Максимов Сергей Васильевич
За Кавказом

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (отрывки из путевых заметок)

ЗА КАВКАЗОМЪ.
(отрывки изъ путевыхъ замѣтокъ. *)

   *) Отрывки эти составляютъ часть большаго сочиненія, приготовляемаго авторомъ для изданія, подъ названіемъ: "Годъ на Югѣ"

I.
ИРГИЗСКІЕ СТАРЦЫ.

   Сидя на бойкомъ рысачкѣ закавказской породы, на котораго усадила насъ не охота, а неволя, ѣдемъ мы по ленкоранскому берегу Каспійскаго моря. Цѣль нашей поѣздки деревушка Велъ, самая южная изъ всѣхъ деревень, населенныхъ русскимъ людомъ. Жители этой деревушки старообрядцы поповщинскаго толка, остатки старожильцевъ нѣкогда знаменитыхъ въ Поволжьѣ старообрядскихъ монастырей на рѣкѣ Иргизѣ, тѣ самые, про которыхъ поетъ одна раскольничья пѣсня въ слѣдующихъ виршахъ, неладно скроенныхъ:
  
   Иргизскія воды въ море утекли;
   Его жителей вонъ вытѣснили.
   Поселили ихъ близъ Ленкорана,
   Имъ свобода тамъ вся вполнѣ дана.
   Араратъ гора и Араксъ рѣка
   Въ сосѣдствѣ у нихъ въ послѣдни вѣка;
   Каспійское море ихъ обливаетъ,
   Песчаная степь ихъ обсыпаетъ,
   И рѣка Ефратъ недалече ихъ.
  
   До этой-то новой раскольничьей обители, отъ которой рѣка Евфратъ отдѣлена двумя царствами, Араратъ гора въ 600 верстахъ, Араксъ рѣка въ двухстахъ, степь Мугань но ста, ѣдемъ мы отъ города Ленкорани 12 верстъ, по дорогѣ прочищенной не людьми, а морскими волнами, стало быть удобной только для проѣзда верховыхъ. Неугомонный бурунъ, шумящій въ тѣхъ мѣстахъ непрерывно цѣлую зиму и постоянной воркотней своей способный заставить непривычнаго нервнаго человѣка заплакать, лезетъ и на этотъ разъ на берегъ; словно какое чудовище шевелится въ волнахъ, силясь невидимой спиной своей вылить громаду воды на землю и оборвавши песчаный податливый берегъ, увеличить котловину моря. Но усилія его тщетны и всплески нестрашны; по чужимъ, давнимъ и вѣрнымъ примѣтамъ море невидимо, но настойчиво въ столѣтія отходитъ отъ береговъ, оставляя послѣ себя на память гнилые лиманы; на нашихъ глазахъ примѣтно укорачиваются бурунныя волны, оставляя гладко-омытыя и плотно-укатанныя песчаныя площадки, но которымъ такъ охотливо ступаетъ наша рысистая лошадка. Временами стегнутъ ее по ногамъ соленые брызги буруна и лошадь прибавитъ рыси, чтобы укоротить намъ скучный путь, обездоленный безлюдьемъ на всемъ пространствѣ отъ безынтереснаго городка до любопытной деревушки.
   Съ береговой прикрутости бѣгутъ въ море рѣчки, рѣченки и ручейки въ великомъ множествѣ: иныя шумятъ водопадомъ, всѣ такія бойкія, веселыя. За день навалило снѣгу, но онъ не выстаиваетъ, въ началѣ декабря, на ленкоранскомъ солнцѣ: и рѣчки, круглый годъ непрерывно получающія обильную пищу во влажной ленкоранской низменности, на этотъ разъ надулись, побѣжали въ перегонку другъ за другомъ и, встрѣтивъ наметанный бурунами песокъ, разметали его, чтобы слить свою прѣсную сладкую воду съ соленою. Даже рѣченки но обычаю не изнывали въ пескахъ, но и онѣ посылали въ море свою свободную бойкую струю; и вездѣ, даже тамъ, гдѣ видятся въ берегахъ промоины, жолобки, искрясь на солнышкѣ журчала вода, шумомъ своимъ навѣвая веселое, оживляющее впечатлѣніе, не смотря на все его безсиліе передъ тѣмъ впечатлѣніемъ, которое производилъ неугомонный и сердитый бурунъ. Какъ мы ни силимся отдаться первому береговому впечатлѣнію, зная, что и въ немъ заключена сила, совершающая большія дѣла, но безтолковая, грубая и безцѣльная сила моренаго буруна только на моменты одни даетъ намъ возможность отдохнуть и освѣжиться. Реветъ бурунъ свою вѣковѣчную тяжелую пѣсню и не дастъ возможности разъиграться веселой, живой и игриво-свободной пѣсенкѣ своихъ же питомцевъ и кормильцевъ -- малыхъ ручейковъ, ручьевъ и рѣчекъ.
   Побѣжденные силою морскихъ впечатлѣній, мы ищемъ развлеченій отъ однообразія пути,-- и не находимъ. Вонъ вьются надъ пескомъ чайки крикливой стаей и, отлетѣвши при нашемъ приближеніи, даютъ намъ возможность видѣть какого-то бѣлого урода, котораго проводникъ нашъ назвалъ морской собакой: сальный кусокъ этотъ порядочно-таки пообщипали хищныя птицы. Онѣ продолжали еще вскрикивать, хвастаться и удальствомъ, и добычей, но ревъ буруна съумѣлъ поглотить и ихъ назойливые выкрики.
   Въ другомъ мѣстѣ бурунъ выпихнулъ на берегъ черепаху: ползла-ли, лежала-ли она, разобрать было невозможно. Проводникъ разсказываетъ про нее все, что слыхивалъ, и все что знаетъ:
   -- Кусается она!
   -- Не тѣмъ-ли, чѣмъ и лягушка беззубая?
   -- Эта если укуситъ, рану отъ нея ничѣмъ на свѣтѣ залечить неможно. Одинъ солдатикъ изъ ленкоранскихъ -- раззорилъ гнѣздо у нихъ и ушелъ въ лагерь. Черепаха на другой день поползла къ нему я несла во рту разрывъ траву, чтобы разорвать солдатика. Она разрывъ траву искать знаетъ и солдату бы не миновать бѣды, да товарищи не допустили, замѣтили и убили.
   -- У черепахи твоей еще зубы не выросли, да и разрывъ травы она еще искать не умѣетъ. Разсказалъ бы что поскладнѣе.
   -- У меня кума, въ городѣ есть. Разъ пошелъ ее провѣдать, сказали: бѣлье моетъ. Пошелъ я на берегъ, смотрю: повернула она большущую черепаху навзничь, взяла валекъ, положила ей на брюхо мокрое бѣлье, да съ плеча и колотитъ: и такъ это ей способно, отмѣнно. Пуда два въ черепахѣ-то было: лежитъ, дура живая и не шелохнется.
   -- Вотъ это на правду похоже.
   Въ воздухѣ не шелохнется, на небѣ свѣтло и чисто, но море продолжаетъ ревѣть бурунами, разсерженное давно переставшей и забытой бурей, а, можетъ быть, оно плещется подлѣ насъ и отъ того, что гдѣ нибудь дальше, въ другомъ и не пашемъ мѣстѣ, бушуютъ бури и ревутъ вѣтры, какъ увѣряетъ насъ проводникъ. Не расчитывая дольше на него, мы, въ собственномъ воображеніи и памяти, ищемъ себѣ развлеченій; но подъ тоскливыми впечатлѣніями сердитаго моря, воображеніе наше не утѣшается веселыми картинами. Оно переноситъ насъ въ заволжскія степи, по которымъ лѣниво текутъ, прихотливо извиваясь колѣнами иловатыя рѣки въ крутыхъ и обрывистыхъ берегахъ. Одна изъ этихъ рѣкъ больше другихъ и извилистѣй и богаче другихъ всякой рыбой; ближе къ устью рѣка эта становится судоходною. Зовутъ эту рѣку Иргизомъ и въ отличіе отъ другой соименной -- Иргизомъ Большимъ. Какъ и всѣ сосѣднія рѣки, Иргизъ этотъ облегли плодородныя земли въ смѣжности съ такими благодатными кормовыми лугами, подобныхъ которымъ мало въ Россіи. Привольную жизнь обѣщали мѣста эти всякому привычному къ труду, но полтораста лѣтъ тому назадъ русскій человѣкъ о мѣстахъ этихъ зналъ только то, что дикіе хищные и злые народы оберегаютъ съ арканомъ и лукомъ неразцѣненныя ими въ настоящую цѣну земли, и что идетъ но землямъ этимъ сиротская дорога, которой можно пройти на вольный Уралъ къ казакамъ, что можно идти и на эти земли, когда пойдетъ слухъ, что сбили спѣсь у татарина, противъ хищниковъ приладили крѣпости и разставили сторожи. Подошло такое время въ серединѣ прошлаго столѣтія: луговая сторона Волги объявилась за дворцовымъ вѣдомствомъ; кочевымъ народамъ указаны другія мѣста, гдѣ не приведется попусту топтать кочевымъ стадамъ тучныя черноземныя пажити и гдѣ взамѣнъ ихъ ростутъ солончаковыя травы.
   На соблазнъ привольныхъ мѣстъ въ тѣ времена охотниковъ было много, самое время тому благопріятствовало. Между русскими людьми было много недовольныхъ. Царь Петръ успѣлъ уже напугать народъ новыми неслыханными указами, и особенно первой небывалой на Руси ревизіей; вольнымъ государевымъ гулящимъ людямъ быть отказано; имъ велѣно или идти въ солдаты, или поступать въ полные холопы къ дворянамъ; оставшіеся безъ службы стали зваться бродягами и ссылались на тяжелыя галерныя работы. Указъ 1730 года запретилъ крестьянамъ пріобрѣтать недвижимыя имѣнія, въ слѣдующемъ году отняты права вступать въ подряды и откупа. Вторая ревизія при Елизаветѣ изломала всѣ права податныхъ людей. Законъ отказался защищать крестьянъ и считать ихъ за полноправныхъ членовъ русскаго общества. Оставалось бѣжать куда глаза глядятъ. Рѣшавшіеся бѣжать забирали пожитки, переправлялись за Волгу, рыли землянки, начинали жить по старому обычаю, по стариннымъ, завѣщаннымъ дѣдами образцамъ: принимали всякихъ прохожихъ людей, начинали копить на государей слободы, изъ слободъ дѣлали выселки. Пустопорожнія земли оживлялись. Такъ дѣлывалось по своей доброй волѣ съ незапамятныхъ временъ отъ Ярослава мудраго; тѣмъ же порядкомъ, но принужденію, творилось и на Волгѣ въ половинѣ прошлаго столѣтія. Такъ поступали люди и послѣ манифеста 1762 года на р. Иргизѣ, земли котораго отказаны были Екатериной II крестьянамъ, бѣжавшимъ въ Польшу со старою вѣрою, старопечатными книгами и дониконовскимъ крестомъ.
   Возвращаясь прощенными въ тяжкихъ преступленіяхъ, съ правомъ бороды и со свободою отъ двойнаго оклада, люди эти получали 70 тысячъ десятинъ свободной земли, обилующей водою, лугами и лѣсомъ. Первая тысяча пришедшихъ сѣла четырьмя слободами, служившими на первое время пріютомъ для остальныхъ тысячъ выходцевъ и пришельцевъ. Всѣхъ ихъ причислили къ дворцовымъ крестьянамъ; всѣ они понесли и повинности этого званія и повели жизнь, какъ указалъ обычай и вѣра.
   Въ числѣ выходцевъ пришли монахи, нѣкоторые изъ нихъ стали искать уединенія въ лѣсной глуши, въ землянкахъ. Изъ землянокъ мало-по-малу образовались скиты и молитвенные дома. Выбирали отшельники лучшія мѣста и по угодьямъ, и по красотѣ видовъ изъ всѣхъ мѣстъ привольныхъ. Первый скитъ выстроился на холмѣ въ дубовомъ лѣсу, на острову, образованномъ рѣкою Иргизомъ и озеромъ. Строилъ его постриженикъ польскій, монахъ Аврааміи. Другой монахъ Исаакій слѣдовалъ за нимъ и въ томъ же году приладилъ скитъ вверхъ по Иргизу и также на острову, образованномъ рѣкою и озеромъ. При тѣхъ же условіяхъ выстроился и третій скитъ между двумя первыми. Въ скитахъ на помощь строителямъ присоединились товарищи, началось богослуженіе безъ таинствъ, сначала въ часовенкахъ. Къ часовнямъ пристроились потомъ алтари, а наконецъ устроены были и церкви; скиты назвались монастырями: Нижне-Воскресенскимъ -- Авраміевъ; верхній Исакіевъ -- Спасо-Преображенскимъ; средній Пахоміевъ -- Никольскимъ. Въ пяти верстахъ отъ Преображенскаго монахиня Маргарита основала женскій скитъ; къ ней приселились другія монахини и стали жить около мужского монастыря въ разсѣянныхъ кельяхъ. Подлѣ Никольскаго Анфиса приладила второй скитъ, который назвался потомъ монастыремъ средне-Успенскимъ.
   Зажили старцы и старицы дружно и мирно среди благодатей, приношеній отъ доброхотныхъ дателей, провѣдавшихъ объ ихъ подвижнической жизни. Въ сорокъ лѣтъ они успѣли обстроиться оградами, выстроить въ одномъ изъ монастырей каменную церковь на 6 тысячъ руб., пожертвованныхъ, императоромъ Павломъ. Императоръ Александръ Т отдалъ во всегдашнее владѣніе монастырямъ І2% тысячъ десятинъ земли. Въ 1828 году въ монастыряхъ считалось жителей три тысячи человѣкъ и слишкомъ на 200 тысячъ руб. разныхъ церковныхъ украшеній. Жили монастыри на общинномъ русскомъ положеніи съ нѣкоторыми видоизмѣненіями въ пользу монашескаго чина.
   Жили въ Иргизскихъ монастыряхъ вмѣстѣ съ монахами, внесенными въ списокъ 1797 г. и освобожденными отъ рекрутства и тѣ, которыхъ звали бѣльцами. Въ числѣ ихъ были: имѣвшіе законные виды отъ обществъ, въ каковыя вносили монастыри подати за жильцовъ своихъ; живали и съ просроченными паспортами и вовсе безъ таковыхъ, особенно въ тѣ времена, когда довелось монастырямъ придержаться за бѣглыхъ поповъ. Безпаспортныхъ оправляли монастыри взятками всякаго рода, а при недостаткѣ денежномъ укрывали ихъ въ лѣсныхъ землянкахъ, въ монастырскихъ подземельяхъ; болѣе дорогихъ и нужныхъ людей, прикрывали именами умершихъ. Тѣ, и другіе, и третьи принимались въ монастырское общество чрезъ исправу,-- всякого изъ нихъ помазывали мѵромъ. Такъ поступали и съ нужными людьми попами и дьяконами, прибѣгавшими въ монастырь: имъ съ семействами давали кельи, дрова и хлѣбъ, но два рубли за обѣдню, треть доходовъ за требы. Кто хотѣлъ постричься въ монахи, обязанъ былъ денежнымъ взносомъ въ пользу монастырей. Настоятелей и настоятельницъ выбирали изъ старшихъ по лѣтамъ и притомъ непремѣнно трезвыхъ общимъ голосомъ всѣхъ монастырей, на соборѣ, тамъ, гдѣ надобился выборной. Въ этихъ выборахъ принимали участіе и богатые купцы -- жертвователи. Приговоръ обществъ утверждала саратовская удѣльная контора.
   Немощнымъ и престарѣлымъ изъ общественниковъ полагалась общая трапеза въ келарнѣ, отъ монастыря же -- одежда и обувь. Мальчиковъ и дѣвочекъ учили грамотѣ и пѣнію. Всѣ монастырскія работы: обработка земли, мельничныя и сѣнокосныя отдавали монастыри на исправу наемнымъ людямъ. Рыбныя ловли сдавали на откупъ, на выгодныхъ для наемщиковъ условіяхъ. Сыто наѣдаясь, монастыри успѣвали хорошо кормить весь окольный людъ, который потому и тянулъ къ Иргизу, что видѣлъ въ немъ двоякую выгоду: и вещественную, и нравственную. Въ монастыряхъ грѣшная душа крещенаго человѣка находила молитвенниковъ и успокоеніе совѣсти въ церковныхъ обрядахъ, будучи не въ состояніи обрѣтать того же у православныхъ священниковъ: православныхъ церквей въ Заволжья было такъ мало, что попадались селенія, отстоявшія отъ своихъ приходовъ на 70 верстъ. Ничего нѣтъ удивительнаго въ томъ, что на каждый иргизскій монастырь приходилось отъ полуторы до двухъ тысячъ прихожанъ; что человѣкъ по 700 причащалось за одной обѣдней; что ежегодные доходы простирались до 15,000 въ Воскресенскомъ, до 8-ми въ Никольскомъ, до 16-ти въ Преображенскомъ. Согласно съ обычнымъ ходомъ обстоятельствъ, намѣчаемыхъ самою жизнію, дѣла иргизскія шли все въ гору, при помощи общиннаго склада и при руководствѣ людей, уразумѣвшихъ крѣпость общинной силы. Не нужно было никакихъ внѣшнихъ возбужденій, особенныхъ усилій: община сладилась, спѣлась,-- и пошла къ процвѣтапію. На старыхъ бы пріемахъ и остановиться, но монахи такъ не сдѣлали, и скопили на головахъ своихъ темныя тучи, которыя по временамъ отдавали громомъ, а наконецъ разрѣшились бурей, разгромившей все зданіе, скопляемое въ теченіи 74 лѣтъ.
   Чтобы уничтожить вліяніе Иргиза на сосѣднихъ крестьянъ и обезсилить ересь,-- въ 1828 году высочайшимъ указомъ старообрядцевъ переименовали въ казенныхъ крестьянъ и отдали въ завѣдываніе губернскаго правленія. Запрещено было принимать бѣглыхъ поповъ, всѣмъ живущимъ въ монастыряхъ отлучаться безъ вѣдома начальства; распутство я пьянство велѣно строго преслѣдовать; отвѣтственность за порядокъ и благочиніе возложена на настоятелей. Начались ревностныя увѣщанія. Въ 1829 году пріѣхалъ въ монастырь Воскресенскій саратовскій губернаторъ Голицынъ съ увѣщаніемъ принять имъ православіе по правиламъ покойнаго митрополита Платона. Иноки этого монастыря согласились дать отъ себя подписку принять единовѣріе, по съ тѣмъ, что князь возратитъ имъ ее, если жители другихъ монастырей не согласятся на тоже. Старообрядцы Никольскаго и Преображенскаго, не смотря на всѣ увѣщанія губернатора, не только сами отказались отъ предложенія, но и отлучили отъ себя согласившихся, какъ измѣнниковъ древней вѣрѣ. Воскресенскіе, провѣдавъ объ этомъ, просили губернатора исполнить обѣщаніе возвратить подписку, но получили отказъ; жаловались балаковскому удѣльному приказу, но и тамъ не нашли удовлетворенія. 14 человѣкъ съ настоятелемъ Никаноромъ подали прошеніе о присоединеніи. Воскресенскій монастырь признанъ класснымъ съ тѣмъ, чтобы именовался единовѣрческимъ и былъ подчиненъ епархіальному начальству. Изъ непокорныхъ часть отдана въ солдаты, негодные въ военную службу сосланы въ Сибирь.
   Въ 1837 году правительство приступило къ обращенію въ единовѣріе Никольскаго монастыря. 8 февраля прибыли въ монастырь назначенные для того чиновники съ увѣщаніями, но иноки объявили имъ, что безъ согласія окрестныхъ жителей они ничего сказать не могутъ. Собралось этихъ жителей до 300 человѣкъ; всѣ рѣшительно отказались, хотя бы то стоило крови. Страшась ночнаго времени, чиновники уѣхали безъ успѣха. На другой день чиновники явились съ понятыми и солдатами къ запертымъ монастырскимъ воротамъ. Отперли ворота; объявили высочайшее повелѣніе: весь народъ въ количествѣ 500 человѣкъ повалился на колѣна, сталъ просить оставить монастырь на прежнемъ положеніи. Опять недобившись толку, чиновники уѣхали, оставивъ около монастыря караулъ. 21 февраля прибылъ въ монастырь губернаторъ. Въ монастырѣ сидѣло уже 800 человѣкъ. Губернаторъ велѣлъ хватать и выводить раскольниковъ за ограду, но монастырскіе ударили въ набатъ и сбѣжавшійся народъ отбилъ всѣхъ, забранныхъ понятыми. Послѣ такихъ неудачъ губернаторъ уѣхалъ въ Саратовъ, откуда прислалъ въ Николаевскъ отрядъ гарнизоннаго батальона, конную артиллерійскую батарею, пожарную команду съ трубами и 2 тысячи крестьянъ. Еще разъ предложено монахамъ покориться и на этотъ разъ они дали отвѣть отрицательный. Тогда велѣно было лить въ монастырь изъ пожарныхъ трубъ воду и вязать всѣхъ собравшихся. Монастырь превратили въ единовѣрческій. Монаховъ судили и наказали. 17 старцевъ съ неумномъ Корниліемъ пошли за Кавказъ, гдѣ велѣли поселить ихъ деревней такъ, чтобы они съ другими русскими не имѣли сношеній, не сажали бы ихъ близко ни къ Ленкорани, ни къ рыболовнымъ ватагамъ. Такъ и сдѣлано.,
   Не привелось старикамъ дожить вѣку въ теплыхъ кельяхъ за монастырскими стѣнами, среди населенія единовѣрнаго и дружественнаго,-- стали доживать среди враждебнаго мусульманскаго въ бѣдной деревушкѣ. Хотѣли было назвать ее Никольской въ память Николы иргизскаго,-- да не позволяли. Велѣно зваться селенію Вель,-- вель потому, что персидское названіе папоротника первое пришло на память кавказскому начальству, когда привелось заселить эту поляну, на которой выстроилась деревня и куда выѣхали мы, поднявишсь отъ моря во глинистой крутизнѣ, которую съ трудомъ осилили ноги нашей рысистой лошадки.
   Густо поросло папоротникомъ все деревенское поле и весь берегъ рѣки, на которой хлопотливо стучала толчея и шумѣла деревенская мельница. Прислонясь къ густому лѣсу, чернѣла и самая деревушка. Десятка два приземистыхъ, маленькихъ избъ, строенныхъ изъ карагача, дерева плотнаго, но въ теченіе слишкомъ двадцати лѣтъ уже загнившаго. Многіе дома заветшали совсѣмъ и стоятъ пустыми; въ замѣна, ихъ, выстроились новые дома. Всѣ плаваютъ въ грязи. Изъ первыхъ 17 старцевъ остались въ живыхъ только двое: старецъ Антоній, бывшій инокомъ, да отецъ Серафимъ, бывшій досмотрщикомъ за монастырскими работами. Игуменъ Корнилій умеръ, оставивши но себѣ, добрую память у товарищей и у того бѣльца, который вмѣстѣ съ семействомъ присланъ сюда гораздо позднѣе монаховъ, и вмѣстѣ со старцами бывшій свидѣтелемъ послѣдняго иргизскаго переселенія.
   Измѣнили старикамъ новыя избы (въ избѣ Серафима потолокъ уже припертъ коломъ), измѣнили силы (одинъ жалуется на удушье, другой бродитъ на костыляхъ; третій не слѣзаетъ съ печи). Но не измѣнили они старой вѣрѣ и обычаю. Серафимъ на память прошедшаго оставилъ на головѣ колпакъ, на плечахъ, сверхъ подрясника, черную монашескую пелеринку, и привѣсилъ къ тяблу пелену и завѣшиваетъ старописные образа чистымъ рядномъ. Не измѣнила еще старикамъ память, но и она пострадала на столько, чр всѣ послѣднія событія сбила въ одну кучу.
   Разсказъ о переселеніи сталъ уже принимать легендарную форму въ устахъ самихъ свидѣтелей тяжелаго событія
   Сведя счеты со старымъ, знакомцы наши перешли и къ позднѣйшимъ временамъ.
   -- Привели насъ сюда, показали вотъ это мѣсто, посадили тутъ и оставили. Денегъ намъ казна никакихъ не дала; стали промышлять сами собою. Сначала въ земляночкахъ жили, а тамъ у сосѣдей, у татаръ топорика выпросишь. Стали избы кое-какъ рубить. Сдѣлали пять, либо шесть; начали жить гдѣ по два, гдѣ по три. А тамъ милостивцы на родной сторонушкѣ вспомнили; стали насылать деньги: помогли. Раздышались. А тамъ товарищи наши помирать одинъ за другимъ стали: новыхъ присылать начали. Прежде положено было на насъ 100 десятинъ: уступили сосѣди богатые беки (потомки талышинскаго хана; теперь пришло изъ Оренбурга, изъ Саратова семей тринадцать (поповщинцовъ), двое не нашей религіи (безпоповцы): одинъ съ Дону,-- тѣсно становится. Моленная у насъ была,-- срыли; просилъ новую,-- не разрѣшаютъ,-- а слышимъ субботникамъ подъ Ленкоранью позволили, вонъ и у татаръ свои мечети есть.... Самимъ намъ просить не дозволено: называютъ насъ ссыльными. Намъ бы пожалуй много-то и не надо: моленную-то бы намъ разрѣшили, землицы прирѣзали, не переводили бы на новое мѣсто, да торговать бы позволили.
   Вотъ до какихъ ограниченныхъ требованій уходила ссыльныхъ неволя и къ какимъ немногосложнымъ желаніямъ привела ихъ давняя привычка къ новому мѣсту. Земля досталась имъ дѣйствительно хорошая, сочная, плодородная: пшеницу подымаетъ съ завиднымъ избыткомъ, рисъ считаетъ эти земли своимъ отечествомъ; пробовали ленъ сѣять и его богатая земля не обездолила, уродила такой, что въ Россіи и не видывали; арбузы даетъ богатые.
   -- Нельзя на землю пожаловаться?
   -- Картофель не родится. Положишь его въ землю и знай: лѣтомъ земля крѣпко скипится отъ жаровъ, ссохнется, сожметъ картофель и не дастъ ему воли. Къ концу лѣта земля начнетъ сырѣть, бухнуть: возьметъ картофель силу, пойдетъ въ новые ростки;, да такъ и изростется, изноетъ. Садила рѣдьку, а горькой не ѣдали, посадишь горькую, снимешь, что рѣпу, сладкую, пресладкую.
   -- Воды у насъ много, вода хорошая....
   -- Вода хорошая, да одолѣла совсѣмъ: столь ее много въ землѣ, что и на лѣтній жаръ просыхаетъ только на полтора аршина, а тамъ опять вода. Спать на землѣ нельзя, сейчасъ лихорадку схватишь.
   -- Но скучаете?
   -- Мы попривыкли: давніе-то да одинокіе. А вонъ у семейныхъ родня, сыновья, братовья на родинѣ остались, тѣ ноютъ, просятся. Когда насъ пригнали сюда, въ Ленкорани еще ни одной души русской не было: ни молоканъ этихъ, ни субботниковъ (ихъ ужъ послѣ стали высылать). Бывало выйдешь на базаръ, высокую шапку увидишь, сейчасъ и бѣжишь къ нему обнимать да цѣловать.
   Такъ разсказывали намъ вельскіе отшельники про свое житье-бытье, про горе и нужды, когда то, и другое, и третье можно было провѣрить на мѣстѣ. Не такъ дѣйствовали они съ тѣми, до которыхъ ближе касалось это дѣло, но которые далеко стояли отъ возможности наглазной провѣрки; да едва-ли и нуждалась въ ней благотворительность тѣхъ, которымъ дороги и жалки были ссыльные старики, загнанные въ такую даль. Въ Россіи раскольники знали, что загнали стариковъ не пиво пить, не на веселую жизнь съ денежнымъ обезпеченіемъ. Оставалось старикамъ досказать то, что нельзя было видѣть за кавказскими горами, разсказать о ссыльномъ житьѣ, хотя бы и такъ, какъ разсказали они намъ, болѣе равнодушнымъ слушателямъ. Вельскіе отшельники такъ и дѣлали. Они писали во всѣ тѣ города, гдѣ уцѣлѣли радѣльники ихъ: "живемъ въ дебряхъ непроходимыхъ; на древесахъ высокихъ, подвигомъ добрымъ подвизаемся и теченіе скончаемъ по предреченію писанія. Лютые, немилостивые звѣри рыщутъ вокругъ насъ, въ ежедневной борьбѣ съ ними пребываемъ. Мѣсто столь опасное, что токмо единая молитва за обидящихъ насъ и благодѣющихъ намъ утоляетъ лютыя наши печали. Порадѣйте подвигамъ нашимъ; помолитеся о насъ, да не узримъ конца живота нашего безъ утѣшеній и покаянія". Въ отвѣтъ на письма воспослѣдовали денежныя пришли изъ Россіи съ совѣтомъ, сколь возможно беречь старую вѣру и сколько силъ хватитъ держаться монашескаго житія: пусть-де зиждется обитель иноческая въ бусурманской странѣ, если уже не удалось уберечь ее въ россійскихъ предѣлахъ. Чтобы подкрѣпить старцевъ, прислали на утѣшеніе ихъ, вмѣстѣ съ деньгами, и архимандрита Филарета; появлялся было и архіерей изъ русскихъ подьячихъ, да возбудилъ соблазнъ и смуту; архіерея прогнали; съ архимандритомъ начали было устроивать общежитіе: до нѣкоторыхъ признаковъ его доработались, полнаго иноческаго строгаго житія устроить не могли. Еще на Иргизѣ дѣла эти въ послѣднія времена ладились плохо: лежали торныя, битыя тропы изъ мужскихъ обителей въ женскія, ночная гостьба по кельямъ, была за обычай, нарождались малые ребятишки въ приращеніе окрестнаго населенія, наживалъ хорошія деньги около старцевъ саратовскій винный откупъ.
   Но тамъ еще иногда попадали выборомъ на такихъ людей, какъ строитель Сергій, какъ Прохоръ, которые крѣпко запирали калитки, сами не пили вина, не ходили но гостямъ: пьяницъ заковывали въ толстыя цѣли, буйныхъ били шелепами и сѣкли розгами, шатуновъ сажали въ темные и холодные чуланы, нерѣдко выгоняли изъ монастыря. На Вели всего этого приспособить было некому; въ семнадцати забалованныхъ Иргизомъ старцахъ нельзя было найти ни одного трезваго. Всѣ они въ тоскѣ безвыходнаго уединенія и безнадежной ссылки, круто заливали свое невыплаканное горе сердитой водкой на подспорье даровыхъ денегъ, которыя къ тому же высылались -- по свидѣтельству ленкоранскихъ почтовыхъ чиновниковъ -- въ примѣчательномъ обиліи. Присылъ былъ все въ однѣ руки. Руки эти сначала чистыя, раздавали деньги на всю братію, потомъ крупныя бумажки стали прилипать къ этимъ рукамъ. Старцы завздорили, игуменъ Корнилій и на Иргизѣ не отличавшійся особенно крѣпкой волей, умирить ихъ не могъ. Онъ самъ придерживался до конца жизни чарки заурядъ со всей братіей, и не былъ уже для нихъ руководителемъ, уставщикомъ и настоятелемъ. Онъ также сталъ въ отчаяніи хлопать но бедрамъ руками, когда доносы недовольныхъ возъимѣли силу и присылъ изъ Россіи сталъ ослабѣвать. Надо бы было подумать о грядущемъ, приложить къ землѣ стараніе, но ушло время, слежались кости, въ праздности и пьянствѣ ослабѣлъ духъ. Корнилій такъ и ушелъ въ могилу, ничего не придумавши, ничего путнаго не завѣщавши.
   Братія, привыкшая на старомъ мѣстѣ къ праздной жизни и даже монастырскія угодья отдававшая для обработки въ чужія руки, здѣсь на новомъ своихъ непривычныхъ рукъ и приложить не умѣла. Обезпеченная денежнымъ содержаніемъ, она и нужды въ томъ не видѣла и земли не обработывала; хорошая земля лежала пустыремъ; братія силилась -- но вѣдомымъ образцамъ и иргизскимъ пріемамъ -- устроить и здѣсь такую же обитель. Такую, какая тамъ была -- устроили; такую, какую желали благотворители,-- рѣшительно не могли. Келейные грѣхи и всегдашнюю праздность на Иргизѣ можно было прикрывать частыми богомоленіями но церквамъ; долгими стояніями, часовъ по семи въ сутки, можно было сокращать праздные часы бездѣлья. На Вели даже и моленной построить не позволили. При обиліи празднаго времени, при отсутствіи спасительнаго труда иргизскіе иноки на Вели прослыли у сосѣдей за горькихъ пьяницъ. Случайно попадавшій къ нимъ гость, передъ которымъ не было нужды лицемѣрить, встрѣчалъ обыкновенно такой пріемъ: -- Пей!-- "Не пью отъ роду!" -- Пей! Ишь вѣдь ты какой: нами мужиками гнушаешься!-- "Не нью,-- Богомъ божусь!" -- Ну, такъ мы твою долю на полъ выльемъ.-- "Да вѣдь вамъ полагается монашеское житіи?" -- Мы къ тому и клонимъ: безъ грѣха нѣтъ покаянія, а безъ покаянія нѣтъ спасенія.-- "Такъ для этого-то грѣха у васъ и бабы тутъ?" -- Бабы затѣмъ что надо же кому-нибудь стряпать, бѣлье мыть...-- "А ребята-то какъ очутились?" -- Съ матерями пришли. Да постой-ко: Можно грѣшить, да только надо каяться и хранить истинную старую вѣру. Ты насъ не осуждай: блудниковъ, пьяницъ, татей, разбойниковъ много въ царствѣ небесномъ, а еретиковъ нѣтъ. Ты вотъ и не пьешь, а тамъ не будешь: мы будемъ". Мы не видѣли нужды спорить съ ними. Не они первые: такъ говоритъ про свой приходъ всякой; такъ думали и поступали всѣ тѣ, которыхъ религіозный фанатизмъ заперъ въ своемъ приходѣ и затворилъ для нихъ двери въ другіе, гдѣ бы они могли находить рѣшеніе тѣмъ вопросамъ, отвѣтовъ на которые не найдется у нихъ. Вездѣ, гдѣ являлась секта, сосредоточенная въ себѣ, и презираемая другими, тамъ вездѣ отрицаніе брака признавалось лучшимъ средствомъ для поддержанія числительной силы изолированной коммуны.
   Иргизскіе старики, съ такими убѣжденіями и надеждами, такъ всѣ одинъ за другимъ и сошли во гробъ, оставивши допивать недопитое двумъ товарищамъ, которымъ уже привелось увидѣть всю несостоятельность старыхъ порядковъ. Въ сосѣдяхъ эти порядки уваженія не возбудили, и добраго мнѣнія не составили: одни называютъ деревушку Вель разбойничьимъ гнѣздомъ и увѣряютъ, что не стол