле этого слова, -- то есть самобытным человеком. Я не помню, чтобы хоть когда-нибудь он мог покривить душой; иногда он прямо мог столкнуться с неприятностью, но всегда был верен своему первоначальному мнению. И это так в течение всей его жизни, насколько я припоминаю, всегда Серов оставался самим собой, всегда настаивал на своем мнении и чрез это немало терял и немало приобретал себе врагов. Вообще никаких компромиссов он не допускал ни с людьми, ни с самим собой.

Еще не так давно, может быть, три-четыре года тому назад, не больше -- как в тесном дружеском кружке поднялся принципиальный разговор, и кто-то стал говорить (даже не припомню, кто), что портретист не свободный художник, что он поставлен в необходимость за условную плату писать портрет с первого встречного, который может ему заплатить деньги. Это, очевидно, был камень в огород В. А. Серова. Он был задет за живое, исподлобья смотрел недобрыми глазами на того, кто ему это говорил и приблизительно так сказал: для него любое человеческое лицо, которое перед ним стоит, настолько сложно и настолько своеобразно, что он всегда в нем находит черты, достойные художественного воспроизведения, иногда положительные, а чаще отрицательные; когда внимательно вглядывается в человека, невольно увлекается самой структурою лица, каждою особенностью, свойственной всякому человеку; и этими особенностями, этим отражением внутреннего содержания,-- не внешностью человека, не лицом,-- он увлекается, даже больше, вдохновляется. При процессе творчества увлекается он не самим лицом индивидуума, которого пишет (потому что это лицо нередко бывает или пошлым, или малоинтересным), а той характеристикой, которую он сам может сделать на холсте или на рисунке, характеристикой этого человека, его душевным складом. И потому-то, говорил Серов, его часто обвиняли в том, что он в своих портретах приближается даже к карикатурности: многие обижались на него, что он выводит их якобы в смешном виде10. Да и действительно, ведь произведения Серова с полным правом можно назвать психологическими произведениями: в них не только внешний облик человека, поразительно схожий с оригиналом, но и весь внутренний склад души человека, весь духовный багаж как бы вывернут наружу. И, главное, у Серова всегда можно было проследить, как он относится к тому человеку, который служит ему оригиналом; относится ли он к нему с насмешкой,-- может быть, этот человек ему не симпатичен,-- или, наоборот, он пред этим человеком преклоняется, показывает его достоинства. Всегда это можно было вывести из того, как написан этот портрет: в тех людях, которые ему не были симпатичны, Серов очень незаметно и очень ловко оттенял те черты, которые ему в человеке не нравились, казались недостойными его; и, наоборот, тем людям, которые ему нравились, он подчеркивал самые симпатичные их черты.

Этого коренастого маленького человека, при всей его справедливости к окружающим, нельзя было назвать добрым, он часто бывал зол к людям. Он так тонко умел высмеивать людей, что тем даже не к чему было придраться и поневоле приходилось принимать эту насмешку как должное: Серов умел оставаться безнаказанным. Например, если взять известный портрет Серова, написанный с одного из московских меценатов (имя которого не буду называть -- этот портрет достаточно известен),-- в нем он изобразил этого мецената удивительно похожим, но в то же время тут не зло, а, наоборот, остроумно и добродушно над ним посмеялся, выразив его жизнерадостность, блестящие глаза, наивно расставленные руки, как будто человек куда-то готов броситься, или точно им только что из Царь-пушки выстрелили11.

Совсем иное видим мы в портретах людей, которым Серов симпатизировал или преклонялся. Ну, если взять хотя бы известный портрет Ермоловой. Он, как, вероятно, все из вас помнят, такое придал ей благородство и величие, которое, как известно тем, кто знает Марию Николаевну и не на сцене, только изредка в ней проявляется; но он сумел это сконцентрировать в тот момент, когда ее изображал. Стоит только посмотреть на портрет Марии Николаевны, который находится теперь в Литературно-художественном кружке, и даже не знающий, чей этот портрет, сейчас же может догадаться, что это удивительно гениальная драматическая актриса12.

Последний раз, насколько я помню, видел Серова осенью, за неделю, за две до его смерти, на открытии Толстовской выставки13. Он мне показался каким-то молчаливым, немножко хмурым, но все-таки в разговоре раза два у него проскользнули удивительно меткие, свойственные ему одному словечки. Я показывал ему Толстовскую выставку и о некоторых фотографиях он давал удивительно меткие характеристики, к сожалению, я пропустил их мимо ушей, не запомнил, а теперь они имели бы очень большую ценность.


## КОММЕНТАРИИ


1 Об этом вечере памяти Серова, устроенном Обществом преподавателей графических искусств в Москве, см. т. 2 настоящего изд., стр. 545.

2 Здесь С. С. Мамонтов допустил неточность. Он познакомился с Серовым не два года спустя после смерти А. Н. Серова, а четыре (см. Серова, стр. 81--83).

3 С. С. Мамонтов снова неточен: Серов стал заниматься у Репина, когда ему было лишь девять лет (см. т. 1 настоящего изд., стр. 46).

4 Николай Павлович Малютин (?--1907) -- Известный коннозаводчик, у него в доме Серов одно время снимал комнату (см. след. прим.).

5 Помимо нескольких рисунков с лошадей Малютина, Серов написал маслом серого жеребца по кличке Летучий. Судя по письму Поленова к П. Д. Антиповой от 30 марта 1886 г., все эти работы Серов исполнил, когда ему был двадцать один год (см. т. 1 настоящего изд., стр. 115, и т. 2 настоящего изд., стр. 529, 530).

6 Дмитрий Андреевич Толстой, граф (1823--1889), с 1865 г.-- обер-прокурор святейшего синода, с 1866 г.-- министр народного просвещения; от этих должностей был уволен в апреле 1880 г.

7 С. С. Мамонтов ошибается: Репин написал "Царевну Софью" в 1879 г., когда Серов еще не был в Академии.

8 Именно Серов ввел Врубеля в дом Мамонтовых. Об этом, в частности, помимо И. Э. Грабаря, говорит и В. С. Мамонтов: "Как-то осенью 1889 года, когда вся наша семья уже перебралась на зиму в Москву, отец за обедом объявил нам, что В. А. Серов собирался сегодня вечером прийти к послеобеденному чаю и посулил привести к нам своего товарища и друга М. А. Врубеля <...> Только успели мы занять свои места за чайным столом, как появились ожидаемые желанные гости. С Антоном вошел стройный, немного выше его ростом молодой блондин, щеголевато одетый. Запомнилось хорошо, что он был обут, как альпинисты, в высоких чулках. По наружности своей он нисколько не походил на художника. К сожалению, не запомнился мне разговор с ним за чаепитием, помню только отчетливо, как сильно он заинтересовал отца и как последний, проводив гостей, заявил, что надо обязательно приучить нового знакомого" (В. С. Мамонтов. Воспоминания о русских художниках. Абрамцевский художественный кружок. М., 1951, стр. 74, 75).

9 В отделе рукописей ГТГ хранится метрическое свидетельство Серова. На его третьей странице имеется следующая запись: "Означенный в сем Валентин Александрович Серов 1889 года января 29 дня повенчен в Введенской лейб-гвардии Семеновского полка церкви первым браком с дочерью подпоручика девицею Ольгою Федоровною Трубниковою. С. Петербург, февраля 5 июня 1889 года. Означенной Введенской церкви протоиерей Сергей Богоявленский" (не издано).

Друзья и знакомые Серова в Москве откликнулись на это важное событие в его жизни поздравительными телеграммами. Вот некоторые из них (не изданы; отдел рукописей ГТГ):

"Поздравляем и желаем счастья. Морозов и Левитан" (Сергей Тимофеевич Морозов и Исаак Ильич Левитан);

"Желаем новобрачным всевозможного счастья. Леонтьевские" (Семья А. И. и М. А. Мамонтовых, жившая в Леонтьевском переулке, откуда и пошло среди их знакомых называть ее членов Леонтьевскими);

"Желаем счастья поздравляем. Якунчиковы. Тучковы" (Владимир Васильевич и Мария Федоровна Якунчиковы, Павел Александрович и Софья Федоровна Тучковы, родственники С. И. Мамонтова. О М. Ф. Якунчиковой см. т. 1 настоящего изд., прим. 17, стр. 232, 233; о П. А. Тучкове см. т. 1 настоящего изд., прим. 27, стр. 364).

10 Этот разговор в дружеском кругу С. С. Мамонтов изложил еще раз в несколько измененной редакции в статье "В. А. Серов. Опыт характеристики" ("Путь", 1911, No 2, декабрь). О том, что Серов отрицал наличие шаржа в своих портретах, свидетельствует И. Э. Грабарь: "Его упрекали в шаржировании, говорили: "серовские портреты -- чистейшие карикатуры". Серов это решительно отрицал: "Никогда не шаржировал,-- говорил он,-- ложь! Что делать, если шарж сидит в самой модели,-- чем я-то виноват? Я только высмотрел, подметил" (Грабарь. Серов. "Искусство", стр. 157).

См. также т. 2 настоящего изд., стр. 17, 18.

11 Речь идет о портрете известного московского миллионера и коллекционера Михаила Абрамовича Морозова (см. т. 2 настоящего изд., прим. 1, стр. 266).

Два с лишним года спустя С. С. Мамонтов в статье "Серов-портретист" повторил эту характеристику изображения Морозова, но приписал ее теперь уже самому Серову: "Помню, как сам художник говорил про Морозова: "Он такой, точно им сейчас только из Царь-пушки выстрелили" ("Русское слово", 1914, 12 февраля, No 35). Отмечая "экспрессию" портрета, С. С. Мамонтов замечал также, что это тот самый Морозов, который в свое время "послужил прототипом известной комедии кн. Сумбатова "Джентльмен". И далее он писал: "Серов отнесся к г. Морозову добрее, чем Сумбатов: он сохранил ему светлый ум, подчеркнув только взбалмошность этого симпатичного человека". Два дня спустя после статьи С. С. Мамонтова в той же газете А. И. Сумбатов-Южин напечатал письмо, в котором говорилось: "Я познакомился с М. А. Морозовым не только после того, как комедия была написана, но и после того, как она была впервые дана на сцене Малого театра <...> я не мог писать портрета и его не написал" ("Русское слово", 1914, 14 февраля, No 37). По-видимому, Сумбатову-Южину не было известно, что еще за три года до того в печати с тем же утверждением -- о М. А. Морозове как прототипе героя пьесы -- выступали тот же С. С. Мамонтов ("Путь", 1911, No 2), а также Н. Е. Эфрос (см. т. 2 настоящего изд., стр. 365).

Как бы ни отрицал А. И. Сумбатов, что его Рыдлов из пьесы "Джентльмен" не имеет ничего общего с М. А. Морозовым, однако ни для Морозова, ни для современников сомнений в этом не было. Все попытки поставить эту пьесу в Твери, то есть там, где была фабрика Морозова, пишет один из историков, "оканчивались неудачей. Агенты Морозовых заранее скупали билеты, и спектакли не могли состояться из-за неявки зрителей" ("Красный архив", 1937, No 4(83), стр. 225). По словам П. А. Бурышкина, "эта пьеса очень хорошо шла в московском Малом театре <...> Вся Москва ее пересмотрела и о герое много говорили" (П. А. Бурышкин. Москва купеческая. Нью-Йорк, 1954, стр. 123).

Что же представлял из себя этот Рыдлов -- Морозов по Сумбатову? Вот какие реплики вложил драматург в уста этого персонажа: "Я в обществе джентльмен, а дома я могу быть натуральным <...> Если у меня желудок работает неправильно, я тогда более склонен к сдержанности... Но когда я в цвете сил, я оживлен <...>Я могу быть и критиком, и музыкантом, и художником, и актером, и журналистом. Почему? Потому что я русский самородок, но смягченный цивилизацией. У меня только в том и затруднение, что меня от одного на другое тянет, потому что я чувствую избыток сил <...> Я первым делом все ваши затеи отменю -- чайные там, театры ваши, фонари, казармы. Каждый человек должен быть своей партии: либо капиталист, либо рабочий. Я себе на шею сесть не позволю" (Полное собрание сочинений князя А. И. Сумбатова. Т. 3. М., 1901, стр. 383, 384, 398, 399).

Портрет Морозова многие художники расценивали как первоклассный. Головин считал, что "превосходный портрет" Морозова рассказывает "именно о личности, а не только о внешности" (Головин, стр. 75). Грабарь, передавая любопытный разговор с Серовым об этом полотне, дал ему высокую оценку (см. т. 1 настоящего изд., стр. 528, 529, и прим. 29, стр. 552, а также т. 2 настоящего изд., стр. 53). Известный журналист того времени А. Р. Кугель, допускавший критические выпады в адрес Серова, и на этот раз остался верен себе. "Г. Серов -- прекрасный портретист. Но и он не лишен доли сарказма. Например, портрет М. А. Морозова. Очень хороший портрет -- блестящий, по крайней мере, в том смысле, что все блестит на г. Морозове, даже его пиджак, даже складка пиджака. Но г. Морозов улыбается, и в этой улыбке г. Серов выразил что-то такое критическое, насмешливое, такую тонкую-тонкую язву карикатуриста... Еще один штрих -- и это была бы совершенная карикатура. Но г. Серов писал ведь портрет, за который, вероятно, получил хорошие деньги,-- и потому ограничился легкой гримаской. Во всяком случае, если г. Морозов думает, что г. Серов полон внимательной благодарности к своему сюжету, он ошибается" (Квидам <А. Р. Кугель>. Петербург.--"Русское слово", 1903, 25 февраля, No 55). Это произведение Серова наводило современников и на социально-психологические размышления следующего характера: "...в портрете М. А. Морозова, созданном так, что невольно в голове зрителя вырастает и не дает ему покоя вопрос: намеренно спустился художник на степень памфлетиста в живописи, или он поднялся бессознательно на высоту преднамеренного. Гораздо проще и верней признать, что "новый прием" работы, которым воспользовался Серов в портретах кн. Юсуповой и М. А. Морозова, не вполне соответствует таланту Серова, в достаточной мере яркому и сильному без того, чтобы прибегать к каким-либо особым ухищрениям. Но оставляя в стороне имена княгини и представителя купеческой интеллигенции -- опять-таки мы в этих двух портретах находим глубокую характеристику не только лиц, но что самое важное -- эпохи, в соответствии с которой они только мыслимы, только и понятны. Известны десятки прекрасных и выразительных портретов Репина и Крамского -- они хороши, но только до тех пор, пока исчерпывается ими личность, сама по себе, независимо от эпохи и всего, что ее создает. Портреты Серова подчиняют себе зрителя не только художественностью (о приемах работы вспоминаешь только садясь за стол для составления отчета), но и в качестве темы для социально-психологического изучения данного лица. В большинстве случаев мы не знаем, даже не хотим знать того, кто воспроизведен на полотне, а с невольной пытливостью вглядываемся и изучаем этих неизвестных, но, кажется, хорошо знакомых и определяем их, так сказать нравственный и общественный удельный вес" (М. Михайлов. Поминки.-- "Искусство строительное и декоративное", 1903, No 4, стр. 14). А вот еще один не менее примечательный отклик на этот портрет, впервые экспонировавшийся на выставке "Мира искусства" в конце 1902 г. "Все прекрасно и все интересно, что выставил Серов; но для того, чтобы полностью оценить широту его таланта и глубокую его проникновенность, достаточно указать только на один из выставленных им портретов. Это -- портрет М. А. Морозова. Русская живопись богата прекрасными портретами, имена наших портретистов знакомы всему миру,-- в портретной живописи мы завоевали блестящее положение раньше, чем во всех остальных отраслях живописного искусства. И тем не менее портрет М. А. Морозова работы Серова является настоящим шедевром: не лицо, поражающее сходством черт и характерного выражения, не фигуру, не внешнего только человека, а душу его целиком перенес художник на полотно, обнаружив ее с искусством психолога и беспристрастием аналитика. Дальше искусство портретиста идти не может!.. И Серова, по всей справедливости, мы имеем полное право признать теперь величайшим из современных портретистов. И это не фраза. По подобному портрету можно воссоздать биографию человека, можно воспроизвести самую тонкую и точную его характеристику, можно ворваться и осветить наиболее закрытые тайники его души. Когда стоишь и всматриваешься в портрет, в котором не знаешь, где кончается жизнь и где начинается ее творческое пересоздание в целях искусства,-- невольно преклоняешься перед могуществом таланта" (Из обыденной жизни.-- "Московский листок", 1902, 22 ноября, No 325). В глазах современников личность М. А. Морозова и его портрет слились воедино. Неслучайно С. П. Дягилев в некрологе М. А. Морозова писал: "Долго не забудут его оригинальной жизнерадостной фигуры, так метко обрисованной на оставшемся нам портрете работы Серова" ("Мир искусства", 1903, No 9).

12 Этот же свой отзыв о портрете M. H. Ермоловой С. С. Мамонтов повторил в статье "В. А. Серов. Опыт характеристики", напечатанной в журнале "Путь" (1911, No 2, декабрь, стр. 41).

Архитектор Ф. О. Шехтель, директор Литературно-художественного кружка, заказавшего Серову за 1000 руб. портрет M. H. Ермоловой, был в восторге от этого произведения. Так, он писал И. С. Остроухову: "У меня все время, пока я смотрю на этот удивительный портрет -- ощущение то холода, то жары. Чувствуешь, что перед тобою произведение как бы не рук человеческих. Помимо трогательного сходства, на что большие художники не очень вообще склонны, Серов гениально одухотворил ее, запечатлев в этом портрете высшие духовные качества ее артистического творчества. Это памятник Ермоловой! С этого холста она продолжает жечь сердца. Дирекция решила выразить ему в письме волнующие ее чувства и благодарить за этот неожиданный для Л-х. кружка дар, так как считает назначенную Серовым плату много ниже действительной. Постановлено в дороге и в Петербурге застраховать портрет в 10 000 рублей" (на письме пометка: "29 февраля 1905 г.". Но это явная описка: в 1905 г. в феврале было 28 дней. По-видимому, письмо следует датировать 1 марта 1905 г.-- Не издано; отдел рукописей ГТГ).

Сама Ермолова, по словам близко знавших ее, относилась к своему портрету "сдержанно, она хотела в нем видеть больше простоты" (С. Н. Дурылин. Мария Николаевна Ермолова. 1853--1928. Очерк жизни и творчества. М., 1953, стр. 578).

13 С. С. Мамонтов упоминает о выставке, посвященной жизни и творчеству Л. Н. Толстого, открывшейся в Москве 11 октября 1911 г.

О встречах Серова с Л. Н. Толстым и его семьей, а также об их отношениях см. т. 2 настоящего изд., стр. 255, и прим. к ним, стр. 256.