Мамин-Сибиряк Дмитрий Наркисович
Городская сестра

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

  

Д. МАМИНЪ-СИБИРЯКЪ
ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ
ТОМЪ ВОСЬМОЙ

ИЗДАНІЕ Т-ва А. Ф. МАРКСЪ # ПЕТРОГРАДЪ
1916

  

ГОРОДСКАЯ СЕСТРА.

I.

   Сапожникъ Маркычъ страдалъ головными болями, особенно по утрамъ. Онъ вставалъ всегда мрачный и недовольный, молча пилъ чай, тяжело вздыхалъ и кого-нибудь ругалъ. Прежде онъ сильно попивалъ, а въ послѣдніе годы "ничего не принималъ", на томъ основаніи, что сколько ни пей, а всей водки не выпьешь. Благодаря трезвому поведенію, семья жила исправно, хотя заработки Маркыча, изъ-за конкуренціи другихъ сапожниковъ, и понижались съ каждымъ годомъ.
   -- И куда только деньги дѣвались,-- удивлялся Маркычъ, почесывая въ затылкѣ.-- Вотъ тоже взять рыбу: прежде сколько этой самой рыбы было въ Волгѣ, а теперь вся перевелась. А куда дѣваться рыбѣ? Кажется, ужъ что можетъ быть хуже рака, а и тотъ ушелъ... Нѣтъ рака... и конецъ дѣлу. Не согласенъ жить въ Волгѣ и весь передохъ, до послѣдняго... А гдѣ прежній покупатель? Тоже перевелся, точно всѣ перестали носить сапоги.
   Особенно дѣлался Маркычъ мрачнымъ въ сѣрые осенніе дни, какъ сегодня. Прежде и солнышка было гораздо больше, и люди были добрѣе невпримѣръ, и даже сапожная кожа была лучше.
   Семья Маркыча была небольшая: самъ съ женой, подростокъ-сынъ Петька да дочь Степанида, дѣвушка уже на возрастѣ. Была еще дочь, Авдотья, да только давно отбилась отъ дому и проживала въ Питерѣ у тетки Лизаветы. Петька помогалъ работать отцу, а Степанида ходила работать на льняную фабрику. Въ общемъ всѣ трое зарабатывали порядочно, и семья сводила концы съ концами. Большимъ подспорьемъ были городскіе подарки, которые время отъ времени присылала Авдотья -- и одежей, и деньгами, и чаемъ съ сахаромъ. Откуда брала Авдотья деньги -- Маркычъ старался не думать. Гдѣ же и деньгамъ быть, какъ не въ Питерѣ. Всѣ онѣ тамъ скопились, какъ вода въ озерѣ. У себя, въ сельцѣ Горушкахъ, давно позабыли, какія и деньги бываютъ на бѣломъ свѣтѣ. Одной рукой получилъ, другой отдалъ -- вотъ и весь капиталъ.
   Было уже около одиннадцати часовъ. Старуха Анисья въ это время подавала обѣдъ, а сегодня замѣшкалась, поджидая съ фабрики Степаниду. Маркычъ уже спрашивалъ раза два, скоро ли обѣдъ...
   -- Успѣешь,-- спокойно отвѣчала Анисья.-- Обѣдать -- не блохъ ловить... Куда торопиться-то?..
   Маркычъ хотѣлъ окончательно разсердиться; именно въ это время вошелъ въ избу Константинъ, среднихъ лѣтъ, сгорбленный и худой мужчина, одѣтый по-городскому. Онъ служилъ въ трактирѣ "съ проѣзжающими номерами", подъ названіемъ "Бережокъ".
   -- Маркычу сорокъ одно,-- поздоровался Константинъ.
   -- Здравствуй,-- довольно сухо отвѣтилъ Маркычъ.
   Константинъ сѣлъ на лавку и началъ, не торопись, развязывать какой-то узелокъ. Въ узелкѣ оказалась пара штиблетъ, требовавшая особаго вниманія Маркыча.
   -- Прихворнули у меня щиблеты малымъ дѣломъ,-- проговорилъ Константинъ, подавая ихъ Маркычу.-- Ежели бы, напримѣрно, подметки подкинуть, каблуки подбить -- въ лучшемъ бы видѣ...
   Маркычъ долго разсматривалъ принесенную работу, моргалъ глазами, чмокалъ и только потомъ отвѣтилъ.
   -- А у васъ въ городу, Коскентинъ, не стало сапожниковъ?
   -- Какъ не стало!.. А только мнѣ дѣло вышло, по пути... Тетка у меня въ Горушкахъ, засылку мнѣ сдѣлала, что нездорова, ну, оно и вышло по пути...
   Стоявшая у печи съ ухватомъ Анисья отнеслась къ объясненію Константина очень подозрительно. Что-то какъ будто и неладно: отъ города до Горушекъ четыре версты, и тащить сюда починку уже совсѣмъ не рука. Да и самъ Константинъ, замотавшійся мужичонка, не пользовался въ Горушкахъ особеннымъ довѣріемъ, хотя и самъ былъ горушкинскій.
   -- Дѣлать вамъ нечего, услужающимъ,-- ворчала Анисья.-- Вотъ и придумалъ тетку...
   -- Ну, ужъ это вы, Анисья Петровна, "ахъ, оставьте!" -- съ трактирнымъ жаргономъ отвѣтилъ Константинъ, раскуривая папиросу.-- Что касается тетки, такъ это завсегда съ нашимъ полнымъ уваженіемъ, потому какъ сродственница и при этомъ помираетъ третій годъ... А вотъ что намъ, услужающимъ, дѣлать нечего, такъ это вы даже совсѣмъ напрасно. По видимости, легче и нѣтъ нашей работы: взмахнулъ салфеткой, принесъ то да другое -- и все тутъ. А того никто не подумаетъ, что я съ салфеткой-то съ шести часовъ утра до двѣнадцати часовъ ночи, какъ маятникъ, хожу. Дѣла не дѣлаешь въ другой разъ, а стой, какъ идолъ... А духъ какой въ трактирномъ заведеніи? Не прочихаешься... И все на ногахъ день денской, какъ журавль, стоишь. Ѣда, такъ и та на ходу, въ томъ родѣ, какъ укралъ да съѣлъ. Это вѣдь со стороны все легко кажется... Такъ ты, Маркычъ, того, выправь щиблеты, а я на недѣлѣ какъ-нибудь заверну.
   Когда Константинъ вышелъ, Маркычъ долго вертѣлъ въ рукахъ его штиблеты, а потомъ съ презрѣніемъ швырнулъ ихъ въ уголъ.
   -- Зебра полосатая!-- обругался онъ.
   -- Не спроста онъ навострилъ къ намъ лыжи,-- поддакивала Анисья, гремя ухватами.-- Не таковскій человѣкъ.
   -- Въ шею его надо было прогнать,-- соображалъ Маркычъ послѣ времени.-- А я еще съ нимъ разговариваю, съ полосатымъ чортомъ!.. Давай, Анисья, обѣдать, коли на то пошло... Степанида отдѣльно поѣстъ, коли не знаетъ своего времени. У насъ не трактиръ, чтобы каждому фиціанты услужающіе подавали...
   Выйдя изъ избушки Маркыча, трактирный человѣкъ Константинъ нѣсколько времени стоялъ за воротами. Сѣялъ мелкій осенній дождь. На избитой ухабами дорогѣ, которая вела въ городъ, стояли лужи грязной воды. Пѣшеходы пробирались окольными тропами по картофельнымъ огородамъ и оголенному жнивью. Константинъ не пошелъ городской дорогой, а свернулъ налѣво, гдѣ была пробита торная тропа къ фабрикѣ. Онъ издали замѣтилъ разрозненныя группы дѣвушекъ и парней, которые шли въ Горушки къ обѣду по этой фабричной тропѣ.
   -- Ну и погодка!-- ворчалъ Константинъ, встряхивая головой и едва вытаскивая ноги изъ липкой грязи.-- Пьяному чорту на свадьбу ѣздитъ...
   Возвращавшіеся съ фабрики парни и дѣвушки, въ свою очередь, замѣтили Константина и встрѣтили его шутками.
   -- Опоздалъ, Константинъ, на работу къ намъ.
   -- Онъ идетъ обѣдать къ управляющему нѣмцу.
   Константинъ не счелъ нужнымъ отвѣчать фабричнымъ зубоскаламъ, а остановилъ Степаниду, дочь Маркыча, свѣжую и красивую дѣвушку въ красномъ платкѣ на головѣ.
   -- Надо мнѣ тебѣ, Степа, одно словечко сказать...
   Дѣвушка немного смутилась и подошла. Ихъ окружили другіе, но Константинъ безъ церемоніи всѣхъ прогналъ.
   -- Идите своей дорогой, зубоскалы!.. Не до васъ...
   Когда всѣ отошли, Константинъ озабоченно проговорилъ:
   -- А я отъ Авдотьи Ивановны, Степа...
   -- Отъ Дуни? Она здѣсь?!..-- тихо вскрикнула дѣвушка.
   -- Здѣсь, у насъ... въ проѣзжающихъ номерахъ. Безпремѣнно наказывала, чтобы ты пришла завтра утромъ. Сама-то она боится показаться отцу на глаза, ну, и подослала меня, значитъ, чтобы шито и крыто... Утромъ-то ты будто на фабрику, а сама къ намъ...
   -- На перевозѣ увидятъ свои деревенскіе...
   -- А ты найми кривого солдата, чтобы онъ на лодкѣ черезъ Волгу перемахнулъ... Поняла?.. Никто и не увидитъ...
   -- Бати боюсь...
   -- А ты сестру пожалѣй, глупая. Очень, гритъ, стосковалась, а сама въ слезы. Своя кровь, однимъ словомъ, изъ роду-племени не выкинешь...
   Степанида закрыла ротъ концомъ платка и горько заплакала. Она плохо помнила сестру, но почему-то всегда ее жалѣла. Константинъ только развелъ руками. Вотъ такъ фунтъ: и та сестра реветъ и эта реветъ. Ну, только и народецъ, эти бабы... Ничего не сообразишь съ ними.
   -- Перестань, глупая,-- сердито проговорилъ Константинъ.-- Не вашими бабьими слезами дѣло началось, не вашими оно и кончится.
   Онъ хотѣлъ еще что-то прибавить, какъ замѣнилъ, что къ нимъ со стороны Горушекъ бредутъ по полю двѣ женщины.
   -- Вотъ чортъ несетъ попутчика,-- обругался Константинъ.-- Одна-то, видно, кума Ѳедосья.
   -- Она самая,-- подтвердила Степанида.-- Охъ, бѣдовушка... Сейчасъ пойдетъ и все батѣ разскажетъ... А другая -- наша сосѣдка, кривая Фимушка... еще похуже Ѳедосьи на языкъ будетъ.
   У Константина мелькнула малодушная мысль скрыться постыднымъ бѣгствомъ, но другой дороги, какъ на фабрику, не было. Притомъ неловко было оставлять Степаниду одну,-- проклятыя бабы подумаютъ не знаю что.
   -- А чортъ съ ними, пусть идутъ...-- ворчалъ Константинъ.-- Пойдемъ, Степа, навстрѣчу проклятымъ вѣдьмамъ...
   Степанида не спорила и покорно пошла за Константиномъ, который продолжалъ ворчать.
   Встрѣчныя бабы узнали Степаниду и только покачали головами. Нечего сказать... хороша дѣвушка, которая ловитъ жениховъ на дорогѣ.
   -- Да вѣдь это Коскентинъ?!-- ахнула Ѳедосья.-- Ахъ, лукавый песъ... Ужо вотъ Маркычъ-то ему задастъ.
   Поровнявшись съ Константиномъ и Степанидой, кривая Фимушка проговорила не безъ ехидства:
   -- Откуда Богъ несетъ?
   -- Гдѣ были, тамъ ничего не осталось,-- храбро отвѣтилъ Константинъ.
   -- Такъ, такъ, миленькій!.. Ваши-то остатки, видно, Маркычу достанутся. А можетъ, ты, Коскентинъ, свататься пришелъ къ Степанидѣ?
   Константинъ принялъ гордый видъ городского полированнаго человѣка и прошелъ мимо любопытныхъ бабъ, не удостоивъ ихъ отвѣтомъ.
  

II.

   Авдотья Ивановна страшно томилась въ своемъ маленькомъ, душномъ и грязномъ номерѣ въ гостиницѣ "Бережокъ". Она, какъ говорится, не находила себѣ мѣста. Это была немного выше средняго роста, молодая женщина съ красивымъ какой-то усталой красотой лицомъ. Одѣта она была совсѣмъ по-городски, въ зеленое съ черными полосками платье. Золотая брошь, такія же серьги, браслетъ и нѣсколько колецъ придавали ей видъ купчихи средней руки. Впечатлѣніе портили только подкрашенныя губы и подведенные глаза.
   -- Этотъ Константинъ, кажется, умеръ...-- думала она вслухъ, стоя у окна, выходившаго на Волгу.
   Въ окно открывалась съ дѣтства знакомая, безконечно родная картина. Песчаный, мокрый всегда берегъ, нѣсколько амбаровъ, склады какихъ-то товаровъ, полѣнницы пароходныхъ дровъ, нѣсколько пристаней, а тамъ -- широкій разливъ Волги, нѣсколько стоявшихъ на якоряхъ барокъ, далекій дымокъ невидимаго парохода и черныя точки лодокъ. За рѣкой крутой берегъ, а по нему раскинулись Горушки. Бѣлѣлась старинная церковь, горбились длинныя крыши лѣсопильнаго завода -- и только. Далеко за Горушками вѣчно дымили двѣ высокихъ фабричныхъ трубы. Сейчасъ вся эта картина точно была покрыта холоднымъ потомъ, какъ лицо трудно-больного человѣка. Давно Авдотья Ивановна не видѣла родной Волги, и ее начинала давить тяжелая тоска. Вонъ по тому берегу она бѣгала босоногой дѣвчонкой, ходила молиться по воскресеньямъ въ старинную церковь, знала въ лицо всѣхъ своихъ однодеревенцевъ, а теперь вернулась домой, какъ чужая, и даже не смѣетъ показать носа къ отцу. Ей хотѣлось выплакаться по-бабьи, но слезъ не было.
   Черезъ Волгу ходилъ паромъ, и Авдотья Ивановна въ каждомъ мужчинѣ, который съ пристани поднимался въ городъ, напрасно старалась узнать Константина. Онъ показался, когда было уже часа три, и Авдотья Ивановна встрѣтила его довольно сердито.
   -- Гдѣ пропадалъ-то столько времени?
   -- Куда посылала, туда и ходилъ,-- грубо отвѣтилъ Константинъ.-- Промокъ весь, сапоги въ грязи чуть не увязилъ... Тротувары-то въ Горушкахъ для меня еще не успѣли наладить.
   Онъ обстоятельно разсказалъ, какъ заходилъ къ Маркычу, а потомъ встрѣтилъ въ полѣ Степаниду. Когда дѣло дошло до встрѣчи съ кривой Фимушкой и кумой Ѳедосьей, Авдотья Ивановна пришла въ ужасъ.
   -- Да не дурень ли ты, Константинъ?!.. Да вѣдь теперь Степанидѣ прохода не дадутъ въ Горушкахъ, да и отцу наплетутъ не знаю что...
   -- А я что же, чѣмъ я виноватъ?-- грубо оправдывался Константинъ, ежа угловатыми плечами.-- Моей тутъ причины никакой нѣтъ... Однимъ словомъ, старался для тебя же, а ихъ чортъ и несетъ... Конечно, разнесутъ по Горушкамъ про Степаниду, ужъ это вѣрно. У обѣихъ языки-то какъ терки...
   -- Помню я ихъ отлично, и Ѳедосью и Фимушку... Злющія бабы.
   -- Ужъ злѣе не бываетъ. Однимъ словомъ, куда поглядитъ, такъ всякое мѣсто заржавѣетъ...
   Авдотья Ивановна даже расплакалась и еще разъ обругала безтолковаго Константина.
   -- Какъ теперь Степанида пойдетъ ко мнѣ завтра-то? Вѣдь за ней вся фабрика будетъ во всѣ глаза смотрѣть... Дескать, къ Константину на свиданье пошла.
   -- И даже очень просто...
   -- Да не дуракъ ли ты, Константинъ?!
   -- А мнѣ что?.. Таковъ уродился. И при этомъ старался... Прозябъ вотъ какъ... А тутъ еще Маркычъ надо мной же шутки шутилъ...
   Авдотья Ивановна дала ему на чай и прогнала.
   Ждать завтрашняго утра было тяжело, и она ходила по своему номеру часа два, какъ звѣрь въ клѣткѣ. Выплакавшись, она успокоилась, а потомъ на нее напала рѣшимость отчаянія.
   -- Да чего я боюсь-то?-- подбадривала она себя.-- Поѣду сама къ отцу, и тому дѣлу конецъ... Никому до меня дѣла нѣтъ...
   Она позвала Константина и велѣла нанять извозчика въ Горушки.
   -- Правильно,-- равнодушно согласился Константинъ.-- И дождь какъ будто пересталъ... Этакъ-то лучше будетъ.
   -- А извозчикъ меня не убьетъ дорогой? Темно ѣхать будетъ...
   -- Зачѣмъ ему убивать... Не ты одна поѣдешь. Поповны вонъ по попамъ изъ тіятру ѣздятъ, служительскія жены съ лѣсопильнаго завода... да мало ли проѣзжающаго народу наберется...
   -- Ты замѣть, на всякій случай, номеръ извозчика.
   Авдотья Ивановна надѣла новую осеннюю ротонду, взяла зонтикъ и, перекрестившись, вышла изъ номера. Константинъ тащилъ за ней довольно тяжелый дорожный чемоданъ черной кожи.
   -- Куда въ Горушки-то?-- спрашивалъ извозчикъ.
   -- А тамъ я тебѣ скажу,-- отвѣтила Авдотья Ивановна, стѣсняясь при трактирной прислугѣ назвать имя отца-сапожника.
   На пристани пришлось ждать. Волга катилась мутная и непривѣтливая. Въ вечерней мглѣ гдѣ-то далеко мигали огоньки баржъ. Дождь продолжалъ итти, мелкій и надоѣдливый.
   Пока переѣзжали на паромѣ, пока поднимались на крутой берегъ по вязкой, избитой дорогѣ, Авдотья Ивановна успѣла передумать тысячу своихъ непрошенныхъ бабьихъ думушекъ. Ей, вообще, было жутко. Какъ только люди могутъ жить въ такой трущобѣ?! А тамъ, въ Петербургѣ, и свѣтло, и чисто, и уютно. Она припоминала свою Разъѣзжую улицу, гдѣ выжила цѣлыхъ пять лѣтъ у тетки, потомъ Николаевскую, гдѣ жила сейчасъ "у генерала", какъ называла своего барина, коммерціи совѣтника Ахметышева. Онъ по-генеральски уже давно шаркалъ одной ножкой, пришепетывалъ и отпустилъ на родину со строгимъ наказомъ.
   -- У тебя красивая сестренка подросла... Если привезешь -- не обижу. Знаешь мой характеръ? Мнѣ и жить-то недолго осталось. Куплю тебѣ домикъ на Петербургской сторонѣ, и живите съ сестрой да не поминайте старика лихомъ.
   "Генералъ", дѣйствительно, былъ добрый и даже предлагалъ подарокъ "сестрѣ", золотые часики, но Авдотья Ивановна наотрѣзъ отказалась. Куда Степанидѣ такіе часы, когда она и ступить по-настоящему не умѣетъ. Еще засмѣютъ свои же въ деревнѣ... Да и имя такое глупое: Степанида. Авдотья Ивановна рѣшила, что въ Питерѣ она будетъ называть сестру Франциской. Это имя ей почему-то очень правилось. Развѣ можно сравнить со Степанидой! Авдотья Ивановна не думала о томъ, что имѣла въ виду продать сестру, а только мечтала о своемъ домикѣ на Петербургской сторонѣ. Только бы вытащить ее изъ деревенской грязи, а въ Питерѣ никому дѣла нѣтъ, кто она такая и чѣмъ занимается. Будетъ домъ да хорошее приданое, такъ и замужъ выйдетъ за хорошаго человѣка. Мысль, что Степанида могла въ Горушкахъ сдѣлаться женой сапожника или фабричнаго, приводила Авдотью Ивановну въ отчаяніе.
   -- Ступай ты скорѣе, ради Бога,-- торопила она извозчика, точно Степанида могла выйти замужъ, пока они тащились отъ лѣсопильнаго завода.
   Поле кончилось. Вдали мелькнулъ первый огонекъ, и смутно проявился въ вечерней мглѣ силуэтъ церкви. Авдотья Ивановна припоминала каждый вершокъ родной земли и только удивлялась, что за десять лѣтъ, какъ она уѣхала, въ Горушкахъ не прибавилось ни одного новаго дома. Когда она объяснила, куда ей нужно ѣхать, извозчикъ проговорилъ:
   -- Къ Маркычу?
   -- Ты его знаешь?
   -- А какъ же не знать, когда я и самъ изъ Горушекъ. Хорошій сапожникъ Маркычъ, можно сказать, на всѣ руки сапожникъ. Прежде-то виномъ зашибался, а нынче шабашъ, трекнулся и ни капли. Вотъ онъ какой у насъ, значитъ, Маркычъ... Ни-ни!..
   Странно, что родную избушку Авдотья Ивановна не узнала и даже заспорила съ извозчикомъ, что онъ не туда ее привезъ.
   -- Она самая,-- увѣрялъ извозчикъ.
   Въ избушкѣ горѣлъ огонь, хотя черезъ отпотѣвшее окно и нельзя было ничего разсмотрѣть. Появленіе извозчика въ такую, по-деревенски, позднюю пору привлекло прежде всего, конечно, горячее вниманіе деревенскихъ собакъ, которыя обступили извозчичью пролетку со всѣхъ сторонъ и неистово лаяли на Авдотью Ивановну, которая не рѣшалась сойти. На этотъ лай у сосѣднихъ воротъ показалась какая-то темная фигура. Это была сосѣдка, кривая Фимушка. Она подбѣжала къ извозчику и палкой разогнала лаявшихъ собакъ.
   -- Вамъ кого, барыня?-- спрашивала она, напрасно стараясь разсмотрѣть лицо таинственной гостьи.
   -- А намъ Марк ча...-- отвѣтилъ извозчикъ.
   На лай выскочилъ Петька, босой, безъ шапки и въ одной рубахѣ.
   -- Вы меня проведите,-- обратилась къ нему Авдотья Ивановна съ городской вѣжливостью.-- Вотъ чемоданчикъ.
   Къ освѣщенному окну прильнули носами физіономіи Анисьи и Степаниды. Когда Петька потащилъ чемоданъ въ избу, кривая Фимушка сразу сообразила, что пріѣхала питерская Дунька, и стремглавъ бросилась къ кумѣ Ѳедосьѣ.
   Когда Авдотья Ивановна вошла въ родную избу, ея никто не узналъ, кромѣ Степаниды, которая догадалась по своему разговору съ Константиномъ. Маркычъ поднялся со своего сапожничьяго стула и смотрѣлъ на гостью непонимающими глазами. Степанида шепнула матери, кто такая гостья, и Анисья съ причитаніями и слезами бросилась къ дочери.
   -- Голубушка ты моя... Не чаяли, не гадали, а Господь радость и прислалъ... Дунюшка, милая...
   Маркычъ тоже догадался, въ чемъ дѣло, сѣлъ да свой кожаный стулъ и принялся за работу, точно въ избу вошла кошка.
   -- Батя...-- нерѣшительно проговорила Авдотья Ивановна, дѣлая шагъ впередъ.-- Батя...
   Маркычъ посмотрѣлъ на нее какими-то стеклянными глазами и отвѣтилъ, указывая сначала на образъ въ углу, а потомъ на дверь;
   -- Вотъ тебѣ Богъ, а вотъ тебѣ и порогъ!..
   Старуха Анисья громко завыла и бросилась къ мужу въ ноги. Авдотья Ивановна стояла посреди избы блѣдная, какъ полотно.
  

III.

   Маркычъ оттолкнулъ ногой валявшуюся на полу жену, вскочилъ и но сбоямъ голосомъ зарычалъ:
   -- Зачѣмъ тебя принесло-то сюда?.. А? Зачѣмъ хвостъ свой подкидываешь?.. А? Кто Коскентина даве подсылалъ? А мы вотъ, деревенскіе дураки, ничего и не понимаемъ... Напялила шляпку и думаешь, что барыня?!..
   Онъ неожиданно подскочилъ и сорвалъ съ Авдотьи Ивановны шляпу. Проявленіе родительскаго гнѣва возмутило Аписью, и она вырвала изъ рукъ мужа несчастную шляпу.
   -- Да ты никакъ и совсѣмъ очумѣлъ?!.. Вѣдь за шляпку-то деньги плачены... Другой бы отецъ вотъ какъ радовался, а ты поднялъ драку...
   -- Маменька, оставьте,-- вступилась Авдотья Ивановна, отстраняя мать.-- Я сама лучше поговорю съ батей... Петя, открой-ка чемоданъ. Вотъ тебѣ ключикъ...
   Маркычъ сѣлъ на свой стулъ и началъ смотрѣть, какъ Петька неумѣло развязывалъ ремни у чемодана.
   -- Ну-ка, ты, Петька, давай чемоданъ-то сюды,-- проговорилъ онъ совершенно другимъ голосомъ.-- Ничего ты, Петька, не понимаешь... Сколько дала за чемоданъ-то?
   -- Не помню хорошенько... Кажется -- восемь рублей.
   -- Ну, кожа-то неважная, и шитье тоже... За восемь-то цѣлковыхъ можно бы вотъ какой чемоданище сварганить, чертямъ тошно...
   Раскрытый чемоданъ лежалъ на столѣ, и Авдотья Ивановна торжественно принялась раздавать подарки. Отдѣльный свертокъ достался и Маркычу. Онъ улыбнулся, ощупавъ черезъ бумагу бутылку. Вотъ хитрая дѣвка, что придумала-то! Кромѣ бутылки, въ сверткѣ оказалось два фунта колбасы. Маркычъ очень "уважалъ" колбасу и только покачалъ головой. Ну, и дѣвка, прямо, можно сказать, убила человѣка вотъ этой самой колбасой... Анисья покосилась на бутылку, но Авдотья Ивановна ее предупредила:
   -- Это, маменька, не простая водка, а дорогая. Всѣ господа ее пьютъ и никогда пьяными не бываютъ...
   -- Н-но-о?!-- радостно удивлялся Маркычъ, просматривая дорогую водку на свѣтъ.-- Совсѣмъ, значитъ, непьяная водка? Оказія...
   Анисьѣ досталась большая шерстяная шаль, Степанидѣ шерстяная матерія на цѣлое платье, Петькѣ новый пиджакъ табачнаго цвѣта, и т. д. Конечно, былъ и чай, и кофе, и сахаръ, и леденцы, и орѣхи. Всѣ сразу оживились. Анисья накинула на плечи шаль и смотрѣлась въ осколокъ зеркала на стѣнѣ; Петька напялилъ на себя пиджакъ; Степанида прикидывала матерію,-- оказалось, что Анисья всю жизнь мечтала имѣть такую шаль, Петька мечталъ о такомъ именно пиджакѣ, а Степанида даже во снѣ видѣла именно вотъ такую веселенькую матерію. Маркычъ въ это время успѣлъ раскупорить бутылку и налить рюмку дорогой питерской водки, но въ моментъ, когда онъ ее поднесъ ко рту, растворилась изба и показалась кривая Фимушка и кума Ѳедосья. Онѣ не вошли въ избу, а какъ-то втиснулись, придавивъ въ двзряхъ одна другую.
   -- Здравствуйте, Иванъ Маркычъ и Анисья Петровна,-- проговорила кривая Фимушка, отличавшаяся замѣчательнымъ ораторскимъ талантомъ.-- А мы, значитъ, на огонекъ завернули... У кумы Ѳедосьи полусапожки порвались, такъ вотъ починить бы...
   Кума Ѳедосья ткнула кулакомъ кривую Фимушку, потому что требовавшія починки полусапожки остались дома.
   -- Съ питерской гостьюшкой проздравляемъ,-- закончила Фимушка свою рѣчь.
   Маркычъ съ ожесточеніемъ опрокинулъ рюмку и плюнулъ, а Анисья пригласила сосѣдокъ присѣсть. Она вполнѣ понимала ненасытное бабье любопытство, а потомъ и самой хотѣлось похвастаться питерскими подарками. Что же, слава Богу, не украли, пусть посмотрятъ... Сосѣдки съ жадностью накинулись на подарки и долго ахали и качали головами. Пошлетъ же Богъ людямъ такое счастье...
   -- Ты теперь, Анисья Петровна, какъ надѣнешь свою шаль да выйдешь на улицу -- не отличить тебя отъ попадьи.
   Авдотья Ивановна была совсѣмъ не рада дорогимъ гостьямъ и смотрѣла на нихъ злыми глазами. Ее поражало это деревенское нахальство, съ какимъ эти бабы ворвались въ избу. Что имъ нужно, въ самомъ-то дѣлѣ? Впрочемъ, оставалась надежда, что онѣ посидятъ и уйдутъ когда-нибудь... Степанида тоже была возмущена и ушла за перегородку. А гостьи продолжали сидѣть и болтали, какъ ни въ чемъ не бывало.
   -- И не узнать бы тебя, Авдотья Ивановна, кабы на улицѣ гдѣ встрѣтились,-- говорила кривая Фимушка, подперевъ щеку рукой.-- Настоящая барыня... Недаромъ, видно, пословица говорится, что Богъ да городъ -- чортъ да деревня.
   -- И въ городѣ такіе же люди живутъ,-- уклончиво отвѣтила Авдотья Ивановна.
   -- Такіе да не такіе... Чать, въ Питерѣ-то все генералы одни живутъ?
   -- Есть и генералы...
   -- И ты у генерала живешь?
   -- У генерала.
   -- Сердитый?
   -- Нѣтъ, ничего...
   -- Все-таки, поди, страшно, когда онъ по дому съ саблей ходитъ... Разсердится и сейчасъ зарубитъ.
   -- Мой генералъ ходитъ безъ сабли. Онъ изъ купцовъ... коммерціи совѣтникъ.
   -- Съ бородой?
   -- Съ бородой...
   -- Ну, если сабли нѣтъ, такъ апалеты...
   -- И эполетовъ нѣтъ. Одинъ генералѣскій чинъ...
   Кума Ѳедосья и кривая Фимушка только переглянулись между собой, а потомъ въ одинъ голосъ проговорили;
   -- Смѣешься ты надъ нами, дурами, Авдотья Ивановна...
   Обѣ гостьи обиженно поднялись и начали прощаться. Ихъ не удерживали. Выйдя въ сѣни, кривая Фимушка плюнула и сердито проговорила:
   -- И все-то вретъ эта самая Дунька-сахарница... Все вретъ.
   -- А ты видѣла -- чемоданъ-то въ углу стоитъ? Весь полнехонько набитъ сахаромъ.
   -- И то, Петька даве едва доколокъ его до избы. Тяжеленный...
   -- Надо полагать, хорошъ Дунькинъ-то генералъ... х-ха!..
   -- Ну, это ей ближе знать... А только одѣта на отличку. И притомъ сережки и перстеньки...
   Миѳическій Дунькинъ генералъ съ бородой, безъ сабли и эполетъ, такъ и остался для обѣихъ женщинъ загадкой. А вотъ что Дунька-сахарница увертлива -- это вѣрно. Вонъ сколько всякаго добра навезла, да еще въ Питерѣ сколько осталось.
   -- А морду зачѣмъ она краситъ?-- спрашивала кума. Ѳедосья.
   -- Генералу хочетъ пондравиться... Всѣ барыни красятся, ну, и Дунька-сахарница за ними.
   По уходѣ сосѣдокъ въ избѣ воцарилось неловкое молчаніе. Маркычъ выпилъ нѣсколько рюмокъ водки и захмелѣлъ. Когда Анисья хотѣла взять у него бутылку, онъ разсердился.
   -- Это я для закуски пью, глупая! Хороша закуска...
   Авдотьѣ Ивановнѣ хоѣлось поговорить съ матерью и сестрой "по душамъ", но при отцѣ было неудобно. Степанида разсматривала сестру какъ-то исподлобья и не могла признать въ ней ту Дуню, которую когда-то увезла тетка Лизавета. Совсѣмъ другая женщина, не изъ ихъ семьи. Петька думалъ то же самое и вопросительно смотрѣлъ на Степаниду. Авдотья Ивановна старалась не смотрѣть на сестру, чтобы напрасно ея не смущать, хотя и замѣтила, что руки у нея такія большія и красныя. Послѣднее ее огорчало. На такую пятерню и перчатокъ не подберешь...
   Авдотья Ивановна осталась ночевать и, вспоминая старину, забралась на полати, гдѣ спала Степанида. Когда она стала раздѣваться, Степанида съ дѣтскимъ любопытствомъ разсматривала всѣ подробности городского дамскаго костюма и никакъ не могла удержаться отъ смѣха.
   -- Ахъ, ты, глупенькая,-- ласково говорила Авдотья Ивановна, обнимая ее.-- Совсѣмъ дурочка!..
   Степанида молча цѣловала сестру, и Авдотья Ивановна прижимала ея мокрое отъ слезъ лицо къ своей груди. Ей тоже хотѣлось плакать. Къ душѣ поднималось что-то такое забытое, по хорошее, доброе и свѣтлое. Пахло сапожнымъ товаромъ; по стѣнамъ съ шуршаньемъ ползали тараканы; изъ-за перегородки, гдѣ спали старики на одной кровати, раздавался тяжелый храпъ Маркыча.
   -- У тебя есть женихъ?-- спрашивала шопотомъ Авдотья Ивановна, когда улеглась рядомъ съ сестрой.
   -- Есть!..-- еще тише отвѣтила Степапида.
   -- Ты его любишь?
   -- А развѣ можно жениха не любить? Подъ вѣнцомъ попъ про это читаетъ каждый разъ.
   Дѣвушка, очевидно, не понимала даже самаго слова "любовь", и Авдотья Ивановна тихо разсмѣялась.
   -- Ну... нравится онъ тебѣ?
   -- Ничего... Только ростомъ малъ. У насъ всѣ парни такіе... недоростки... Смѣшной онъ, Илюшка. Вмѣстѣ на фабрику ходимъ...
   -- Кто же тебѣ сказалъ, что Илюшка твой женихъ?
   -- А мамынька. У нихъ семья