Максимов Сергей Васильевич
Калики перехожие

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Бродячая Русь Христа-ради.

   

БРОДЯЧАЯ РУСЬ ХРИСТА -- РАДИ.

   

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.
ТИПОГРАФІЯ ТОВАРИЩЕСТВА "ОБЩЕСТВЕННАЯ ПОЛЬЗА".
БОЛЬШАЯ ПОДЪЯЧЕСКАЯ, д. No 39.
1877.

   

КАЛИКИ ПЕРЕХОЖІЕ.

"Когда передъ тобой
Во мглѣ сокрылся міръ земной,--
Мгновенно твой проснулся геній,
На все минувшее воззрѣлъ,--
И въ хорѣ свѣтлыхъ привидѣній
Онъ пѣсни дивныя запѣлъ.
Пушкинъ.

Всякая слѣпая себя смекаетъ.
Пословица.

   

I.

   Наступала весна. Торопливые ручейки, сдерживаясь въ кропотливой и настойчивой суетнѣ своей только лишь ночнымъ холодкомъ и утрениками, за день и на глазахъ, совершали видимыя чудеса. Быстро превращались бѣлыя, какъ лебяжій пухъ, снѣговыя поляны въ синевато-мертвенныя. Подточеный и подмытый снѣгъ осѣдалъ, превращаясь въ пѣну на тѣхъ мѣстахъ, гдѣ, весело рѣзвясь на веселой солнечной пригрѣвѣ, шаловливые потоки сбѣгались вмѣстѣ и становились еще говорливѣе, и торопились по обнаженнымъ покатостямъ на крутые берега широкой рѣки.
   Подъ рѣчной ледъ давно уже и неустанно днемъ спрыгиваютъ по крутоярамъ эти докучливые рѣзвуны, успѣвающіе соединяться въ сердитые ручьи. Отъ ихъ усилій береговые припаи успѣли ужо оторваться отъ закрѣпъ и обнажить живую воду. Ледъ также мертвенно засинѣлъ и потрескался.
   Какъ ни хлопотали по ночамъ свѣжіе холода приковывать къ береговымъ зацѣпамъ отстававшій ледъ, малая, но дружная сила брала свое. Ледяной покровъ двинулся съ мѣста. По трещинамъ обнажились полосы чернѣвшей воды. Грязная, старая зимняя дорога, утыканная вѣхами и лежавшая всю зиму кривулями, совсѣмъ выпрямилась и легла вдоль русла. Проруби также перемѣнили мѣсто и стали едва примѣтны.
   Рѣка, какъ говорятъ, задумалась, и приготовилась къ неизбѣжному перевороту.
   Тихо зашевелилось все ледяное поле и сперва, какъ полусонное, стало лѣниво подвигаться на береговые завороты, огибало мысы и наталкивалось надломанными боками на камни и скалы. Поверхность рѣки очень скоро приняла оживленный, веселый и игривый видъ. Льдины поскрипывали, слегка покачивались и поталкивались ребрами, и плыли въ разсыпную: мелкія и заднія нагоняли большія и переднія и либо лѣзли на нихъ и становились ребромъ, либо подбирались снизу и надламывали тѣ изъ нихъ, которыя тяжело шли и сильно изныли на припекѣ весенняго солнца.
   Обрадовалось теплому дню и плѣнилось веселой картиной ледохода все населеніе небольшого, но стариннаго городка, и собралось смотрѣть на родную рѣку, отъ мала до велика. На берегу ея всѣ на лицо: съ черемуховыми и камышевыми палками степенные граждане молчаливо сидѣли на завалинкахъ у домовъ и на скамейкахъ набережной. Менѣе пожилые размѣстились на накатахъ сосновыхъ бревенъ. Малые ребята всѣ у воды, гдѣ уже успѣли намокнуть и продрогнуть. Зажившая рѣка увлекла всѣхъ своимъ веселымъ видомъ и только разъ въ году повторяющеюся картиною, которая навѣваетъ столь пріятное и спокойное раздумье.
   Только, когда передняя масса шевелившагося льда вновь забѣлѣла и ближнія льдины начали набѣгать одна на другую, а число коловоротовъ стало увеличиваться -- пришло въ движеніе и засуетилось все, что было на берегу. Молодежь побѣжала вдоль по рѣкѣ; поднялись съ мѣста старые и степенные люди: отъ сильнаго напора набѣгавшихъ волнъ на крутомъ поворотѣ рѣки, произошелъ заторъ.
   Ледъ остановился и, повидимому, на долгое время.
   Гулко зазвонилъ соборный колоколъ ко всенощной. Можно бы уже и расходиться по домамъ или въ церковь: завтра -- большой праздникъ, или еще поглядѣть на рѣку?
   Съ противоположнаго берега на ледъ спрыгнули двѣ живыя человѣческія фигуры и побрели одна за другою.
   Нельзя теперь не остаться на берегу, чтобы съ замираніемъ сердца не посмотрѣть на то, какъ люди эти начнутъ доходить до середины рѣки, чтобы на всѣ голоса закричать имъ требованіе возвратиться туда, откуда сошли и гдѣ, между старыми амбарушками и сараями, сиротливо чернѣетъ едва-живая сторожка перевозчиковъ, теперь пустая, но казавшаяся на этотъ разъ такою привѣтливою и гостепріимною. Въ крикѣ съ городскаго берега помянули и ее, и амбарушки, и всякаго лысаго бѣса, и всѣхъ родителей.
   Путники не внимали совѣтамъ и застращиваньямъ, по поторапливались, особенно передній, который смѣло и увѣренно шелъ впередъ, перепрыгивая черезъ стоявшія ребромъ льдины. Только разъ остановилъ онъ шаги, чтобы поднять задняго, который запнулся за стамуху, упалъ и закричалъ недаровымъ матомъ. На берегу, въ виду этого казуса, даже ахнули тѣмъ могучимъ вздохомъ богатырской груди, который можетъ вылетѣть лишь изъ огромной толпы, настроенной однимъ чувствомъ и одновременно пораженной внезапнымъ ужасомъ.
   Путники опредѣлились и отдѣлились: передній былъ мальчикъ съ длинной палкой, за которую ухватился обѣими руками старикъ. Стало удобнымъ опредѣленнѣе ругаться и увѣреннѣе кричать.
   -- Проломаныя головы -- эти "крапивники!" Нѣтъ у нихъ страха Божія! слышалось отъ однихъ.
   -- Потонетъ безшабашный -- не жалко! За что старикъ пропадетъ? вторили другіе.
   -- Назадъ, окаянный! Пихай старика въ спину. Пропади ты совсѣмъ!-- желали третьи, и, какъ ни отмахивали руками отъ своего берега путниковъ, они были подъ самымъ городскимъ взвозомъ.
   Какъ ни усердствовали десятскіе, гдѣ-нигдѣ заручившіеся длинными и толстыми палками -- осязательнымъ знакомъ своего полицейскаго достоинства, чтобы не пускать нищихъ на городской берегъ, оба послѣдніе совѣтовъ и угрозъ не слушались. Ловко вспрыгнулъ на песчаный откосъ мальчикъ, но старикъ опять запнулся, упалъ и перемочился.
   Вскорѣ оба виноватые были на лицо и стояли подъ самыми непріятельскими выстрѣлами съ поличнымъ: старикъ -- съ широкимъ холщовымъ мѣшкомъ, подвязаннымъ черезъ правое плечо къ лѣвому боку ниже колѣна. Мальчикъ -- съ длиннымъ черемуховымъ падогомъ, за конецъ котораго крѣпко ухватился сзади его слѣпой старецъ. Онъ, какъ вошелъ въ грязь, натасканную зимой на спускъ лошадьми и возами, такъ и пересталъ нерѣшительно и торопливо семенить худыми ногами. Онъ уставилъ ихъ тутъ, какъ пенье, вкопанными и еще больше сгорбился, словно ждалъ, что вотъ его опять обольютъ холодной, ледяной водой, и теперь не съ ногъ и боковъ, а прямо съ головы, сквозь надвинутую на глаза лоскутную и рваную овечью шапку. Въ неподвижныхъ чертахъ изрытаго оспой лица его непріятно вырѣзались бѣлки глазъ, казавшіеся необыкновенными и огромными. На этотъ разъ еще, къ тому же, глаза эти мигали, торопливо и судорожно бѣгая изъ одного угла глазной впадины въ другой. Свѣжее, молодое, но истомленное и тоже болѣзненное лицо его проводника смѣло смотрѣло на всѣхъ, и въ живыхъ выразительныхъ сѣрыхъ глазахъ незамѣтно было испуга. Напротивъ видѣлось насмѣшливое и хвастливое выраженіе, какъ будто говорившее:
   -- Вотъ и на омутахъ по рѣкѣ не боялся; вотъ и теперь на берегу не боюсь никого. Ну, бейте меня. Ну, что вы скажете?
   -- Двѣ головы-то у тебя, пострелѣнокъ? кричалъ одинъ подъ самое ухо, и кулакъ показалъ.
   -- И впрямъ двѣ (подумалъ, но не сказалъ словомъ, а выразилъ смѣлымъ взглядомъ): -- непремѣнно двѣ: моя, да дѣдкина.
   Онъ даже оглянулся кругомъ, выискивая въ обступившей ихъ толпѣ десятскихъ съ орясинами, и выжидая, кто и скоро ли бить будетъ (одинъ изъ послѣднихъ успѣлъ-таки натолкать ему спину и надавить, и настукать плечи).
   -- Эки они -- озорники: поводари эти! Эки ребятки -- головорѣзы!-- замѣчалъ первый и тотъ же.
   -- А всѣ вотъ экіе! И гдѣ эти старцы набираютъ такихъ? вопрошалъ новый (и этотъ свой кулакъ сложилъ).
   -- Ну, да вотъ обойди ты деревни. Спроси: возьметъ ли кто этихъ головорѣзовъ въ работники, когда отъ старцевъ отойдутъ?
   -- Никто не беретъ (слѣдовалъ отвѣтъ): -- кому этихъ сорвиголовъ надо?
   -- Въ Сибирь ихъ много идетъ, страсть -- много! Туда ихъ, слышь, надо: на цѣпь! подтвердилъ третій.
   -- Вѣдь, онъ, крыса, носъ тебѣ бткуситъ. Вскочитъ на плечи тебѣ и откуситъ, выгрызетъ тебѣ носъ!
   Сказавшій, четвертый, въ самомъ дѣлѣ покрутилъ плечомъ и показалъ на немъ мѣщанскую заплату.
   -- Ты, старче, что его слушалъ? Зачѣмъ шолъ?
   Старикъ молчалъ, опершись на длинную палку и настороживъ уши, но отвѣчалъ за него поводарь:
   -- Онъ самъ велѣлъ. Онъ самъ толкалъ: иди, говоритъ; веди меня, говоритъ.
   -- У, стрѣлья тебѣ въ бокъ, окаянный! сказалъ десятскій, и въ самомъ дѣлѣ очень больно толкнулъ его въ бокъ.
   -- Вѣдь, рѣка-то шла, вы! слѣпой, да молодой! вступился и говорилъ скромнымъ и медленнымъ голосомъ степенный и сѣдой, какъ лунь, гражданинъ.
   -- Вѣдь ледъ-отъ только остановился: рѣка-то пошла бы. Вѣдь понесло бы васъ, и вы потонули бы. Али смерть красна? Рѣка-то сейчасъ опять пойдетъ: она не знаетъ, вѣдь, что васъ ей пережидать надо. Вонъ, глядите-ко: опять тронулась!..
   -- Гляди-ко, и впрямъ, дѣдко!-- съострилъ поводарь, толкнувъ старика въ бокъ и, вмѣстѣ съ другими, сталъ всматриваться въ рѣку.
   Ледъ прорвало. Онъ поплылъ дальше со скрипомъ, превратившимся вскорѣ въ сплошной и гулкій шумъ.
   Только вблизи, у самыхъ береговъ, шумъ этотъ измѣнялся въ ясно слышный шелестъ мелкихъ льдинъ, пробѣгавшихъ по песчанымъ покрытымъ крупною дрясвою оплечьямъ береговъ. И еще чутко давалъ себя знать толпившимся у воды ребятишкамъ пріятный и легкій звонъ въ тѣхъ мѣстахъ, гдѣ подмоченныя и подогрѣтыя ледяныя ребра осыпались свѣтлыми и острыми иглами, въ которыхъ бойкому весеннему солнышку удавалось мимоходомъ поиграть всѣми прелестными и дорого-покупаемыми цвѣтами драгоцѣнныхъ и самоцвѣтныхъ камней.
   

II.

   Пока зрячіе граждане маленькаго стариннаго городка всматривались въ свою вновь тронувшуюся рѣку, слѣпого старика проводникъ успѣлъ увести изъ толпы на городскую гору.
   По обычаю, смиренно и молча пробирались они сторонкой, возлѣ самыхъ заборовъ, которые безконечно тянулись отъ желтаго дома до зеленаго, оберегая и загораживая неприглядные огороды, изрытые оврагами и густо заростающіе лѣтомъ репейникомъ и крапивой, а теперь заваленые осѣдавшимъ синимъ снѣгомъ.
   У товарищей разговоръ:
   -- А вѣдь я, Гриша, чуялъ, какъ разверзалось-то на рѣкѣ! заговорилъ, наконецъ, все время до сихъ поръ упорно молчавшій старецъ-слѣпецъ.
   -- Вотъ, молъ, дитятко, перехожу я моря-то Чернаго пучину невлажными стопами, яко Израиль, а она разверзается. Да Господь мой ударилъ по пучинѣ -- и совокупи! Чулъ, вѣдь, я, чулъ это.
   -- Разсказывай, дѣдко, другимъ, а мы знаемъ, чѣмъ ты чуешь. Вонъ косоланой-отъ хоть и говоритъ, что ты слышать можешь, какъ трава ростетъ и цвѣтъ распускается, а я тому не повѣрю, я слыхъ-отъ твой разумѣю. Гдѣ дѣвки сидятъ -- ты это нанюхаешь; а гдѣ надо самому сидѣть, ты: иди, говоришь, впередъ! Хоть бы и теперь. Отстань!
   Старецъ замолчалъ и не проронилъ слова, пока тянулся заборъ купеческаго дома, окрашенный въ сѣрую краску и утыканный сверху гвоздями противъ непрошеныхъ воровъ и баловливыхъ сосѣдскихъ ребятъ.
   -- Гдѣ идемъ, сказывай! Не слышитъ ли кто насъ?
   -- Иди, знай! отвѣчалъ зрячій проводникъ тѣмъ тономъ, изъ котораго привычнымъ ухомъ слѣпецъ легко уразумѣлъ, что говорить можно все, что думается.
   -- Ты пошто это давѣ снялся огрызаться-то?
   -- А ты молчалъ бы.
   -- Сколько я тебѣ говорилъ -- не сниматься съ такими: убогіе, вѣдь, мы. Подъ самымъ заборомъ ходить надо, чтобы кого не задѣть и не обидѣть, а не лѣзть на головы.
   -- Я, дѣдко, уведу тебя отсюда. Не останемся: что тутъ дѣлать? Еще прибьютъ. Засадятъ меня въ темную -- на кого тебя покину?
   -- Ой, глупенькой ты, ой, неразумненькой ты, Гриша! Какъ уходить? Зачѣмъ и шли? Вѣдь, къ здѣшному празднику торопились? Вотъ ли измочился весь, чтобы у собора посидѣть, да чтобы добрые люди обсушили. Сдѣлай ты мнѣ милость: не уводи ты меня, голубчикъ ты мой!
   Мальчикъ молчалъ.
   -- Уведешь ты меня -- ревѣть буду. Всю дорогу такъ и буду волкомъ ревѣть! Пусть всякой знаетъ, сколь ты меня мучаешь и сколь мнѣ съ тобой жить тяжело. Прошу я тебя, желанный ты мой. Сѣчь будутъ -- молить буду. Высѣкутъ -- слушай: какъ просилъ, такъ и сдѣлаю. Возьми, что желалъ: возьми твои два двугривенныхъ и ступай куда хотѣлъ.
   -- Такъ ты ихъ и далъ: жила, вѣдь, ты!
   -- Ей Богу, не жила, а слѣпому безъ того нельзя, самъ суди! Возьми свои и ступай -- сказано. Ты уйдешь, а я лягу гдѣ положишь. Гдѣ прикажешь, тамъ и лягу -- и лежать буду кряжомъ: никто меня на томъ мѣстѣ не увидитъ, и не услышитъ, и звать тебя не стану, и жаловаться не буду. Погуляй; вотъ, погуляй, во всю душу: завтра-праздникъ. Большой у Господа праздникъ завтра.
   Проводникъ по прежнему молчалъ. Круто повертывалъ онъ палку на углахъ улицъ и, упирая ее на грудь слѣпого, сворачивалъ и направлялъ его нетвердые, все что-то нащупывающіе шаги.
   Слѣпой продолжалъ:
   -- Вернешься съ праздника, изъ гулянки какой, слушай: корить не стану.
   -- Станешь!-- вырвался, наконецъ, отвѣтъ въ самомъ твердомъ и увѣренномъ тонѣ.
   -- Вотъ, ей Богу, не стану: глаза мои лопни!
   -- Да, вѣдь, лопнули.
   -- Ну, помни ты, озорникъ, это слово.
   -- Какъ не помнить? Ты самъ не дашь забыть -- припомнишь.
   -- Слушай, Гришанушко: коли корить буду -- веди въ крапиву, веди. Самъ пойду.
   Проходившая баба могла бы видѣть, какъ послѣ этихъ словъ на лицѣ мальчика взыграла веселая улыбка; но мѣщанка торопилась въ церковь и потому, можетъ быть, ничего но могла замѣтить.
   Мальчику вспомнилось о томъ обычномъ пріемѣ его товарищей по ремеслу и занятію -- пріемѣ, къ какому прибѣгаютъ они, когда. выйдутъ изъ терпѣнія отъ капризовъ старцевъ и пожелаютъ имъ отомстить. Ворчливая старость и безъ того докучна, а слѣпая, къ тому же, еще очень зла. А такъ какъ слѣпая старость ходитъ на худой конецъ и при большой скудости съ однимъ провожатымъ и, притомъ, слѣпые старики любятъ сбиваться въ артели, то и зрячимъ ребятамъ, хоть и еще накладнѣй терпѣть отовсѣхъ, то зато и поваднѣй, также своей артелью и складчиною, выдумывать и платиться всѣмъ однимъ разомъ.
   Давно прилажено такъ:
   Захотятъ отомстить и наказать полегче -- передніе ребятки кричатъ:
   -- Вода! По рѣкѣ бресть надо.
   Задніе этотъ крикъ понимаютъ, подхватываютъ и повторяютъ на томъ мѣстѣ, гдѣ никакой рѣки не протекаетъ, а, напротивъ, навалились кучи сухого гнилья отъ покинутаго и заброшеннаго дома. Самъ хозяинъ ушелъ въ солдаты или безъ вѣсти пропалъ, разыскивая какой-нибудь городъ Адестъ; хозяйка, если не увязалась за нимъ, ушла въ нищенство и тамъ замоталась. Домъ разсыпался. По гнилью двора и гуменника выросла крапива, да такая густая, что и не пролѣзешь. Ранней весной даетъ она о себѣ знать сильнымъ запахомъ; во всякое другое время и чуткій носъ слѣпыхъ того не распознаетъ.
   Въ эту жгучую воду, въ крапиву стрекучую и ведутъ капризныхъ и злыхъ слѣпцовъ, по крику ребятъ, приготовиться идти въ бродъ" чтобы не измочить и послѣднихъ останковъ.
   Или наоборотъ: yt пожалѣютъ со зла ребятки и старческаго облаченія и стариковскихъ кошелей, и подмочатъ въ нихъ и пироги съ кашей, и сгибни съ-аминемъ: у рѣки скажутъ: "сухо".
   Захотятъ эти повадыри отомстить поехиднѣй и наказать дѣдовъ посильнѣй, скажутъ, идучи полемъ, что подходятъ къ деревнѣ: запоютъ старцы жалобныя, божественныя пѣсни о томъ, какъ Лазарь лежалъ на землѣ во гноищѣ, а въ раю на лонѣ авраамовомъ, или какъ Алексѣй-человѣкъ Божій жилъ у отца на задворьяхъ. Поютъ старцы впустѣ; устанутъ. Надоѣдятъ жалобныя надоскупившія пѣсни, захотятъ спѣтъ веселенькое:
   -- Можно?-- спрашиваютъ.
   -- Пойте: полемъ идемъ. Кругомъ обложило лѣсомъ, а деревень и эти не видатъ.
   Дивятся православные затѣѣ слѣпцовъ, глядя въ окошки, и конечно не двигаются за подаяніемъ.
   -- Знать старцы пьяны, коли мірскія содомскія пѣсни поютъ. А отъ божественнаго мы послушали, бы!
   Ничего такъ не любитъ деревенскій народъ, какъ слушать эти жалобныя сказанія о людской нуждѣ и благочестивыхъ, Богу угодныхъ, подвигахъ сирыхъ и неимущихъ. Такъ они толковы, понятны и образны, что и слова прямо въ душу просятся, и напѣвъ хватаетъ за сердце. Такъ (по этой причинѣ) всегда много народа около поющихъ слѣпцовъ, гдѣ бы то ни было, на какомъ бы бойкомъ мѣстѣ они ни сгрудились! Сквозь толпу умиленныхъ и слушающихъ не продерешься и по протолкаешься. Любятъ женщины, любятъ и дѣти, кругомъ обступая и облѣпляя старцевъ.
   Старецъ съ проводникомъ стоялъ уже въ церкви, у входныхъ дверей въ то время, когда проходили мимо задержавшіеся на ледоходѣ и запоздалые горожане. Соборный голосистый дьяконъ, стоя въ притворѣ, впереди свѣчи на высокомъ подсвѣчникѣ, рѣчисто перебиралъ уже прошеніе о помилованіи отъ глада, губительства, труса, потопа, огня, меча, нашествія иноплеменныхъ и междоусобныя брррани, (охотливо ударяя на это слово для любителей изъ купечества^ какъ на удобное и подходящее для хвастовства зычнымъ голосомъ).
   Еще темно было въ церкви, еще подслѣпыя городскія нищенки не разглядѣли изъ-за тусклаго свѣта жолтыхъ восковыхъ свичъ въ придѣлахъ и не оттерли непрошеныхъ пришельцевъ.
   Все это случилось потомъ, когда кончилась всенощная, когда, однако, кое-кто изъ двинувшагося по домамъ народа успѣлъ сунуть въ руку слѣпца копеечки, когда, наконецъ, оба, и старикъ, и мальчикъ, могли постучаться на краю города въ лачужкѣ и попросить ночлега у такого же непокрытаго бѣдняка:
   -- Не примешь ли насъ ночевать?
   -- Войдите, Христа-ради.
   -- Спаси тебя, Господи!
   

III.

   Добрый человѣкъ гостей своихъ не спрашивалъ: какъ зовутъ и откуда пришли? а накрошилъ въ чашку ржаного хлѣба и до верху налилъ туда молока.
   Присадилъ онъ ихъ къ столу: ѣшьте съ дорожки во славу Божію!
   Спрашивать нечего: дѣло понятное тому, кто вкусилъ мѣщанскаго счастья, кидаясь, какъ угорѣлый, отъ одной работы къ другой и не удержался ни на какой подходящей. То на пристань бѣгалъ суда грузить, то въ огородахъ нанимался копать гряды. Пробовалъ въ своей рѣкѣ и чужихъ озерахъ ловить рыбу, когда она шла въ ходовое время. Косой помахивалъ на чужихъ лугахъ; въ ямщикахъ пожилъ, а вотъ теперь незавидная тихая приставь: засѣлъ сапоги точать. Заказалъ купецъ въ каблуки новые гвозди вбить и заплатки приладить; велѣлъ принести послѣ раннихъ обѣденъ, обѣщалъ гривепикъ дать и винца стаканчикъ. Надо поторапливаться, чтобы къ этой ранней обѣднѣ самому попасть и поздней не прозѣвать: сталъ неудачливый работникъ, горемышной мѣщанинъ, отъ великихъ бѣдъ и напастей, очень богомольнымъ. Безъ крестовъ и поклоновъ ни одной часовни онъ не пропуститъ; любитъ говорить про божественное; дома поетъ церковныя пѣсни и достигъ раченіемъ и стараніемъ до того, что сталъ неизбѣжнымъ человѣкомъ на церковномъ клиросѣ.
   Прибѣжалъ онъ съ церковнаго клироса отъ всенощной. За свой столъ -- престолъ и вотъ стучитъ-гремитъ, вбивая въ чужіе сапоги покупные гвозди, привздохнетъ и споетъ про пучину моря житейскаго, воздвигаемаго напастей бурею.
   Про тихое пристанище спѣлъ онъ, и про своихъ гостей вспомнилъ, спросилъ къ слову:
   -- Давно ли, миленькій старчикъ, не видишь ты божьяго-то свѣту?
   -- Съ роду, христолюбивый: родители такимъ на свѣтъ Божій выпустили. Былъ, говорятъ, зрячимъ: да въ малыхъ лѣтахъ. Не помню.
   -- Стало, такъ и въ понятіе объ немъ не берешь: о бѣломъ-то нашемъ свѣтѣ?
   -- Съ чужихъ словъ, родимой мой, про него пою, что и бѣлой-то онъ, и вольной свѣтъ. И про звѣзды частыя, и про красное солнушко: все изъ чужихъ словъ. Ботъ, ты мнѣ молочка-то похлебать далъ: вкусное оно, сладкое; поѣлъ его -- сытъ сталъ, а какое оно -- также не вѣдаю. Говорятъ -- бѣлое.-- А какое, молъ, бѣлое? "Да какъ гусь-слышь".-- А какой, молъ, гусь-отъ живетъ? Такъ вотъ во тмѣ и живу. Что скажутъ, тому вѣрю,-- говорилъ старецъ тѣмъ обычнымъ манеромъ на распѣвъ и протяжно, къ какому пріучаютъ нищую братію пѣніе духовныхъ стиховъ и одна неизмѣнная съ ранняго утра до поздняго вечера пѣсня: "сотворите слѣпому-убогому святую милостынку, Христа-ради".
   -- Поглядѣлъ бы я на бѣлой-отъ вольной свѣтъ!
   -- А вонъ у насъ къ городу говорятъ: и не глядѣлъ бы лучше на бѣлой-отъ свѣтъ. И много такихъ: великое число. Нѣшто ты и во снѣ-то ничего ни видишь?
   -- Вижу то, что наговорятъ люди, да про что самъ пою.
   -- Богатырей, поди, много видишь?
   -- Вижу, добрый человѣкъ, часто вижу. Всѣ меня попрекаютъ; вотъ и Иванушко мой попрекаетъ: все-де тебѣ огромнымъ кажетъ. Малое за великое понимаю: отъ слѣпоты моей знать дѣло такое.
   -- Во снѣ онъ больно пужается, зычно кричитъ!-- подтвердилъ старца проводникъ.-- Иной разъ, какъ полоумный вскочишь отъ его крику.
   -- Отъ того и кричу, Иванушко, что большое да страшное вижу. А ты, добрый человѣкъ, не пужайся: нынче не пѣлъ и кричать не стану.
   -- Кричатъ по ночамъ паши старцы (вмѣшался проводникъ), когда по долгу на дорогѣ сидятъ да поютъ много. Послушалъ бы ты, чего не придумали они со-слѣпа-то. Вонъ когда про себя запоютъ, что у нихъ выходитъ?
   
   Закричали калики зычнымъ голосомъ
   И толь легко закричали.
   Что окольни съ теремовъ разсыпалися,
   Маковки съ церквей повалилися.
   
   -- А на симъ-дѣлѣ рази когда собаки пристанутъ и взвоютъ. А хвалятъ люди.
   -- Меня больно хвалятъ. У меня память хлеская. Я дошелъ!-- хвастался слѣпой.
   -- Такая память -- не приведи Богъ! подтвердилъ проводникъ.
   -- Ты мнѣ только скажи какую ни на есть старину говоркомъ, да спой ее вдругорядь: я ее всю на память приму и во вѣкъ не забуду.
   -- Словно ее кто ему гвоздемъ проколотитъ,-- пояснялъ товарищъ.
   -- Я пою, а въ нутрѣ какъ бы не то дѣлается, когда молчу, либо сижу. Подымается во мнѣ словно духъ какой и ходитъ по нутру-то моему. Одни слова пропою, а передъ духомъ-то моимъ новыя выстаютъ, и какъ-то тянутъ впередъ; и такъ-то дрожь во мнѣ во всемъ дѣлается. Лютъ я пѣть, лютъ тогда бываю: запою и по другому заживу, и ничего больше не чую. И благодаришь Бога за то, что не забылъ онъ и про тебя, не покинулъ, а далъ тебѣ такой вольной духъ и память.
   -- Памятью не обиженъ: зла не забываетъ!-- подтверждалъ проводникъ, видимо привычный я въ бесѣдахъ, какъ и на ходу, поддерживать и помогать старцу.
   -- У нихъ глаза-тѣ въ концахъ перстовъ засѣли. Разъ церковную книгу нащупалъ и за сапожное голенище принялъ: я ему далъ листы перебирать, сталъ онъ потомъ разумѣть что такое мига, и которая церковная.
   -- У меня на это большая сила въ перстахъ! продолжалъ хвастаться разговорившійся и обогрѣтый привѣтливымъ словомъ добраго человѣка слѣпой старикъ.
   -- И ухо у меня сильное.
   -- Вотъ какое ухо (подтверждалъ мальчикъ): дай ты ему палку его въ руки, постучитъ онъ ей и тотчасъ чуетъ, травой-ли идетъ, по грязи-ли, на домъ наткнулся, али на изгородь попалъ.
   -- Съ палкой всякой слѣпецъ силенъ. Самъ Господь палку слѣпцу за мѣсто глазъ далъ и поставилъ ему въ провожатые. Отъ нея у слѣпца и ноги есть, и пищу достаетъ.
   -- А ребятки провожатые?
   -- Невсегда при тебѣ: отпущаемъ. Молодое дѣло: баловаться хочетъ. Отъ себя они по-міру бродятъ, невсегда тебѣ принесутъ.
   -- Мой Иванушко добрый: мнѣ онъ приноситъ и дѣлится со мной,-- спохватился старикъ и сталъ шарить около себя.
   Нащупалъ плечо мальчика, поднялъ свою руку къ нему на голову и погладилъ по лохматымъ густымъ волосамъ своего Иванушки.
   -- Кормители они наши, пойтели: въ нихъ и разамъ нашъ, и око наше.
   -- У дѣдушки Матвѣя носъ еще больно чутокъ: гдѣ-гдѣ деревню-то онъ почуетъ. У насъ вонъ и глаза вострые, а за нимъ не поспѣешь. Намъ и волковъ по колкамъ-то такъ не спознать супротивъ него. Сколько разъ его за то, когда артелей ходимъ, благодарили, что отъ экой бѣды отводилъ -- гдѣ-гдѣ волчій вой услышитъ.
   -- Вонъ языкъ свой не похвалю: мяконькое распознать могу, а чего другого не понять мнѣ.
   -- Медовой пряникъ за щепу не сочтетъ. Ѣсть любитъ, чтобы сколь больше, да повкуснѣе.
   -- Старческій грѣхъ -- надо каяться.
   -- И винцо, поди, любишь?
   -- Какъ жретъ-то!
   -- А ведетъ ли тебя на прочіе-то мірскіе какіе соблазны? спрашивалъ благотворитель, окончивъ работу и прибираясь спать.
   -- А чего не видалъ -- какъ того желать? Куда тянуться и чего хотѣть? бесѣдовалъ дѣдушка Матвѣй.
   -- Онъ тебѣ этого въ жизнь не скажетъ. На это у нихъ у всѣхъ большой зарокъ положенъ. Слушай ты его; онъ и врать -- мастеръ, а въ экихъ дѣлахъ первый заторщикъ.
   -- Нехорошее вы время-то для себя теперь выбрали! перебилъ хозяинъ, позевывая и поскрипывая полатями, на которыя забрался спать.
   -- Время, добрый человѣкъ, всякое намъ хорошо! продолжалъ старикъ, не оставляя прежняго пѣвучаго и мягкаго тона въ голосѣ.
   -- Люди все одни и тѣ же: все -- благодѣтели, милосливцы и кормители. Ихъ милосливаго сердца остудить не можно -- договаривалъ слѣпецъ уже засыпавшему милостивцу и страннопріимцу.
   Въ самомъ дѣлѣ, весна въ крестьянской, а тѣмъ болѣе въ городской жизни -- не такое время, которое было бы богато избытками стало быть, удобно для подаяній. Даже на черноземныхъ мѣстахъ въ срединѣ января половина своего хлѣба съѣдена (Петръ -- полукормъ 16-го, Аксинья -- полухлѣбница 24 числа этого же мѣсяца). Въ лѣсныхъ губерніяхъ эта тяжолая пора начинается гораздо раньше, и покупной хлѣбъ начинаетъ выручать съ самыхъ святокъ. Весна встрѣчается всегда на-тощакъ, и Егорій (23-го апрѣля) называется въ томъ же народномъ календарѣ уже прямо "голоднымъ". Истребляется даже запасъ квашеныхъ овощей, которыя съ теплыми днями начинаютъ загнивать и проростать, а потому-то и день Маріи. Египетской (1-го апрѣля) называется "пустые щи".
   На ледоходъ крестьянская и мѣщанская нужда начинаетъ обнаруживаться совсѣмъ на-голо и въ проголодь. Лишніе работники, которые на зиму покидали семьи и ходили искать денегъ въ стороннихъ заработкахъ, гдѣ ни приведется и что ни подойдетъ къ рукамъ -- теперь всѣ сбѣжались домой съ разныхъ сторонъ, чтобы подперетъ плечомъ расшатавшуюся домовую храмину. Всѣ дома, и всѣ въ перепугѣ и страхѣ за себя и своихъ, ж