Маккарти Джастин
Потомок Тайронов

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    A Fair Saxon.
    Перевод и предисловие М. К. Цебриковой.
    "Отечественныя Записки", NoNo 3-4, 1874

   

ПОТОМОКЪ ТАЙРОНОВЪ.

РОМАНЪ

МАКЪ-КАРТИ.

ВЪ ТРЕХЪ ЧАСТЯХЪ.

   

ОТЪ ПЕРЕВОДЧИЦЫ.

   Подъ заглавіемъ "Потомокъ Тайроновъ" читателямъ "Отеч. Зап." предлагается сокращенный переводъ романа "Fair Saxon", въ которомъ авторъ набросалъ картину англійскаго общества при современномъ движеніи феніевъ. Заглавіе "Fair Saxon" -- прекрасная саксонка -- замѣнено другимъ, потому что оно, какъ увидитъ читатель, ближе передаетъ мысль автора, и настоящимъ героемъ романа оказывается потомокъ древняго рода ирландскихъ государей, а не избранница его сердца, прекрасная саксонка, какъ зовутъ ирландцы англичанокъ. Герой воспитанъ въ преданіяхъ непримиримой національной вражды и отрекается отъ нея, увидѣвъ, что вопросъ національности есть вопросъ крови, враждебный цивилизаціи христіанскаго міра, призывающей народы къ братскому единенію. На томъ же основаніи авторъ заставилъ своего героя несочувственно отнестись къ движенію феніевъ. Подъ этимъ движеніемъ не было другой почвы, кромѣ національной вражды и религіознаго фанатизма; въ составъ его входили самые разнородные и враждебные одинъ другому элементы: ирландская аристократія, которая рада эксплуатировать вѣковое чувство національной ненависти и не вымершее еще въ иныхъ мѣстностяхъ чувство привязанности членовъ къ своимъ прежнимъ леннымъ владѣльцамъ, чтобы, на мѣстѣ свергнутой власти англійскаго парламента, основать олигархію; католическое духовенство, которое пользуется фанатизмомъ народа, чтобы оторвать отъ протестантской монархіи страну зеленаго Эрина и, сдѣлавъ ее леномъ папы, полновластно царить въ немъ; извѣстный процентъ крупныхъ и мелкихъ фабрикантовъ и собственниковъ протестантовъ, который разсчитываетъ, занявъ силой мѣсто въ будущемъ ирландскомъ парламентѣ, забрать въ свои руки народъ; масса задавленнаго, голоднаго, невѣжественнаго народа, полная ненависти къ жаднымъ пришельцамъ, похитившимъ его землю, и готовая лить свою кровь, чтобы передать эту землю равно жаднымъ древнимъ ирландскимъ фамиліямъ; извѣстный процентъ молодежи, взращенной въ преданіяхъ древняго рыцарства, увлекающейся ролью освободителей народа, и не понимающей, что роль эта будетъ не ролью освободителей націи отъ ига, а ролью замѣнителей, если можно такъ выразиться, одного ига другимъ; толпы энергическихъ, смѣлыхъ сыновъ зеленаго Эрина, которые нашли себѣ, "за западными волнами", свободное отечество цѣной изгнанія, лишеній и упорнаго труда и которые, забывъ тамъ условія жизни зеленаго Эрина, вѣрятъ, что для него насталъ часъ свободы; и, наконецъ, нѣсколько чужестранцевъ, которые разбитые въ своей землѣ надежды перенесли на зеленый Эринъ и, страстно вѣря въ осуществленіе ихъ въ настоящемъ, поднимаютъ зеленый Эринъ на возстаніе, которое, какъ говоритъ герой романа, не устоитъ передъ первой аттакой кавалеріи. Еслибы какимъ-нибудь чудомъ сегодня и удалось восторжествовать этимъ разнороднымъ элементамъ и вырвать зеленый Эринъ у великобританской короны, то завтра же раздоры ихъ вновь сдѣлали бы его легкой добычей "саксонскихъ хищниковъ". Ясное пониманіе этихъ условій заставляетъ героя держаться въ сторонѣ отъ феніанскаго движенія, хотя эта трезвость и практичность отнимаютъ у него много романическаго обаянія. Но практичность эта не та узкая практичность, которая способна понимать только личное дѣло и то въ томъ видѣ, какъ оно идетъ сегодня. Онъ способенъ понимать и общее дѣло и потому, видя, что національная борьба, въ которую хотѣли втянуть его, повредила бы этому дѣлу, находитъ въ себѣ силу, чтобъ отказаться отъ нея, несмотря на то, что она обезпечила бы ему видную роль вождя, какъ потомку древняго рода, къ которому ирландцы относились съ благоговѣніемъ. Тайронъ счелъ преступленіемъ эксплуатировать въ свою пользу это чувство и вести на вѣрную гибель людей, вѣрившихъ въ него до обожанія. Ходъ ирландскихъ дѣлъ показалъ, что онъ былъ правъ, по крайней мѣрѣ, въ настоящемъ. Вотъ тэма, на которую написанъ романъ Макъ-Карти. Онъ имѣетъ дѣло только съ настоящимъ и цѣлью его было показать безплодность національной вражды для дѣла свободы.
   

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

I.

   Одиноко на сѣверѣ стоитъ сосна, одѣтая покровомъ снѣга и льда; ей снится стройная пальма, которая далеко на востокѣ томится одиноко въ жгучемъ пескѣ. Эта картина, созданная фантазіей поэта, можетъ служить символомъ другой. На пустынномъ и одинокомъ холмѣ, поднимающемся посреди обширной и унылой равнины, которую орошаетъ часто разливающаяся отъ дождей и всегда покрытая туманомъ рѣка, стоятъ развалины зданія, бывшаго нѣкогда замкомъ, но теперь служащаго жилищемъ летучихъ мышей и совъ. Напротивъ, на свѣтлой, цвѣтущей и уединенной равнинѣ стоитъ роскошно меблированный коттеджъ, который слишкомъ великъ для того, чтобы быть только коттеджемъ-павильономъ, въ родѣ тѣхъ, какіе ставятъ богачи въ своихъ паркахъ. Мope раздѣляетъ оба зданія, такъ непохожія другъ на друга; но еще болѣе раздѣляетъ ихъ цѣлый океанъ розни преданій, національныхъ и общественныхъ различій. И однако, еслибы можно было одушевить сѣдые, поросшіе мохомъ камни и свѣжій кирпичъ, то было бы ясно, что развалина на пустынномъ холмѣ томится по коттеджѣ на свѣтлой равнинѣ и что коттеджъ, въ свою очередь, грезитъ о мрачномъ зданіи. Въ этой картинѣ смыслъ всего настоящаго повѣствованія.
   Покуда, однакожь, рѣчь идетъ о коттеджѣ и обитателяхъ его, а замокъ пусть стоитъ на своей одинокой выси, омываемый покрытой туманомъ рѣкой. Коттеджъ стоялъ на поросшей дрокомъ равнинѣ на разстояніи получасовой ѣзды по желѣзной дорогѣ отъ Лондона. Равнина находилась въ отдаленіи отъ большихъ дорогъ и въ ясную погоду можно было видѣть на ней раскинутые шатры кочующихъ цыганъ, и иногда, въ жаркій лѣтній день, усталый пѣшеходъ могъ запнуться о загорѣлыя, смуглыя ноги мальчика-цыгана или дѣвочки-цыганки, крѣпко уснувшихъ посреди маргаритокъ и дрока. Въ ясный день можно было видѣть башню Викторіи и часовую башню, высоко врѣзавшіяся въ небо, какъ будто онѣ поднимались на концѣ равнины; нѣсколько далѣе за ними вставалъ и смѣшивался съ очертаніями ихъ куполъ св. Павла. И тогда уединенная равнина посреди пустыннаго горизонта, на которомъ выдвигались только эти башни и куполъ, производила странное впечатлѣніе: она какъ будто хотѣла показать видъ Лондона, когда онъ будетъ Бальбекомъ.
   На одномъ концѣ равнины стоитъ домъ, окруженный высокими деревьями и стѣнами. Вышина стѣнъ и вычурныя украшенія воротъ заставляли думать, что за ними скрывалось величественное зданіе, а вмѣсто него стоялъ старый коттеджъ съ новымъ пристроеннымъ флигелемъ съ одной стороны. У коттеджа было обычное крыльцо, поросшее плющемъ, и окна съ мелкимъ переплетомъ; флигель былъ обыкновенной современной постройки, съ зеркальными окнами, выходившими на лужайку и мезониномъ на верху; онъ ничѣмъ бы не остановилъ вниманія, еслибы не странное сочетаніе его съ низкой кровлей стараго коттетджа, съ его увитымъ плющемъ крыльцомъ и окнами съ мелкимъ переплетомъ.
   Въ этомъ домѣ жилъ мистеръ Джозефъ Эспаръ, когда онъ бывалъ дома, что случалось, считая воскресенья, четыре дня въ недѣлю; остальные онъ проводилъ по дѣламъ въ Лондонѣ. Его считали богачемъ, и, дѣйствительно, домъ его на Сёррейской общинной землѣ былъ богато и даже роскошно убранъ. Были люди, которые произносили его имя съ пренебреженіемъ, потому что онъ содержалъ кассу ссудъ въ Лондонѣ, и говорили, что золото и серебро, фарфоръ и хрусталь, которыми были завалены стѣны, столы и шифоньеры въ Сёррейскомъ коттеджѣ, были закладами его должниковъ.
   Въ коттеджѣ жили обѣ дочери мистера Эспара, которыхъ онъ никогда не допускалъ въ свою контору или квартиру въ Лондонѣ и которыя даже ничего не знали о ней. Много лѣтъ тому назадъ, когда Джи Эспаръ былъ молодъ и красивъ, онъ поставилъ цѣлью своего честолюбія жениться на "леди". Ему удалось жениться на безприданницѣ дворянскаго рода, которую онъ любилъ и которая вышла за него по любви. Родня ея, разумѣется, сочла ее умершею. У ней были двѣ дочери и вскорѣ послѣ рожденія послѣдней, она умерла дѣйствительно. Единственнымъ свѣтлымъ и торжественнымъ воспоминаніемъ бѣднаго Эспара была женитьба его на леди, и единственной же честолюбивой мечтой его стало сдѣлать дочерей своихъ леди.
   Три или четыре года тому назадъ, комната коттеджа, выходившая окнами на лужайку, представляла прехорошенькую картину. На столѣ, прелестная молодая дѣвушка танцовала менуетъ, напѣвая моцартовскій мотивъ изъ Донъ-Жуана и поглядывая съ веселой улыбкой на отражавшуюся въ зеркалѣ небольшую, стройную фигуру, слегка придерживавшую платье и старавшуюся придать величавость и достоинство каждому движенію. У ней были блестящіе каштановые волосы и сѣрые глубокіе глаза, что придавало лицу ея особенную оригинальность.
   Дверь отворилась неожиданно; дѣвушка опустила платье и остановилась, но не казалась особенно сконфуженной. Въ комнату вошелъ высокій худощавый мужчина съ большимъ лбомъ и остроконечнымъ подбородкомъ, напоминавшій аскета на средневѣковыхъ картинахъ, одѣтый въ черное и съ огромной корзиной въ рукахъ.
   -- У насъ обѣдъ сегодня, Карпентеръ? спросила молодая дѣвушка.
   -- Всего одинъ джентльменъ, миссъ Дженни, и мнѣ нуженъ столъ.
   Миссъ Дженни спрыгнула на полъ съ ловкостью школьника.
   -- И мы будемъ обѣдать вмѣстѣ? А кто джентльменъ?
   -- И вы будете обѣдать, а джентльменъ -- М. П. {М. П. буквы, означающія Member of Parliament, членъ парламента.}, миссъ Дженни.!
   -- О! кто же? Мистеръ Гладстонъ, Карпентеръ, или мистеръ Д'Израели?
   -- Нѣтъ, миссъ Дженни, только ирландскій членъ палаты -- мистеръ Тайронъ.
   Молодая дѣвушка широко открыла глаза.
   -- Мистеръ Тайронъ, Морисъ Тайронъ, тотъ самый, чьи рѣчи мы каждый день читаемъ въ газетахъ, тотъ самый, кого газеты всегда такъ бранятъ. И съ чего это папа вздумалъ пригласить его? И что у него можетъ быть общаго съ нами?
   Карпентеръ слегка кашлянулъ. Онъ зналъ очень хорошо, почему Тайронъ могъ снизойти до обѣда у мистера Эспара. Но онъ не сказалъ ни слова и продолжалъ свои приготовленія. Дочери мистера Эспара не знали ничего объ отношеніяхъ Карпентера къ дѣламъ отца ихъ, кромѣ того, что онъ всегда пріѣзжалъ служить, когда бывали званые обѣды.
   -- Здравствуйте, Карпентеръ. Скоро папа вернется? спросила другая молодая дѣвушка, входя въ комнату.
   Она была такъ же хороша, какъ и сестра, но въ ея вполнѣ развитой фигурѣ и красивыхъ чертахъ не было ничего дѣтскаго.
   -- Представь, Алиса, начала надувшись Дженни: -- у насъ сегодня обѣдаетъ мистеръ Тайронъ.
   -- Въ самомъ дѣлѣ? Я рада познакомиться съ нимъ.
   -- А я нѣтъ, отвѣчала Дженни, оглянувшись, ушелъ ли Карпентеръ.-- Я не люблю, что папа привозитъ сюда людей, которые не похожи на насъ, и которые въ душѣ презираютъ его и будутъ презирать и насъ. Папа занимается дѣлами, а эти люди презираютъ его за это, я знаю. И я слышала, какъ говорили у тёти Люси, что онъ считаетъ себя потомкомъ древнихъ ирландскихъ королей и гордъ, какъ испанецъ. Такой человѣкъ можетъ только презирать насъ.
   Старшая сестра невольно взглянула въ зеркало и самодовольно улыбнулась.
   -- Да, все это прекрасно, Алиса! настаивала Дженни:-- еслибы красота, какъ смерть, сглаживала всѣ различія, тогда и герцогиня не могла бы равняться съ тобой. Но неужели ты думаешь, что жена и дочери этого человѣка захотѣли бы взглянуть на насъ или встрѣчаться съ папа? Я хочу, чтобы мы держались своего мѣста и не зазывали къ себѣ людей, у которыхъ есть другое мѣсто. Даже, когда я бываю у тёти Люси, мнѣ стыдно и досадно на себя, что я обѣдаю съ людьми, которые не приняли бы папа.
   -- Ну, я не думаю, чтобы тётя Люси считала особенной честью для насъ приглашеніе на ея обѣды.
   -- Все это не нравится мнѣ. О, какъ бы я хотѣла, чтобы папа опредѣлилъ меня къ какому-нибудь занятію. Я не старалась бы лѣзть выше своего положенія. Лѣто будетъ такъ же прекрасно, птицы будутъ такъ же пѣть, а великіе мужчины и женщины все такъ же писать для меня книги. О, что за счастье лѣтнее солнце и книги! О, какъ бы я хотѣла быть госпожей Роланъ и идти на эшафотъ въ такой великолѣпный день. Надѣть бѣлое платье, идти мужественно, безстрашно, взглянуть въ послѣдній разъ на прекрасное, прекрасное голубое небо и умереть мученицей!
   Дженни открыла стеклянную дверь, вышла на лужайку и легла подъ дерево. Еще недавно, она находила величайшее наслажденіе взлѣзать на это дерево, пріютиться между вѣтвями и смотрѣть на небо, качаясь, когда вѣтеръ раскачивалъ вѣтви. Въ эти дни она дополняла мѣру своего счастья ломтемъ хлѣба съ мармеладомъ. Но въ послѣдніе годы книга смѣнила мармеладъ. Въ маленькомъ созданіи было много поэзіи и крошечная доля чувственности, которыя были чужды ея всегда спокойной сестрѣ. Послѣдняя съѣдала свой мармеладъ, сидя на стулѣ въ дѣтской, и ей и на мысль не приходило усилить наслажденіе, взлѣзая на дерево и качаясь на его вѣтвяхъ.
   Дженни лежала подъ деревомъ и видѣла только зеленую листву и сквозившее сквозь нея голубое небо, но сквозь эту трепетавшую листву, въ неизмѣримомъ пространствѣ голубого неба, она чуяла всѣ чудеса поэзіи. Она грезила на яву золотыя грезы молодости: она чувствовала трепетаніе этой молодости въ горячей крови: въ шелестѣ вѣтвей она получала, сама того не сознавая, первое наитіе близкой любви. Въ то же самое время, ея старшая сестра перелистывала "Парламентскаго спутника" Дидда, отыскивая имя Мориса Тайрона. Она узнала его адресъ: Кларджесъ-стритъ и клубъ Реформы; его возрастъ -- двадцать-шесть лѣтъ; его замокъ -- гдѣ-то въ Ирландіи; но не нашла имени жены его. Затѣмъ, она нѣсколько разъ оглядѣла себя въ зеркало и пошла въ свою комнату выбирать изъ множества платьевъ, кружевъ, бантовъ, атласныхъ башмаковъ, шемизетокъ и юбокъ, что бы получше надѣть къ обѣду.
   Отецъ засталъ ее за этимъ занятіемъ. Мистеръ Эспаръ былъ мужчина лѣтъ пятидесяти-пяти, небольшого роста и довольно плотный. Свѣтлые волосы его были рѣдки и открывали широкую лысину, лоснящуюся и съ большими выпуклостями. Онъ былъ всегда изящно одѣтъ, хотя безъ малѣйшаго отношенія къ модѣ. На лицѣ его, когда онъ поцаловалъ старшую дочь, выражалось неудовольствіе.
   -- Дженни сегодня немного не въ духѣ, моя милая? спросилъ онъ кротко.
   -- Я полагаю, на нее нашелъ опять капризъ, отвѣчала старшая сестра.
   Миссъ Алиса никогда не бывала не въ духѣ или разстроена: она была способна стоять подъ душей, напѣвая классическую пьесу, и не взять ни одной фальшивой ноты, если считала, что это должно сдѣлать.
   -- Ты знаешь, кто у насъ обѣдаетъ сегодня?
   -- Да, папа, мистеръ Тайронъ. Но если правда, что про него говорятъ...
   -- Я думаю, что слухи преувеличиваютъ: онъ мнѣ показался совершеннымъ джентльменомъ. Дѣло въ томъ, что мнѣ рекомендовалъ его одинъ джентльменъ, имѣющій большое значеніе, очень большое значеніе, и вѣрные люди сказали мнѣ, что положеніе его дѣлъ будетъ очень блистательно... И я хочу, чтобы у меня всѣ... всѣ оказали ему вниманіе и уваженіе. Одѣньтесь хорошенько, но не слишкомъ напоказъ. Ты понимаешь меня? А вотъ тебѣ книжка, исторія или что-то въ этомъ родѣ, объ его фамиліи. Я насилу отыскалъ эту книгу. Прочитай, чтобы сказать ему что-нибудь пріятное о фамиліи его. Ну, а теперь, что ты хочешь надѣть?
   Мистеръ Эспаръ жилъ въ своихъ дочеряхъ. Старшей онъ повѣрялъ все, что могъ; младшая пугала его иногда, потому что онъ не понималъ характера ея. Со смерти матери, отецъ замѣнялъ имъ мать, даже въ женскихъ мелочахъ, и наблюдалъ за туалетомъ ихъ съ искусствомъ фешенебельной горничной или модистки. Алиса всегда съ благодарностью принимала совѣты его и указанія; Дженни часто отвѣчала ему вспышками досады, когда онъ совѣтывалъ выбрать фасонъ платья, или приглашалъ къ обѣду гостей, которые могли глядѣть свысока на Эспаровъ.
   Выбравъ туалетъ къ обѣду для старшей дочери, мистеръ Эспаръ шелъ въ свой кабинетъ, когда его чуть не сшибла съ ногъ летѣвшая къ нему на встрѣчу Дженни.
   -- Папа! неужели я должна обѣдать съ вами и видѣть этого мистера Тайрона?
   -- Да, я этого хочу, милочка.
   -- Конечно, онъ говоритъ съ ирландскимъ акцентомъ, и поетъ комическія пѣсни? Я ненавижу комическія пѣсни.
   -- Мистеръ Тайронъ, милочка, совершенный джентльменъ.
   -- Такъ значитъ онъ великосвѣтскій франтъ и будетъ презирать насъ. Когда жена его сдѣлаетъ визитъ Алисѣ и мнѣ?
   -- Онъ не женатъ, душа моя, и я увѣренъ, настолько джентльменъ, что не станетъ презирать двухъ хорошенькихъ молодыхъ леди за то, что отецъ ихъ занимается дѣлами. Къ тому-же, я могу оказать ему услугу, большую услугу.
   Мистеръ Эспаръ потиралъ свои красивыя полныя и бѣлыя руки и робко взглянулъ на Дженни, сбочивъ голову. Онъ боялся какой нибудь капризной выходки со стороны дочери, которую баловалъ и любилъ безъ памяти. Дженни знала свою силу и съ минуту наслаждалась этимъ сознаніемъ, но потомъ положила гнѣвъ на милость. Замѣтивъ, что отецъ блѣденъ и губы его почти безцвѣтны, она обвила ему шею руками и сказала.
   -- О милый, добрый, добрый папа! Я знаю, какъ вы мучаете себя работой для насъ двухъ никуда негодныхъ, праздныхъ дѣвочекъ! Да, да! Вы стараетесь сойтись съ людьми, добиться ихъ покровительства для насъ. А я еще могу сердиться на васъ за то! И какъ вы блѣдны, измучены! Я бы хотѣла, чтобы вы насъ заставили работать. Я теперь сильнѣе васъ, и пойму все по части цифръ. Что могу я сдѣлать.?
   -- Одѣться хорошенько къ обѣду, милочка.
   -- Да, я сдѣлаю это, и буду хорошо вести себя, какъ нельзя лучше.
   -- Еще я хотѣлъ бы, что бы ты просмотрѣла книгу, которую я далъ Алисѣ, объ фамиліи мистера Тайрона. Нужно, чтобы ты знала что нибудь и могла привести въ разговорѣ.
   -- Что за страшное лицемѣріе! О какъ бы я хотѣла, чтобы вы были епископомъ или судьей, или чѣмъ нибудь въ этомъ родѣ! тогда вамъ не нужно было бы думать о томъ, какъ бы ухаживать за той или другой особой. Ну да все равно, я прочитаю все, что тамъ пишется о всевозможныхъ ирландцахъ.
   Мистеръ Эспаръ засмѣялся, у него отлегло на сердцѣ и онъ ушелъ совершенно успокоенный насчетъ хорошаго расположенія духа младшей дочери. Она взяла у Алисы книгу о родѣ Тайроновъ. То былъ истрепанный маленькій томикъ, въ вылинявшемъ голубомъ каленкоровомъ переплетѣ, напечатанный, казалось, пылью по чайной бумагѣ. Начавъ, разумѣется, съ конца, Дженни узнала, что отецъ ожидаемаго гостя былъ убитъ на дуэли во Франціи; что дѣдъ его, генералъ великой арміи, былъ убитъ подъ Лейпцигомъ; что одинъ изъ Тайроновъ велъ кавалерійскую аттаку при Фонтенуа; другой дрался подъ Сарсфильдомъ; и, восходя такимъ образомъ, до дней возстаній Ирландіи противъ Елизаветы и борьбы съ Генрихами, Дженни читала съ удивленіемъ и какимъ-то очарованіемъ повѣсть о родѣ, который былъ чуждъ для нея, какъ оттоманскіе турки или краснокожіе индѣйцы, и не смотря на то постоянно игралъ роль въ англійскихъ хроникахъ и судьбахъ англичанъ. То была повѣсть о расѣ смѣлой, блестящей, непреклонной, и теперь пришедшей въ упадокъ; повѣсть о вѣчномъ сопротивленіи, борьбѣ, сраженіяхъ и походахъ; страшный романъ, кровавая эпопея о безнадежномъ мужествѣ и несломленной гордости. Вечеръ засталъ ее за чтеніемъ. Она услышала стукъ подъѣзжавшаго извощичьяго кабріолета, и сестра позвала ее одѣваться, говоря, что гость уже въ гостиной.
   

II.

   Мистеръ Морисъ Фицъ-югъ Тайронъ разочаровалъ наружностью своею романическую молодую дѣвушку, читавшую исторію его рода. Онъ разочаровалъ и старшую, читавшую громогласныя обличенія лондонскихъ газетъ, которыя представляли его горящей головней въ парламентѣ. Мистеръ Эспаръ постоянно совѣтовалъ дочерямъ читать газеты, чтобы имѣть понятіе о дѣлахъ и быть въ состояніи поддерживать разговоръ, какъ прилично англійскимъ леди. Онѣ знали Мориса Тайрона столько же, сколько папу или графа Бисмарка -- т. е. знали, какъ личность, которую всѣ приличныя лондонскія газеты осуждаютъ и осмѣиваютъ. Они представляли себѣ мистера Тайрона, какъ человѣка постоянно метавшаго возмутительныя обвиненія, и была даже минута, когда онѣ думали, что для блага страны необходимо сослать мистера Тайрона на каторжную работу. Онѣ слышали о немъ и другое. Мистрисъ Грэнджеръ, упомянутая выше тётя Люси, не хотѣвшая знать ихъ мать, и поставившая себѣ цѣлью имѣть открытый фешенебельный домъ, была теперь очень рада имѣть у себя двухъ хорошенькихъ и умныхъ молодыхъ дѣвицъ для украшенія гостиной. За столомъ мистрисъ Грэнджеръ передавались постоянно всѣ фешіонебельныя сплетни, и тамъ молодыя дѣвушки часто слышали о дикомъ и блестящемъ Тайронѣ. Онѣ узнали, что онъ, хотя ирланецъ и бунтовщикъ, бывалъ и въ лучшемъ и въ худшемъ обществѣ, что онъ былъ эксцентрическій и занятый собой мотъ, котораго ничто въ мірѣ не могло излечить отъ расточительности, гордости и ирландской національности. Все это дѣлало его очень непріятнымъ гостемъ для молодыхъ англичанокъ средняго сословія; но онѣ хотѣли видѣть ею изъ любопытства.
   Но мистеръ Тайронъ показался имъ очень обыкновеннымъ щеголемъ изъ Уэстъ-энда. Онъ былъ высокъ ростомъ, бѣлокуръ, красивъ, съ томными глазами и проборомъ по серединѣ головы, одѣтъ по послѣдней модѣ, даже слишкомъ вычурно, и слегка надушенъ. Лицо его, когда онъ опускалъ глаза, выражало только утомленіе и высокомѣріе; но когда онъ поднималъ ихъ и смотрѣлъ въ лицо говорившаго съ нимъ, то въ его голубыхъ глазахъ было столько прямоты и даже юношеской прелести, что они невольно очаровывали. Онъ говорилъ съ легкимъ французскимъ акцентомъ -- слѣдствіемъ полученнаго во Франціи воспитанія.
   -- Моя младшая дочь, мистеръ Тайронъ, представилъ мисіеръ Эспаръ Дженни.
   Мистеръ Тайронъ поклонился и не обратилъ на нее долѣе вниманія. Она казалась моложе своихъ лѣтъ и онъ принялъ ее за пансіонерку. Дженни поняла это и съ досады сдѣлала самую грубую невѣжливость, какую могла сдѣлать при данныхъ обсгоятельствахъ, т. е. взяла книгу и принялась прилежно читать.
   Мистеръ Тайронъ продолжалъ разговаривать съ отцомъ ея и сестрой. Дженни нашла, что въ манерахъ отца ея къ гостю видно невѣроятное подобострастіе: онъ низко кланялся и чуть не пресмыкался, потирая руки при каждомъ словѣ своемъ гостю. Лобъ Дженни запылалъ. Неменѣе раздражилъ ее и замѣченный въ манерахъ Алисы оттѣнокъ важности. Голосъ ея слегка измѣнился сообразно обстоятельствамъ и каждое движеніе ея бѣлыхъ плечъ хотѣло внушить гостю понятіе объ ихъ почетномъ положеніи въ свѣтѣ и богатствѣ. Наконецъ, Карпентеръ доложилъ, что обѣдъ поданъ. Большой столъ, на которомъ Дженни поутру танцовала менуетъ, былъ убранъ и замѣненъ небольшимъ на четыре человѣка. Ничто не могло быть роскошнѣе убранства этого стола: онъ сверкалъ серебромъ и хрусталемъ. Карпентеръ неслышно и безукоризненно служилъ. Гостю, повидимому, обѣдъ очень нравился. Къ несчастью, мистеръ Эспаръ счелъ за нужное принести извиненіе въ томъ, что обѣдъ далеко не отвѣчаетъ тому, какой-бы онъ желалъ сдѣлать для гостя, еслибы имѣлъ время приготовиться, и Дженни замѣтила выраженіе презрѣнія въ углу бровей мистера Тайрона. "О, разумѣется, онъ давно насъ раскусилъ, онъ знаетъ, что мы теперь лѣземъ вонъ изъ кожи", думала она. Къ довершенію всего, мистеръ Эспаръ вздумалъ сдѣлать тоже замѣчаніе и о винѣ.
   -- Вы, вѣроятно, не знатокъ вина, мистеръ Эспаръ, отвѣчалъ хладнокровно мистеръ Тайронъ.-- Это вино совершенство, и лучшаго нельзя нигдѣ достать.
   Это невинное и даже любезное замѣчаніе раздражило еще болѣе Дженни.
   -- Я полагаю, вы знаете мистрисъ Грэнджеръ. Дензиль-Стритъ, мистеръ Тайронъ? спросила Алиса, сладко улыбаясь.-- Я слышала отъ нея о васъ.
   -- Кажется, я гдѣ-то встрѣчался съ нею, но не имѣлъ чести быть ей представленнымъ. Я даже получилъ пригласительный билетъ на одинъ изъ ея вечеровъ, но не могъ быть.
   -- Я полагаю, васъ нисколько не интересуютъ особы такого сорта, неожиданно вмѣшалась Дженни въ разговоръ, чувствуя, какъ пылаютъ ея щеки и расширяются зрачки, но рѣшившись на этотъ разъ высказаться.-- Вы вѣроятно считаете ее ниже себя. Она наша тетка, но я этому рада, потому что она считаетъ себя очень важной и смотритъ на насъ свысока.
   Алиса съ ужасомъ взглянула на Дженни; мистера Эспара обдало жаромъ; мистеръ Тайронъ улыбнулся и, съ любопытствомъ посмотрѣвъ на бойкую хорошенькую дѣвушку, отвѣчалъ:
   -- Я не люблю большихъ вечеровъ, и палата отнимаетъ слишкомъ много времени. Но я заглажу свою вину, которая, какъ я вижу теперь, для меня большое несчастіе.
   Обѣдъ былъ окончательно испорченъ для Дженни. Она терзалась мыслью, что огорчила сестру и отца. Къ довершенію всего, мистеръ Тайронъ теперь сталъ обращаться преимущественно къ ней и втянулъ ее въ оживленный разговоръ, какъ дѣлаютъ всегда гости, когда какая нибудь пансіонерка бываетъ груба съ ними, и они хотятъ избавить ее отъ выговоровъ старшихъ. Поэтому, она была совершенно счастлива, когда Алиса подала знакъ встать изъ за стола.
   Оба мужчины были довольны, что остались одни. Что-то неуловимое въ манерахъ мистера Эспара измѣнило подобострастнаго хозяина въ дѣловаго человѣка.
   -- Что-жь вы думаете о положеніи моихъ дѣлъ, мистеръ Эспаръ? спросилъ Тайронъ прямо приступая къ дѣлу.-- Говорите прямо. Они въ такомъ положеніи, которое зовется раззореніемъ?
   -- Да, похоже на то, мистеръ Тайронъ. Но я еще вопрошаю себя, дѣйствительный ли это фактъ?
   Мистеръ Эспаръ всегда употреблялъ слова: "я вопрошаю себя", когда хотѣлъ говорить выразительно.
   -- Такъ докажите-же, почему онъ не дѣйствительный? продолжалъ порывисто Тайронъ.-- Я въ пять лѣтъ истратилъ цѣлое состояніе, и все, что было скоплено во время моего несовершеннолѣтія, промоталъ, какъ дуракъ. Небо, или другое какое мѣсто вѣдаетъ, куда ушла половина его, но я бы дорого далъ тому, кто доказалъ бы мнѣ, что она ушла на пользу какому-либо смертному. Мои имѣнія до того обременены долгами, что они должны быть проданы по частямъ какимъ нибудь спекулаторамъ Эбердина. Тутъ нечего оплакивать, ни читать проповѣди, да вѣроятно, если-бы пришлось начать съизнова, я сдѣлалъ бы тоже самое. Вопросъ въ томъ: что стоитъ между мною и банкротствомъ? Можете-ли вы помочь мнѣ? Лордъ Нестонъ сказалъ, что можете.
   -- Да, я былъ такъ счастливъ, что помогъ его лордству всплыть надъ кризисомъ, и теперь...
   -- Да, теперь дѣла его устроены, благодаря вамъ.
   -- Но я не ростовщикъ, мистеръ Тайронъ.
   Тайронъ поднялъ брови.
   -- Когда я берусь устроить дѣла, отъ которыхъ отказываются другіе, то разсматриваю ихъ со всѣхъ сторонъ глазомъ искренняго, если позволительно такое выраженіе, хотя почтительнаго друга... разумѣется, когда меня удостоятъ полнымъ довѣріемъ. И тогда, если я нахожу что, не смотря на ихъ очевидное разстройство, въ нихъ еще есть нѣкоторая жизненная эластичность, то съ охотой предлагаю себя въ частные банкиры джентльмену, пока дѣла его придутъ въ порядокъ. Я не признаю ни бумагъ, ни векселей, сэръ; только пара конфиденціальныхъ строкъ и дѣло сдѣлано. Я принимаю участіе только въ дѣлахъ джентльменовъ и людей чести.
   -- Благодарю, отвѣчалъ Тайронъ небрежно, заключивъ, по манерѣ мистера Эспара, что тотъ хотѣлъ сказать ему комплиментъ.-- Что же, по вашему мнѣнію, остается дѣлать?
   -- Я полагаю, мистеръ Тайронъ, что передъ вами открыто три путя. Во первыхъ, вы можете отказаться отъ кресла въ парламентѣ, ѣхать въ имѣніе, управлять имъ и жить съ экономіей.
   -- Да? Но я этого не сдѣлаю. Я люблю палату за то волненіе, которое она даетъ мнѣ. Сверхъ того, не знаю, поймете ли вы меня, мистеръ Эспаръ: честь быть представителемъ моего графства -- единственное, что осталось такому раззоренному моту и бѣдняку, какъ я. Я все еще вождь, пока могу говорить за мой народъ въ палатѣ. Моему честолюбію отрадно, что я могу быть выраженіемъ оскорбленныхъ чувствъ. Вы смѣетесь? Я бы не сказалъ ни слова, еслибы не обѣщалъ вамъ быть откровеннымъ. Перейдемъ ко второму пути.
   -- Во вторыхъ, вамъ легко получить какую нибудь должность отъ правительства, теперь, когда либералы поставили все по своему. Вы оказали большую услугу радикаламъ, мистеръ Тайропъ.
   Мистеръ Эспаръ не слишкомъ занимался политикой, но терпѣть не могъ радикаловъ.
   -- Стыдно сказать, отвѣтилъ мистеръ Тайронъ: -- но эта мысль пришла и мнѣ однажды на умъ, потому что я думалъ обо всемъ. Но этому не бывать. Я потеряю свое положеніе ирландскаго вождя, если я буду чиновникомъ правительства. Нѣтъ, этому не бывать. Я лучше откажусь отъ всего и уѣду въ Америку. Я иногда думалъ и объ этомъ.
   -- Теперь третій путь, сказалъ вкрадчиво мистеръ Эспаръ.-- Но я умоляю заранѣе извинить меня. Вы не оскорбитесь?
   -- Мистеръ Эспаръ. я пріѣхалъ сюда съ тѣмъ, чтобы говорить съ вами откровенно. Какой же третій путь?
   -- Мистеръ Тайронъ, съ вашимъ положеніемъ, талантами и преимуществами вашей наружности, вы можете какъ нельзя легче сдѣлать богатую партію.
   Тайронъ расхохотался и заложилъ руки въ карманъ.
   -- Я думалъ объ этомъ, мистеръ Эспаръ, хоть мнѣ стыдно въ томъ сознаться, и, можетъ быть, я бы давно сдѣлалъ это... Но я ни въ какомъ случаѣ не гожусь въ мужья, и не считаю себя вправѣ навязывать женщинѣ свою недостойную и порочную особу.
   -- Бракъ есть спасеніе, началъ было мистеръ Эспаръ.
   -- Но я сильно сомнѣваюсь въ своемъ правѣ требовать, чтобы женщина принесла себя въ жертву для моего спасенія. Во всякомъ случаѣ, я считаю, что честнѣе выиграть навѣрняка ея состояніе въ карты, или ограбить ее на большой дорогѣ, мистеръ Эспаръ; тогда я бы взялъ только ея деньги, а не жизнь. Къ тому же судьба отнимаетъ у меня даже честь безкорыстія, въ этомъ рѣшеніи, потому что женитьба въ настоящую минуту лишитъ меня тѣхъ великихъ ожиданій, о которыхъ вы, можетъ быть, слышали.
   -- Нѣтъ, я ничего не знаю, но, быть можетъ, мнѣ позволено будетъ спросить?
   -- Разумѣется. Вы должны знать, мистеръ Эспаръ, что былъ нѣкогда членъ рода Тайроновъ, который, будучи бѣденъ и обладая сильнымъ характеромъ, здоровымъ мозгомъ и честностью, эмигрировалъ въ Соединенные Штаты и тамъ опозорилъ себя.,
   -- Дѣйствительно, сэръ? Мнѣ очень прискорбно...
   -- Подождите немного скорбѣть. Онъ опозорилъ себя въ глазахъ чванныхъ и безпомощныхъ праздношатающихся -- въ родѣ меня,-- тѣмъ, что нажилъ состояніе честнымъ, но тяжелымъ трудомъ. Разумѣется, весь мой родъ презиралъ его. Я былъ тогда ребенкомъ и ничего не слыхалъ о немъ, но, безъ сомнѣнія, и я бы принялъ участіе въ этомъ фамильномъ презрѣніи. Онъ умеръ и оставилъ свои деньги. Гордые люди не презираютъ этого, мистеръ Эспаръ, не такъ-ли?
   -- Я полагаю, что нѣтъ, мистеръ Тайронъ, это одна изъ общихъ слабостей человѣчества.
   -- Именно такъ. Слушайте. Этотъ позоръ имени Тайроновъ женился въ Америкѣ на очень молодой женщинѣ, которая пошла дурной дорогой; ну, да это все равно. У него былъ сынъ, который, кажется, тоже пошелъ плохою дорогой. Я не знаю, я не спрашивалъ объ этомъ никогда; я былъ самъ слишкомъ занятъ тѣмъ, что шелъ дурной дорогой. И вотъ, этотъ недостойный потомокъ Тайроновъ до такой степени сохранилъ привязанность къ имени своего рода, что оставилъ все свое состояніе мнѣ, съ непремѣннымъ условіемъ поднять честь презиравшаго его рода. Приходится болѣе ста тысячъ фунтовъ, не считая накопившихся процентовъ.
   -- Могу ли я спросить, почему же вы находитесь въ затруднительномъ положеніи?
   -- Есть условія, мистеръ Эспаръ.
   -- Ага! и мистеръ Эспаръ взглянулъ уныло. На сколько онъ успѣлъ узнать Тайрона, онъ не могъ чувствовать особеннаго довѣрія къ способности своего кліента исполнять трудныя условія.
   -- Во первыхъ, я не долженъ жениться ранѣе сорока лѣтъ. Мой родственникъ питалъ, какъ вы видите, очень здравое отвращеніе къ раннимъ бракамъ. Во вторыхъ, онъ питалъ такое же отвращеніе и къ нѣкоторымъ дикимъ обычаямъ, преобладавшимъ въ Ирландіи въ его время, и потребовалъ, чтобы я въ продолженіе того же срока не принималъ участія въ дуэли, какъ дѣйствующая сторона или какъ секундантъ.
   -- О это не трудное условіе даже для..
   -- Даже для ирландца, хотите вы сказать. Конечно, но не въ настоящемъ случаѣ. Дуэли вышли изъ моды въ Лондонѣ, но не въ Парижѣ. А если мнѣ нельзя жить въ Лондонѣ, то мнѣ остается Парижъ, потому что я могу жить только въ Лондонѣ или Парижѣ. Впрочемъ, это условіе не тяготитъ меня, и я бы еще какъ-нибудь могъ помириться съ нимъ... Третье и послѣднее еще удобоисполнимѣе. Мой благодѣтель смотрѣлъ съ весьма понятнымъ и справедливымъ неодобреніемъ на микроскопическія возстанія, которыя отчаянныя головы устраиваютъ въ Ирландіи, и поставилъ третьимъ условіемъ, чтобы наслѣдникъ его состоянія не принималъ участія ни въ какомъ заговорѣ противъ власти королевы Викторіи.
   -- Право, невозможно представить себѣ болѣе легкихъ условій, мистеръ Тайронъ! Не жениться до сорока лѣтъ! Однако, если вы женитесь, или...
   -- Или буду драться на дуэли, или сдѣлаюсь главой феніевъ, тогда деньги переходятъ къ одному американцу, родственнику старика. Я его вовсе не знаю. Если же онъ умретъ до окончанія срока моего испытанія, и я нарушу условія, то въ такомъ случаѣ имѣніе переходитъ къ блудному сыну, или женѣ его, или наслѣдникамъ, буде таковые найдутся. Вотъ вся исторія наслѣдства въ немногихъ словахъ.. Что-жъ вы теперь думаете о моихъ великихъ ожиданіяхъ?
   -- Дѣйствительно, мистеръ Тайронъ, все это такъ странно, такъ похоже на романъ. Вы, безъ сомнѣнія, сэръ, имѣете въ виду возможность получить извѣстную сумму впередъ, на основаніи этого завѣщанія?
   -- Да.
   -- Да; именно такъ, разумѣется, да, да-а. Но тутъ есть еще одно затрудненіе... Если вы умрете въ продолженіе срока,-- извините меня, я не вижу ничего похожаго на смерть, но дѣловые люди, сэръ, должны все разсчитывать, и смерть приходитъ и къ старымъ и къ молодымъ... И такъ, сэръ, если вы умрете въ продолженіе срока, не нарушивъ ни одного изъ условій, могутъ ли наслѣднику ваши требовать эти деньги? Я не видалъ документа и не будучи адвокатомъ не могу оцѣнить его...
   -- Мои наслѣдники не имѣютъ права требовать и пенни, отвѣчалъ Тайронъ.-- Завѣщаніе упоминаетъ объ условіяхъ, которыя должны быть исполнены. Если я умру, я не могу исполнить ихъ -- это ясно. Но я долженъ сказать вамъ еще одну вещь. Теперь я нахожусь въ такомъ положеніи, что готовъ исполнить ихъ, но всего чаще все это кажется мнѣ невыразимо низко и противно. За что мнѣ унижать себя и коверкать свою жизнь въ угоду прихотямъ старика, котораго я не зналъ? Къ чему мнѣ гоняться за деньгами, которыя должны принадлежать его сыну? Почемъ я знаю, этотъ сынъ, можетъ быть, честный и хорошій человѣкъ? Предположимъ, что у него жена и цѣлая колонія дѣтей... Ясно, что они должны ненавидѣть меня,-- а я не люблю, чтобы меня ненавидѣли. Какимъ низкимъ прощалыгой я долженъ казаться въ ихъ глазахъ. Когда-нибудь, въ ту минуту, какъ я буду отработывать условія, мысль объ этомъ придетъ мнѣ на умъ и заставитъ меня нарочно нарушить ихъ, чтобы не прикоснуться къ такимъ деньгамъ.
   Тайронъ внезапно оборвалъ свою филиппику, услыхавъ звуки арфы. Дикая и жалобная пѣснь пронеслась по комнатамъ и замерла.
   -- Эта музыка помѣшала вамъ, сказалъ мистеръ Эспаръ.-- Я прикажу дочерямъ перестать.
   Тайронъ остановилъ его движеніемъ руки. Пѣсня раздалась снова. Онъ наклонился по направленію звуковъ и жадно прислушивался.
   -- Я не музыкантъ, сказалъ онъ, когда музыка кончилась:-- но эта пѣсня, я не знаю почему, глубоко волнуетъ меня.
   -- Да ужъ слишкомъ она уныла, сказалъ хозяинъ тономъ извиненія. Тайронъ быстро обернулся и взглянулъ на хозяина на половину недоумѣвающимъ, на половину презрительнымъ взглядомъ.
   Дѣловой разговоръ былъ оконченъ и хозяинъ повелъ гостя въ гостиную. Гостиная вечеромъ казалась красивѣе; свѣтъ лампы смягчалъ блескъ отъ новой мебели и разныхъ украшеній, которыя придавали ей днемъ видъ мебельной и игрушечной лавки. Арфа стояла въ углу. Старшая сестра сидѣла за роялемъ. Младшая лежала, свернувшись клубочкомъ на диванѣ въ темномъ углу, изъ котораго ея блестящіе глаза встрѣтили взглядъ Тайрона. Она осталась съ минуту въ томъ же положеніи, съ видомъ вызова, но когда Тайронъ подошелъ къ старшей сестрѣ, она встала и приняла приличную для гостиной позу. Дженни въ мелочахъ любила показать, что дѣлаетъ должное, не потому, что должно, а потому, что ей такъ нравится. Свернувшись клубочкомъ на диванѣ, она уносилась въ мечтахъ далеко, видѣла темные потоки, бившіе о скалы, на которыхъ стояли замки и крытыя соломой хижины, разбросанныя на зеленой равнинѣ; видѣла героевъ и древнихъ скальдовъ. Красивый молодой человѣкъ съ проборомъ по серединѣ головы такъ не кстати разсѣялъ эти грёзы, и она рада была, что онъ подошелъ къ ея сестрѣ.
   Миссъ Алиса, по просьбѣ Тайрона, съиграла для него какую-то величественную классическую пьесу; но Тайронъ не былъ музыкантомъ, и кромѣ того, изъ фортепіано трудно извлечь хватающіе за сердце звуки. Онъ вѣжливо поблагодарилъ ее и былъ радъ, что выставка музыкальнаго таланта кончилась. Миссъ Эспаръ подняла на него большіе спокойные глаза и потомъ опустила рѣсницы, принявъ комплиментъ его, какъ должную дань; она знала, что сыграла безукоризненно и вообще не умѣла понимать чьи-бы то ни было чувства, кромѣ своихъ собственныхъ. Тайронъ просилъ ее сыграть на арфѣ, Алиса отвѣчала, что сестра ея играетъ на этомъ инструментѣ и обратилась къ ней:
   -- Дженни, милая, я увѣрена твоя игра понравится мистеру Тайрону.
   -- Что сыграть вамъ? спросила Дженни холодно, порѣшивъ, что если ея обязанность занимать этого джентльмена, то пусть-же онъ видитъ что она исполняетъ это какъ обязанность.
   -- Ту же арію, которую я слышалъ: это ирландская пѣсня.
   Она провела пальцами по струнамъ и снова понеслись звуки, дикіе, чарующіе и унылые, какъ плескъ волнъ на уединенномъ сѣверномъ берегу въ осенніе сумерки. Звуки то быстро поднимались, то падали внезапно; немногіе голоса могли бы спѣть эту пѣсню, не насилуя себя. Миссъ Алиса считала эту музыку варварской и немного стыдилась, что ее слышали въ ихъ гостиной. Тайронъ слушалъ съ такимъ очевиднымъ восхищеніемъ, что вторилъ звукамъ нервнымъ движеніемъ пальцевъ.
   -- Вы понимаете это, и восхищаетесь этимъ? спросилъ Тайронъ, когда Дженни окончила.
   -- Да.
   -- Это видно по вашимъ глазамъ. Я удивляюсь, какъ вы могли такъ хорошо понять эту музыку. Это старая ирландская жалоба, которая должна быть чужда англійскому уму. Но я совершенно забываюсь, слушая ее. Я вижу мѣстности и сцены, которыхъ не видалъ много лѣтъ, и снова чувствую то, что чувствовалъ, когда еще мальчикомъ меня привезли изъ Франціи въ Ирландію. Меня разбудили въ туманное утро, и я увидѣлъ, какъ нашъ корабль плылъ мимо крутыхъ скалистыхъ береговъ и развалинъ старыхъ замковъ, стоявшихъ на вершинахъ. Я увидѣлъ всю Ирландію въ этой картинѣ. Я и теперь вижу ее.
   -- А я, когда играю эту пѣсню, думаю объ Оссіанѣ. Вы читали его?
   -- Да, но Оссіанъ, вы знаете...
   -- Да -- выдумка, пустяки. Мнѣ такъ говорили. Но въ немъ все такъ величественно и мрачно. Я люблю его.
   Тайронъ улыбнулся ея наивности.
   -- Сыграть вамъ еще разъ? спросила она.
   -- Нѣтъ, отвѣчалъ онъ, быстро прикоснувшись къ ея рукѣ, чтобы удержать ее.-- Благодарю васъ, не теперь. Я надѣюсь еще разъ имѣть удовольствіе слышать вашу игру, но не теперь. Я не хочу, чтобы первое впечатлѣніе мое смѣшалось съ другими.
   Какая невѣжливость, думала старшая сестра, а еще говорятъ, что ирландскіе джентльмены рыцарски вѣжливы.
   -- Какая печальная пѣсня, сказала она вслухъ.
   -- Да, какъ крикъ Бэнши, замѣтилъ Тайронъ.-- Вы знаете, что такое Бэнши? обратился онъ къ Дженни.
   -- Да, привидѣніе, или что-то въ этомъ родѣ.
   -- Привидѣніе, которое привязывается къ какому-нибудь древнему роду и жалобнымъ крикомъ предвѣщаетъ смерть или другое великое несчастье.
   -- Вы вѣрите этому?
   -- Нѣтъ, миссъ Дженни, даже въ Ирландіи атмосфера самаго сѣдаго отъ древности аббатства слишкомъ современна для такихъ явленій. Великій Панъ умеръ, вы знаете.
   -- Да и мнѣ иногда жаль его. Жизнь была интереснѣе, когда онъ жилъ.
   -- Дженни, что за вздоръ! замѣтила старшая сестра.
   -- Есть ли Бэнши въ вашемъ родѣ? спросила Дженни.
   -- Да, отвѣчалъ небрежно Тайронъ.-- Все, принадлежавшее моему роду, погибло, остался Бэнши и я.
   Онъ всталъ и отошелъ отъ арфы. Мистеръ Эспаръ явился съ предложеніемъ разсмотрѣть бумаги, но Тайрону нужно было ѣхать въ палату.
   -- Вы на цѣлый день задержали кабріолетъ? сказалъ съ удивленіемъ мистеръ Эспаръ: -- къ чему этотъ лишній расходъ? я бы васъ проводилъ въ своемъ.
   -- Все равно, отвѣчалъ небрежно Тайронъ, зажигая сигару:-- днемъ ранѣе буду банкротомъ. Доброй ночи.
   Мистеръ Эспаръ посмотрѣлъ вслѣдъ кабріолету, пока тотъ не скрылся изъ вида, и позвалъ Карпентера.
   -- Пять минутъ одиннадцатаго, сказалъ онъ, вынувъ часы.-- Черезъ десять минутъ отходитъ поѣздъ. Вы ѣдете съ нимъ, Карпентеръ, и будете въ Вестминстерѣ прежде его. Отправьтесь немедля во дворъ палаты и дождитесь мистера Тайрона. Я хочу знать, дѣйствительно ли онъ будетъ въ палатѣ. Завтра вы дадите мнѣ отвѣтъ.
   

III.

   Дворъ палаты былъ почти пустъ, когда кабріолетъ мистера Тайрона въѣхалъ туда. Въ этотъ вечеръ предполагалось голосованіе по очень важному вопросу, но онъ не особенно интересовалъ публику. По плитамъ у подъѣзда ходило съ полдюжины зѣвакъ, да два, три полисмена. Большое зданіе, освѣщенное фонарями, носило странное сходство съ древней гигантской гробницей, освѣщенной мерцающими лампадами. Огромный сверкавшій циферблатъ часовъ на башнѣ, поднимавшейся со стороны двора, казался чудовищнымъ и безобразнымъ гномомъ, выглядывавшимъ изъ блѣдныхъ облаковъ.
   Тайронъ выскочилъ изъ кабріолета, полисменъ кинулся помогать ему. Пока онъ расплачивался съ извозчикомъ, женщина, медленно ходившая взадъ и впередъ по плитамъ передъ подъѣздомъ, подошла къ нему и назвала его по имени, голосомъ, въ которомъ было много страданія и мольбы. Тайронъ остановился и взглянулъ на нее. Она была бѣдно одѣта и сквозь густой вуаль едва можно было разглядѣть глаза ея; она казалась молодой и принадлежала, повидимому, къ образованному классу.
   -- Что вамъ угодно? спросилъ онъ торопливо, но вѣжливо.-- У меня теперь немного времени.
   -- Я прошу васъ, во имя Бога оказать помощь, не мнѣ, но человѣку, который имѣетъ право на васъ.
   Эти слова не удивили Тайрона. Онъ уже привыкъ, что къ нему со всѣхъ сторонъ обращались за помощью люди, увѣрявшіе, что имѣютъ на него право. Каждый раззорившійся ирландецъ или ирландка считали, что имѣютъ неотъемлемое право требовать отъ него помощи. Онъ привыкъ видѣть здоровыхъ соотечественниковъ, стоящихъ прислонившись къ фонарнымъ столбамъ и ожидающихъ выхода его по утрамъ; часто возвращаясь домой ночью, онъ видѣлъ темную фигуру, нырявшую на встрѣчу ему изъ-подъ воротъ, и непремѣнно находилъ въ ней просителя, опиравшагося на свое неотъемлемое право требовать у него помощи. Тайронъ давалъ, что могъ, давалъ даже болѣе, нежели могъ. Онъ любилъ давать и ему тяжело было отказывать. Онъ зналъ, что въ этомъ не было ни особеннаго подвига, ни даже прочной пользы, но не могъ отказать. Въ ранней юности, онъ считалъ это долгомъ своему имени, позже -- это вошло въ привычку и онъ не могъ отстать отъ нея.
   -- Чего же вы хотите, и какія ваши права? Прошу васъ, говорите скорѣе.
   Средства его теперь были такъ ограничены, что онъ старался казаться жесткимъ изъ чувства самосохраненія.
   -- Я не имѣю никакого права на васъ и, какъ ни была бы велика моя нищета, я бы не обезпокоила васъ никогда. Но онъ имѣетъ право и онъ умираетъ, потому что у него нѣтъ здоровой пищи.
   -- Кто умираетъ?
   -- Я не могу сказать вамъ его имени...
   -- Но какъ же, въ такомъ случаѣ...
   -- Но онъ имѣетъ право на вашу помощь. Вы не должны допустить его умереть, вы не дадите ему умереть. Вы думаете, что я обманываю васъ. Взгляните!.
   Она откинула вуаль и Тайронъ увидѣлъ смуглое исхудалое, блѣдное лицо, съ правильными и все еще прекрасными чертами, сверкающіе и молящіе глаза, и губы, дрожавшія и передергивавшіяся отъ волненія. Обманъ не могъ глядѣть такими глазами. Тайронъ опустилъ руку въ карманъ.
   -- Поѣдемте взглянуть на него, умоляла женщина.-- О, поѣдемте. Берите кэбъ.
   Тайронъ невольно оглянулся кругомъ. Молодому члену парламента уѣзжать въ полночь со двора палаты вмѣстѣ съ незнакомой женщиной -- поступокъ не совсѣмъ обыкновенный. Женщина замѣтила его колебаніе и догадалась о причинѣ.
   -- Вы боитесь, сказала она:-- того, что будутъ говорить... Я, можетъ быть, похожа на женщину дурной репутаціи, на порочную женщину. О, да, я сдѣлала въ жизни зло, но не въ этомъ смыслѣ. Я очень похожа на дѣву радостей, не правда ли? Человѣкъ! я во имя неба умоляю васъ сдѣлать доброе дѣло. Неужели вы всегда такъ дорожите вашей репутаціей, когда находитесь даже въ обществѣ похуже моего? И какую репутацію вы уже составили себѣ!
   Тайронъ взглянулъ на часы и разсчитавъ, что успѣетъ вернуться къ началу преній, рѣшился ѣхать. Онъ позвалъ кэбъ, посадилъ женщину такъ же спокойно и вѣжливо, какъ будто она была дамой его круга, и сѣлъ возлѣ нея. Изъ тѣни подъѣзда вышелъ Карпентеръ, который все видѣлъ, но не могъ слышатъ ни слова, строго соблюдая приказаніе мистера Эспара донести ему то, что онъ увидитъ.
   Тайронъ со своей спутницей переѣхали вестминстерскій мостъ. Оба молчали нѣсколько времени. Тайронъ чувствовалъ, какъ женщина дрожала возлѣ него.
   -- Неужели вамъ холодно? спросилъ онъ:-- теперь лѣто.
   -- Это нервность.
   -- Этотъ человѣкъ вашъ мужъ?
   -- Вы боитесь, что наши отношенія не освящены церковью и законами. Мистеръ Тайронъ такъ добродѣтеленъ и приличенъ? ѣдко спросила она, и презрительный и задорный тонъ ея голоса непріятно подѣйствовалъ на Тайрона.
   -- Я просто спросилъ васъ, отвѣчалъ онъ:-- этотъ человѣкъ вашъ мужъ, братъ, или отецъ?
   -- Къ его несчастію и великому счастью другихъ, онъ мнѣ мужъ, отвѣчала она:-- не бойтесь, мы законные мужъ и жена.
   -- Онъ очень боленъ?
   -- Онъ чахнетъ, онъ умираетъ отъ недостатка пищи, и мнѣ нечего дать ему.
   -- У васъ нѣтъ ничего дома?
   -- Ничего.
   -- Въ такомъ случаѣ нужно купить что нибудь.
   Тайронъ остановилъ кэбъ у большаго трактира, который пылалъ огнями. Появленіе щеголя во фракѣ произвело большое впечатлѣніе въ группахъ посѣтителей трактира. То были подонки ночныхъ оргій. Въ углу мужчина съ арфой, другой съ флейтой играли дуэтъ не въ тактъ. Напившійся пивомъ лавочникъ излагалъ суть закона о стачкахъ и ремесленныхъ союзахъ; пьяный юноша дразнилъ и стравливалъ двухъ пьяныхъ женщинъ. Тайронъ прошелъ прямо къ прилавку и спросилъ бутылку шампанскаго и бутылку портвейна, прибавивъ шопотомъ, что вино нужно ему для больнаго. Сидѣлецъ, доставшій было двѣ бутылки съ полки, спустился въ погребъ и принесъ вино, завѣряя, что оно настоящее. Тайронъ взялъ, сверхъ того, всѣ сухари, лежавшіе въ стеклянномъ бокалѣ.
   -- Я думала, что вы никогда не вернетесь, сказала ему женщина съ досадой и упрекомъ, когда онъ сѣлъ въ кэбъ.
   Тайронъ съ удивленіемъ взглянулъ на нее. Тонъ и манеры ея обличали скорѣе женщину, привыкшую требовать услуги, нежели нищую, умолявшую о милостынѣ.
   Проѣхавъ нѣсколько улицъ, кэбъ повернулъ въ узкій, обстроивавшійся глухой переулокъ; по одной сторонѣ шелъ рядъ маленькихъ необитаемыхъ домовъ, по другой -- постройки. Переулокъ былъ сплошной лужей грязи, среди которой поднимались кучи кирпича, известки, битой посуды и черепковъ бутылокъ. Кэбъ катился, раскачиваясь и встряхивая сидѣвшихъ, какъ будто везъ ихъ по только что вспаханному полю.
   -- Сюда, вскричала женщина, указывая на свѣтъ въ окнѣ.-- Наконецъ, наконецъ!
   Она спрыгнула мимо Тайрона и отворила дверь огромнымъ ключемъ. Тайронъ вошелъ вслѣдъ за ней въ жалкую комнату, въ которой почти не было никакой мебели. Одна свѣча горѣла на каминѣ. На полу лежала куча простынь и подушекъ и возлѣ нихъ сидѣла маленькая дѣвочка. Тайронъ услыхалъ слабый стонъ, выходившій изъ кучи простынь и, вглядѣвшись, различилъ блѣдное лицо больного. Маленькая дѣвочка не двинулась съ мѣста и только шепнула:
   -- О, мама, какъ я рада, что вы пришли.
   Тайропъ подошелъ и посмотрѣлъ въ лицо больному.
   -- Это лихорадка?
   -- Нѣтъ, нѣтъ. Это истощеніе, голодъ, бредъ.
   Тайронъ не могъ придумать ничего лучшаго, какъ дать ему стаканъ шампанскаго. Онъ откупорилъ перочиннымъ ножемъ бутылку, налилъ въ чашку,-- стакана не было -- и передалъ ее женщинѣ. Больной выпилъ съ очевиднымъ удовольствіемъ. Тайронъ налилъ еще дѣвочкѣ, которая чуть не задохлась отъ пѣны сначала, и далъ ей сухарей. Дѣвочка была хорошенькая, несмотря на блѣдность и худобу, и сердце его переполнилось жалостью къ ребенку.
   -- Тайронъ! старое имя, старое имя! бредилъ больной.
   -- Онъ знаетъ меня? шепнулъ Тайронъ.
   -- Нѣтъ. Онъ знаетъ ваше имя. Оно имѣло власть прежде, нежели вы стали носить его.
   -- Правда, отвѣчалъ Тайронъ, не обративъ вниманія, что женщина, принимавшая отъ него милостыню, пользовалась каждымъ случаемъ выказать ему свою антипатію и презрѣніе.
   Больной забредилъ о палисадахъ на Сѣверной рѣкѣ и блумингфильдской дорогѣ.
   -- Гдѣ они находятся? спросилъ Тайронъ.
   -- Далеко, въ другомъ городѣ, отрывисто отвѣчала женщина.
   Тайронъ пересталъ разспрашивать и занялся ребенкомъ. Его поразилъ не столько изнуренный видъ ея, сколько печальный взглядъ большихъ голубыхъ глазъ.
   -- Я боюсь, сказалъ Тайронъ:-- что вашъ мужъ въ лихорадкѣ. Позвольте посовѣтовать отвезти его въ больницу.
   -- Нѣтъ, отвѣчала она отчаянно.-- Его не возьмутъ отъ меня. Насъ только двое въ цѣломъ свѣтѣ.
   -- Но есть опасность, ваша дочь...
   -- Я знаю, что вы хотите сказать, отвѣчала женщина со стономъ.-- Но нѣтъ опасности, и я присмотрю за нею. Говорить теперь о дѣтяхъ! Онъ для меня дороже всѣхъ дѣтей въ мірѣ. Что знаете вы о любви? Люди не учатся любить въ клубахъ и кофейняхъ. Взгляните на него. Я раззорила его, я погубила его, ввергнувъ его въ нищету, погубила въ здѣшнемъ мірѣ и, можетъ быть, въ будущемъ. И онъ погубилъ меня. Не говорите мнѣ о любви счастливыхъ людей. Нѣтъ любви, равной любви мужчины и женщины, которые погубили одинъ другого, ради любви. Мы съ нимъ именно такая пара. Если онъ умретъ, онъ умретъ со мной. Но къ чему я говорю это вамъ, безумная! Что вы можете тутъ понять?
   Она остановилась въ позѣ насильственнаго спокойствія и погладила по головѣ дѣвочку съ видомъ королевы.
   Тайронъ молчалъ. Онъ находился въ затруднительномъ положеніи; онъ зналъ, что присутствіе его безполезно и не зналъ, какъ уйдти. Наконецъ, сказавъ, что она знаетъ, гдѣ найдти его, онъ высыпалъ все, что было въ кошелькѣ: два соверена и нѣсколько шиллинговъ, но не рѣшась положить ихъ въ руки женщины, положилъ на доску камина, возлѣ догоравшей свѣчи.
   -- Вы должны знать, что я самый бѣдный изъ членовъ моего рода; вотъ все, что у меня есть. Если я еще что могу сдѣлать...
   Женщина взглянула на деньги и, схвативъ руку его, неожиданно поднесла къ губамъ.
   -- Нѣтъ, сказала она кроткимъ голосомъ (въ первый разъ она заговорила кротко съ Тайрономъ).-- Я ни о чемъ болѣе васъ не прошу, кромѣ одного: когда онъ выздоровѣетъ,-- о! онъ выздоровѣетъ!-- и вы встрѣтитесь съ нимъ, гдѣ бы то ни было, то не признавайте его, не упоминайте ни однимъ словомъ объ этомъ. Онъ гордъ. Даже я не смѣю сказать ему, что сдѣлала, чтобы спасти ему жизнь.
   -- Я не признаю его никогда.
   -- Ни меня съ нимъ?
   -- Даю вамъ слово.
   -- Благодарю васъ. Она взяла свѣчу, чтобы свѣтить по лѣстницѣ. Онъ замѣтилъ, что рука была очень бѣла и мала. Она угадала его взглядъ.-- Да, сказала она съ дикой улыбкой: -- я была леди когда-то; я раззорившаяся леди, такъ же, какъ вы, Тайронъ, раззорившійся джентльменъ; вы можете еще поправиться, а я никогда. Но только бы онъ жилъ, мнѣ ничего не надо.
   -- Пріѣхать мнѣ еще къ вамъ?
   -- Нѣтъ; если нужно, я сама приду. Еще. одно слово. Поручитесь мнѣ вашей честью, что вы не считаете меня нищей.
   -- Нѣтъ, не считаю.
   -- Благодарю еще. Прощайте.
   Когда Тайронъ пріѣхалъ въ палату, къ величайшей досадѣ его оказалось, что пренія продолжались не болѣе четверти часа, и раздѣленіе голосовъ состоялось. Онъ былъ увѣренъ, что отсутствіе имени его въ спискѣ голосовавшихъ членовъ будетъ замѣчено. Онъ вынулъ кошелекъ расплатиться съ извощикомъ; кошелекъ оказался пустъ. Извощикъ зналъ его, и дѣло обошлось безъ непріятностей. Но Тайронъ былъ въ такомъ расположеніи духа, что мелочь раздражала его, а тутъ на него обрушилась и крупная непріятность. Полисменъ, котораго онъ спросилъ, отвѣчалъ ему, что вся палата разойдется сію минуту; не стоило идти. Тайронъ пошелъ медленно по двору въ самомъ непріятномъ расположеніи духа. Въ этотъ день все, какъ нарочно, сошлось, чтобы раздражать его и еще больнѣе заставить чувствовать прежнее безуміе и настоящее униженіе. Откровенное объясненіе на счетъ своихъ дѣлъ съ Эспаромъ, котораго онъ презиралъ, было для него горькимъ искусомъ. Его злило и воспоминаніе о волненіи, которое онъ выказалъ, слушая, какъ дочь ростовщика играла ирландскую пѣсню. Многія слова и намеки женщины, которой онъ помогъ, и раздражали и язвили его глубоко. Онъ былъ увѣренъ, что больной былъ какой-нибудь дальній родственникъ или приверженецъ фамиліи Тайроновъ, и слова женщины показали ему, какъ нельзя яснѣе, презрѣніе и осужденіе, съ какимъ партія его начинала смотрѣть на раззорившагося и падавшаго духомъ мота. Его раздражала еще мысль, что онъ не поспѣлъ къ голосованію; онъ зналъ, что партія его требовала стъ него вниманія и вѣрности, и чувствовалъ, что она имѣла право упрекать его. Наконецъ, хоть онъ неспособенъ былъ жалѣть, что сдѣлалъ доброе дѣло, но во всякомъ случаѣ оставаться съ пустымъ кошелькомъ непріятно.
   Онъ шелъ въ нерѣшимости по двору. Былъ часъ ночи, а онъ никогда не ложился ранѣе четырехъ. Дома его ждало нѣсколько часовъ сплина и онъ вспомнилъ объ одной гостиной, которая была всегда открыта для него.
   Въ это время, одна изъ обитательницъ сёррейскаго коттеджа проводила безсонную ночь. Дженни не понимала, что дѣлалось съ нею: въ головѣ ни одной изъ привычныхъ мыслей, а на сердцѣ странная томящая тяжесть. Все казалось ей какъ-то дико, призрачно, какъ въ полуснѣ. Она ушла отъ сестры, которая, предположивъ, что она не въ духѣ, оставила ее въ покоѣ. Слѣдуетъ сознаться, что на Дженни находили иногда припадки гнѣва и спокойная Алиса не особенно любила встрѣчаться съ нею въ эти минуты. Но теперь Дженни не была не въ духѣ и, оглядываясь на свое прошлое, она понять не могла, какъ могла она выходить изъ себя изъ-за всякаго вздора. Несмотря на непонятное томящее чувство, сдавившее ея сердце, она ни за что не захотѣла бы вернуться къ беззаботности и счастію, которыя испытывала еще вчера, и самая мысль о такомъ возвратѣ казалась ей страшна. Ей чуялось, что она пріобрѣла что-то новое, чего бы не захотѣла уступить безъ борьбы. Каждое новое ощущеніе, которое приноситъ намъ новая пора жизни, рождается, какъ и самъ человѣкъ, въ болѣзняхъ. Дженни не была кокеткой, но теперь, не раздѣваясь, она сѣла у зеркала и стала внимательно разсматривать себя, изучала каждую черту, и желала узнать хороша ли она. Потомъ ей стало стыдно этого порыва и она закрыла руками лицо. Она бросилась на постель, но не могла заснуть и долго ворочалась и металась, припоминая только что проведенный день во всѣхъ мелочахъ. Наконецъ, она вспомнила о положеніи отца, о его раболѣпствѣ, о той атмосферѣ низости, которая окружала жизнь ихъ, несмотря на деньги и роскошь,-- и порывъ отчаянія охватилъ ее и излился страстными рыданіями и потокомъ горячихъ слезъ. Она заснула въ слезахъ.
   Утромъ, когда солнце пробилось сквозь листву деревъ сада въ окно ея, она встала съ свѣтлымъ чувствомъ какого-то новаго, радостнаго пріобрѣтенья. Будничная дѣйствительность преобразилась и сіяла; весь міръ обновился съ лучами сегодняшняго солнца. Она вступила въ новый періодъ жизни: дитя стало женщиной и женщина вступала въ великую эпоху женской жизни -- сна нашла своего героя. Проходя чрезъ библіотеку въ столовую, Дженни раскрыла томъ Марло, забытый ею наканунѣ, и передъ ея глазами огненными буквами сверкнулъ стихъ:
   "Тотъ никогда не любилъ, кто не любилъ съ перваго взгляда".
   Дженни прочла въ немъ то, что происходило въ душѣ ея. Съ пылающими щеками, она сошла въ столовую; въ душѣ ея былъ гордый восторгъ, какъ будто она слышала голосъ оракула. Она порывисто расцаловала сестру, нашла ее красавицей и съ особенной нѣжностью обняла отца. Но мистеръ Эспаръ находился въ нравоучительномъ расположеніи духа. Онъ прочелъ цѣлую проповѣдь о безумствѣ расточительности, гордости и недостаткѣ правилъ, и Дженни инстинктомъ догадалась, что все это относилось къ вчерашнему гостю. Мистеръ Эспаръ употреблялъ длинныя, высокопарныя и краснорѣчивыя слова, чтобы описать гордость и высокомѣріе Тайрона, его прежнее мотовство и теперешнюю бѣдность; онъ темно намекнулъ на преступленія еще болѣе ужасныя. Дженни, чувствуя, какъ пунцовѣли ея щеки" крѣпилась, сколько могла. Наконецъ, она не выдержала.
   -- Вы это узнали вчера вечеромъ, папа?
   -- Нѣтъ, милочка, не все. Сегодня утромъ мнѣ все подтвердили. Очень прискорбно: бѣдность и гордость.
   -- Особенно бѣдность! сказала Дженни, съ негодованіемъ.
   -- Особенно бѣдность, когда она сопровождаетъ нравственность, которую никто не можетъ одобрить. Честная бѣдность -- дѣло другое.
   -- Онъ будетъ еще сюда?
   -- Можетъ быть. Въ дѣлахъ иногда приходится дружески сходиться съ людьми, которыхъ мы не можемъ уважать.
   -- Я бы не могла такъ дѣлать. Еслибы я была мужчиной, я бы не приглашала такихъ людей въ мой домъ, не унижалась бы передъ ними! Я бы этого не сдѣлала!
   -- Мужчинамъ приходится соглашать интересы...
   -- Я рада, что я не мужчина; я бы ни за что этого не сдѣлала! И Дженни поспѣшно вышла изъ комнаты.
   -- Я радъ, обратился мистеръ Эспаръ къ старшей дочери: -- слышать, что Дженни высказываетъ подобныя мысли. Гм! Она выражается нѣсколько рѣзко, но это дѣлаетъ честь ея нравственному чувству. Я радъ, что она цѣнитъ, какъ слѣдуетъ, мистера Тайрона.
   -- Я надѣюсь, что она цѣнитъ его, какъ слѣдуетъ, отвѣчала Алиса задумчиво.
   -- Я радъ за нее. Тебя же, моя милая, нечего и предостерегать отъ мистера Тайрона. Его положеніе не такъ хорошо, какъ я ожидалъ, и онъ не можетъ жениться ранѣе пятнадцати лѣтъ.
   Алиса отвѣчала спокойно, что отцу нечего безпокоиться о ней, и что она и не думала никогда о мистерѣ Тайронѣ.
   -- Тѣмъ лучше, тѣмъ лучше, отвѣчалъ отецъ.-- Я думаю, Алиса, что нужно подновить позолоту на этомъ карнизѣ. Я скажу Карпентеру. А этотъ экранъ совершенно вылинялъ. Не нужно выставлять его на солнце. Сторы, кажется, въ порядкѣ.
   Дженни, раскаявшись въ своей рѣзкости, вернулась для примиренія съ отцомъ и застала его въ хлопотахъ по хозяйству. Она никогда не принимала въ нихъ участія, да отецъ и не требовалъ этого; но ее раздражало, что онъ безпрестанно оглядывалъ то то, то другое въ комнатѣ, свидѣтельствовалъ до послѣднихъ мелочей каждый стулъ и столъ. Ей нестерпимо было видѣть, какъ онъ превращался въ заботливую хозяйку или рачительнаго дворецкаго, и не разъ она раздражалась противъ Алисы за сочувствіе, съ какимъ она выслушивала длинныя наставленія его о необходимости выполировать кольца занавѣсокъ, или поправить оплошность горничной. Мистеръ Эспаръ не былъ изъ числа тѣхъ людей, которыхъ энергическая женщина, съ высшимъ идеаломъ жизни, можетъ высоко цѣнить. Она могла чувствовать къ нему привязанность, но не могла уважать его своекорыстіе, мелочность, подобострастіе передъ высшими, его мелкое тщеславіе богатствомъ и дорогой мебелью. Дженни, посмотрѣвъ на хлопоты отца и сестры, почувствовала, что образъ героя ея вставалъ еще свѣтлѣе въ душѣ ея.
   

IV.

   Мистрисъ Грэнджеръ, тётя Люси, жила въ Дензиль-стритѣ, Она любила, чтобы знакомые говорили о ней: мистрисъ Грэнджеръ изъ Дензиль-стрита, и это было для нея источникомъ гордости и самыхъ дорогихъ иллюзій. Дензиль-стритъ примыкаетъ къ Брютонъ-скверу, гдѣ живетъ старинная аристократія, гдѣ дома, напоминающіе фасадомъ древніе замки, окружены высокими стѣнами и черными мрачными рѣшетками. Нигдѣ въ Лондонѣ, кромѣ Дензиль-стрита, нельзя заставить людей съ состояніемъ и положеніемъ въ свѣтѣ платить за такое жалкое помѣщеніе въ такой жалкой улицѣ. Дензиль-стритъ стоитъ изучить, чтобы имѣть понятіе о томъ, что англичанка хорошаго круга готова вынести, чтобы быть фэшіонебельной.
   Дензиль-стритъ примыкаетъ къ Брютонъ-скверу большимъ Уэстъ-эндскимъ проспектомъ и, войдя съ этой стороны въ Дензиль-стритъ, пріѣзжій очутится въ лабиринтѣ фэшіонебельныхъ улицъ. Но войдя со стороны большой дороги, онъ увидитъ узкій кривой переулокъ, сдавленный глухими стѣнами домовъ и грязными лавками по обѣимъ сторонамъ, и напоминающій жалкіе углы Сен-Джайльза. Лавки тряпичниковъ съ грудами лоскутьевъ и битыхъ бутылокъ, прачешная, изъ оконъ которой валитъ паръ, лавка старьевщика, двѣ жалкія лавченки шляпныхъ формъ, дровяной дворъ и наконецъ пивная съ гербомъ Брютоновъ. За нею лавки принимаютъ болѣе опрятный и респектабельный видъ; показываются выставки сапожника, за ними: "Madame d'Epinay de Paris, corsetière", двѣ три лавки ювелира, два-три дома джентльмена, крошечные и грязные, и наконецъ за ними уже Дензиль-стритъ принимаетъ фэшіонебельный характеръ: лавокъ нѣтъ, а идутъ кривой линіей менѣе жалкіе и грязные, домы джентльменовъ; и Дензиль-стритъ, все узкая и грязная, примыкаетъ къ Брютонъ-скверу, какъ дрянной, грязный ручеекъ впадаетъ въ широкое лазурное озеро. Дома въ Дензиль-стритѣ, съ желтыми вылинявшими фасадами на лицо, имѣютъ приличную переднюю, столовую и гостиную, узкій залъ, темныя и чуть не игрушечныя лѣстницы, и спальни, размѣрами въ просторную ванпу. Экипажи приходится держать въ сосѣднихъ извощичьихъ сараяхъ. Одно, что велико въ этихъ домахъ -- наемная цѣна; за каждое изъ этихъ жалкихъ, удушливыхъ гнѣздъ фэшіонебельности вы можете нанять большой домъ съ сараемъ и погребами въ Денмаркъ-Гиллѣ или Гайгэтѣ, но тогда вы не будете жить въ Дензиль-стритѣ. въ Брютонъ-скверѣ.
   Мистрисъ Грэнджеръ, откуда бы она ни ѣхала, никогда не подъѣзжала къ своему дому иначе какъ со стороны Брютонъ-сквера. Она избѣгала лавки тряпичниковъ, битой посуды, сапожниковъ, пивную и прочіе виды, оскорблявшіе взоры ея. Правда, и изъ ея гостиной видна была лавка ваксы, но тутъ она не могла ничего подѣлать. Средства мистрисъ Грэнджеръ были очень ограничены и она принадлежала къ разряду мучениковъ высшей цѣли и несоотвѣтственности средствъ. Когда она давала обѣды, или чаще, вечера, она была въ агоніи страха и до обѣда или вечера и по окончаніи ихъ. Она терзалась, чтобы устроить все прилично, но съ самыми ничтожными издержками; она терзалась опасеніями, пріѣдутъ ли всѣ фэшіонебельные гости, она терзалась, чтобы гости не замѣтили разныхъ экономическихъ соображеній, и все было прилично. Когда Дженни и Алиса обѣдали у ней однѣ, то онѣ выходили голодными изъ за стола. Таже серебряная посуда, судки, тотъ же хрусталь, тѣ же вазы съ цвѣтами, лакеи во фракахъ, что и на званыхъ обѣдахъ; парадная обстановка для трехъ бараньихъ котлетъ, далеко не питательныхъ для дѣвушекъ, выросшихъ въ деревнѣ и награжденныхъ стъ природы здоровымъ апетитомъ. Дженни одна съѣла бы все, и въ послѣднее время догадалась пріѣзжать къ тётѣ Люси пообѣдавши, чтобы быть въ состояніи держать себя за столомъ ея, какъ фэшіонебельная молодая леди, питающаяся воздухомъ, и не наносить чувствительнаго ущерба обѣду тёти Люси. Алиса принимала всѣ странности тёти Люси съ своимъ обычнымъ спокойствіемъ, но Дженни умѣла мѣтко схватывать смѣшное, и потому тётя Люси не считала ее разсудительной дѣвушкой. Дженни очень часто умѣла разгадывать людей поглубже, нежели разгадываютъ ихъ солидные и разсудительные люди; не зная ничего о дѣлахъ отца въ Лондонѣ, она поняла, что люди, бывавшіе у нихъ, презирали его; съ тою же проницательностью, она догадалась, что и тётя Люси казалась смѣшна своимъ гостямъ.
   Дженни вообще не особенно любила ѣздить къ тётѣ Люси; она не могла простить ей пренебреженія къ отцу своему, и скрѣпя сердце, уступала настояніямъ отца и сестры. Теперь въ ней произошла внезапная перемѣна и она съ восторгомъ приняла приглашеніе тёти Люси погостить нѣсколько дней въ Дензиль-стритѣ. Она поѣхала съ восторгомъ скучать и голодать у тёти въ надеждѣ встрѣтить мистера Тайрона.
   Въ Дензиль-стритѣ она выказала необыкновенное желаніе видѣть одно мѣсто -- палату, и въ особенности послушать пренія. Мистрисъ Грэнджеръ была очень довольна этимъ желаніемъ: всѣ молодыя дѣвушки хорошихъ фамилій интересовались преніями, и она, удивившись, откуда дочь мистера Эспара могла получить такое тонкое пониманіе порядочности, повезла ее въ палату, заручившись провожатыми, въ лицѣ одного изъ членовъ палаты, который провелъ ихъ въ галлерею для дамъ.
   Сердце Дженни сильно билось, когда она проходила по пустымъ заламъ, гдѣ эхо вторило каждому шагу и слову ихъ, по залитымъ толпой переднимъ, по корридорамъ, мимо бѣлыхъ статуй, вылинявшихъ фрескъ, портретовъ королей, королевъ и принцевъ. Кромѣ ожиданія видѣть своего героя, Дженни волновало и другое ощущеніе. Въ своихъ четырехъ стѣнахъ сёррейскаго коттеджа, она не разъ съ удивленіемъ спрашивала себя, на что должна быть похожа великая арена, на которой давались великія политическія битвы, которая была полемъ для современныхъ героевъ, гдѣ они проявляли свою силу и геній. Она воображала, что увидитъ нѣчто величественное, до того, что у ней захватитъ духъ отъ удивленія. Сѣвъ возлѣ тёти Люси, она спросила себя: такъ это-то палата общинъ!
   Продолговатая, обыкновенная комната, которую увидѣла Дженни, полная людьми съ самыми дюжинными физіономіями, развалившимися и зѣвавшими на обитыхъ зеленой кожей скамьяхъ, напомнила ей собраніе членовъ прихода въ ризничей, какъ описывалъ его Диккенсъ, или засѣданіе комитета призрѣнія бѣдныхъ. Во всемъ было что-то патріархальное, не героическое и не живописное. Сердце Дженни сжалось и одной иллюзіей стало менѣе въ ея жизни.
   Но Дженни пріѣхала не для того только, чтобы видѣть палату общинъ; она приготовилась слушать. Къ несчастію, пріѣхали въ неудачный день. Пренія неожиданно упали. Въ толпѣ членовъ послышался шумъ и она быстро кинулась вонъ, какъ будто залу засѣданія внезапно охватилъ пожаръ. Дженни искала глазами Тайрона, его не было. Тётя Люси предложила уѣхать. Дженни вздрогнула и чуть слышно просила подождать. Голосъ ея оборвался, у ней потемнѣло въ глазахъ и отъ восторга и стыда, ей показалось, что всѣ дамы въ галлереѣ замѣтили волненіе ея. Тайронъ вошелъ.
   Тайронъ стоялъ внизу противъ нея и смотрѣлъ на палату съ такою холодною самоувѣренностью, какъ будто онъ былъ спикеромъ и ходъ дѣла былъ въ его рукахъ. Потомъ, онъ прошелъ къ своему мѣсту, раза два снималъ быстро шляпу, и вставалъ, желая говорить, но потомъ надѣвалъ ее и садился, потому что одинъ скучный джентльменъ, лидеръ партіи правительства, нескончаемо тянулъ водяную рѣчь, безпрестанно запинаясь и тѣмъ заставляя думать, что онъ кончилъ. Какъ хорошъ былъ Тайронъ для Дженни съ его сознаніемъ своей силы; но Дженни ужасно не понравились ни его изящныя перчатки, ни проборъ посреди головы.
   Наконецъ запинавшійся джентльменъ сѣлъ. Нѣсколько членовъ вставали одинъ за другимъ, но только одинъ удержалъ за собой рѣчь, всѣ остальные срѣзались. Одинъ Тайронъ говорилъ. Первыхъ фразъ Дженни не поняла, до того забилось сердце ея, когда среди безмолвной залы раздался голосъ его, чистый, звучный. Въ немъ слышалась страсть, негодованіе и грозная жалоба. Тайронъ не дѣлалъ много жестовъ, одно или два быстрыя движенія руки. Онъ говорилъ въ немногихъ словахъ, отчетливыхъ, вѣскихъ, живыхъ, безъ декламаціи и преувеличенія, выраженіями обыкновеннаго разговора. Рѣчь его, не смотря на простоту, очень не понравилась многимъ членамъ; послышался ропотъ несогласія, раздались замѣчанія, но Тайронъ метнулъ какъ молнію, мѣткій сарказмъ и послышался смѣхъ. Затѣмъ рѣзкое, быстрое заключеніе и все было кончено. Тайронъ ушелъ. Дженни, хоть и была восхищена говорившимъ, осталась недовольна рѣчью. Неужели это все? неужли это краснорѣчіе?
   Мистеръ Принкеръ М. П., "великій финансистъ", какъ звала его тётя Люси, красивый, медоточивый, лысый пожилой джентльменъ, сопровождавшій ихъ въ палату, предложилъ показать дамамъ Вестминстерскую палату. Дженни, проходя галлерею, увидѣла мистера Тайрона, медленно шедшаго на встрѣчу имъ съ достопочтеннымъ капитаномъ Кэдсби, сыномъ стараго Кэдсби, вигскаго банкира, недавно сдѣланнаго перомъ за великія услуги, оказанныя имъ странѣ. Дженни и боялась и желала, чтобы Тайронъ не узналъ ее; она знала, что если онъ не подойдетъ, то она унесетъ домой глубокую рану въ сердцѣ. Но онъ узналъ и подошелъ. Онъ считалъ Дженни ребенкомъ и она заинтересовала его. Онъ показывалъ Дженни фрески и статуи и съ удовольствіемъ слушалъ ея наивныя и острыя замѣчанія, показывавшія оригинальность и пониманіе. Дженни знала такъ много по части исторіи, малоизвѣстныхъ мемуаровъ и поэмъ, и такъ мало по части политики и борьбы партій, что разговоръ вышелъ очень интересенъ для обоихъ.
   -- Я слышала вашу рѣчь, сказала вдругъ Дженни.
   -- О это не была рѣчь, нѣсколько словъ всего.
   -- Когда же вы будете говорить настоящую, длинную рѣчь? Вы хорошій ораторъ?
   -- Я не говорю длинныхъ рѣчей, что же касается до ораторства, то я не дорого цѣню ораторовъ второй руки. Въ палатѣ не больше двухъ, трехъ ораторовъ и я не ихъ числа.
   Потомъ разговоръ зашелъ о Лондонѣ и сёррейскомъ коттеджѣ, вспомнили ирландскую пѣсню, и Дженни замѣтила.
   -- Я думаю вы сочли меня грубой и необразованной дѣвушкой.
   -- Я -- нѣтъ. Я и не имѣлъ случая много говорить съ вами!
   -- О, такъ вы и не замѣтили! засмѣялась Дженни и разсказала ему о своихъ попыткахъ наговорить ему колкостей за обѣдомъ.-- И все пропало даромъ. Вы ничего не замѣтили. Но я тѣмъ не менѣе приношу извиненіе и раскаяваюсь во всемъ.
   -- Но за что-же вы такъ хотѣли меня оскорбить?
   -- Потому что вы казались такимъ гордымъ, смотрѣли съ такимъ пренебреженіемъ и, повидимому, много о себѣ воображали. Впрочемъ, простите, что я такъ говорю!
   -- Мнѣ очень жаль, отвѣчалъ серьезно Тайронъ:-- что вы считали меня такимъ непріятнымъ человѣкомъ. Я не хотѣлъ быть непріятнымъ. Но извините и вы меня, я думалъ сначала, что вы очень, очень молоды.
   -- То есть маленькая дѣвочка. Хорошо, я прощаю вамъ это великое оскорбленіе и, значитъ, мы квиты.
   Но Тайронъ потребовалъ еще обѣщанія съиграть ирландскую пѣсню. Дженни пріѣхала домой счастливая; но когда она вспомнила все, что говорила, она застыдилась: ей показалось, что она была бойка и навязчива. Сознаніе это мучило ее все болѣе и болѣе и она ужь готова была закрыть руками лицо въ каретѣ тёти Люси, но забыла свое тяжелое чувство за догадками о томъ, пріѣдетъ ли онъ въ Сёррей.
   

V.

   Морисъ Тайронъ былъ человѣкомъ, привыкшимъ до сихъ поръ не слишкомъ много думать о чьихъ бы то ни было желаньяхъ и чувствахъ, кромѣ своихъ собственныхъ, и не имѣть въ жизни другого руководителя, кромѣ побужденія минуты. Къ счастью, онъ родился съ.великодушнымъ сердцемъ и открытымъ, любящимъ характеромъ, который не могло совершенно испортить даже нелѣпое воспитаніе. Съ первыхъ годовъ дѣтства онъ слышалъ, что всѣ окружавшіе его говорили о немъ, какъ объ изгнанномъ и раззоренномъ принцѣ, представителѣ проиграннаго дѣла. Поэтому, когда онъ наслѣдовалъ родовое состояніе, то онъ и тратилъ его, какъ прилично было принцу, то есть бросалъ его на роскошную обстановку и на любимцевъ, часто праздныхъ и никуда негодныхъ людей. Онъ пріѣхалъ въ Англію съ гордымъ и враждебнымъ чувствомъ. Онъ былъ очень удивленъ, когда увидѣлъ, что сдѣлался украшеніемъ лондонскихъ салоновъ, въ которыхъ его считали богачемъ, носившимъ полу-миѳическій санъ. Тайронъ разсчитывалъ на враждебную встрѣчу, какъ потомокъ расы королей враждебной страны; но случилось иное. Это польстило его самолюбію и юношескому и очень наивному тщеславію, которое было до сихъ поръ руководителемъ всѣхъ поступковъ его. Эта встрѣча примиряла его и въ тоже время служила ему стимуломъ. Тайронъ захотѣлъ играть роль и сдѣлался львомъ въ обществѣ. Онъ пріѣхалъ съ единственною цѣлью быть представителемъ Ирландіи въ англійскомъ парламентѣ и успѣхъ его на политической аренѣ вскружилъ ему голову. Онъ говорилъ замѣчательно хорошо, выказывая спокойную, сдержанную силу, и излагая доктрины и вопросы, которые наиболѣе должны были раздражить парламентъ, пріятнымъ и умѣреннымъ тономъ, что еще болѣе усиливало дѣйствіе словъ его. Словомъ, онъ сдѣлался замѣчательной личностью и въ мірѣ политиковъ и въ мірѣ салоновъ. Всѣ газеты обрушивались на него, какъ на утописта и радикала, а всѣ журналисты лично были съ нимъ въ пріятельскихъ отношеніяхъ. Его безумная расточительность вошла въ пословицу и молва приписывала ему много сумасбродствъ и неосторожныхъ поступковъ, въ которыхъ онъ былъ неповиненъ. Благородная иллюзія часто предохраняетъ человѣка отъ низкихъ заблужденій и пороковъ. Быть можетъ, Тайронъ сдѣлался-бы развратникомъ, если-бы его не поддерживала романическая мечта, быть, какъ глава рода Тайроновъ, національнымъ вождемъ Ирландіи -- въ девятнадцатомъ столѣтіи. Но его сильному уму вскорѣ стало тѣсно въ узкихъ рамкахъ національной вражды. Примкнувъ къ радикаламъ изъ ненависти къ саксонскому правительству -- англичане все еще саксы для ирландцевъ,-- онъ, чѣмъ болѣе изучалъ символъ своей партіи, тѣмъ яснѣе сознавалъ, что путь каждаго общественнаго дѣятеля, сознающаго задачи своего вѣка, лежитъ не тамъ, гдѣ льется кровь и горитъ огонь національной вражды; ему виднѣлись другіе лучшіе идеалы, но они еще не выяснились вполнѣ, а прежній -- Ирландія О'Нейлей и Джеральдиновъ -- отходилъ все далѣе и далѣе, и люди его партіи не даромъ обвиняли его въ охлажденіи.
   Періодъ колебаній между двумя идеалами -- самый опасный періодъ жизни молодого человѣка. Прежняя вѣра вымираетъ, новая не сложилась еще, нѣтъ твердой опоры, нѣтъ свѣточа на пути. Въ такое время всего легче упасть. Тайронъ, послѣ нѣсколькихъ годовъ лондонской жизни, очутился на краю раззоренія. Обстоятельства заставили его оглянуться на себя; онъ оглянулся съ усмѣшкой циника. Искушеніе представлялось ему съ двухъ сторонъ. Онъ могъ принять или выхлопотать себѣ отъ правительства мѣсто, которое спасло-бы его отъ раззоренія въ ущербъ его достоинству ирландскаго вождя; онъ могъ еще жениться на одной женщинѣ, молодой, замѣчательно красивой и очаровательной, и сверхъ того, безмѣрно богатой, которая ждала только его слова. Это спасло-бы его положеніе, потому что она была женщиной, любившей играть роль и способной пожертвовать всѣмъ, чтобы дать ему средства поддержать свое положеніе ирландскаго вождя и самой играть роль госпожи Роланъ. Но Тайронъ съ тайнымъ стыдомъ отогналъ мысль о продажѣ себя; онъ не хотѣлъ принимать спасенія отъ женщины. Были минуты, когда онъ готовъ былъ увлечься ею, но и гордость его и что-то неуловимое въ самой этой женщинѣ, удерживали его.
   Нужно было, наконецъ, принять какія нибудь мѣры. Въ минуту колебаній, Тайронъ услыхалъ ирландскую пѣсню, которую играла Дженни. Звуки эти глубоко запали ему въ душу, и если бы онъ никогда болѣе не встрѣтилъ милое дитя, онъ и тогда не забылъ бы его. Въ другое время, таже пѣсня, исполненная въ блестящемъ концертѣ первокласснымъ артистомъ, не произвела-бы на него особеннаго впечатлѣнія; но онъ услыхалъ ее въ ту минуту, когда съ мистеромъ Эспаромъ обсуждалъ некрасивые пути, оставшіеся ему какъ исходъ, и вотъ эта музыка, неожиданно прервавшая корыстные разсчеты, произвела на него потрясающее впечатлѣніе. Пѣсня явилась, какъ голосъ изъ страны романическихъ и великодушныхъ сновъ молодости, которая дала ему первыя стремленія, поднявшія его надъ узкимъ міромъ своекорыстія и личнаго честолюбія; она призывала его остаться вѣрнымъ снамъ молодости и не продавать даже несбыточную мечту за плату отъ министра или подачку отъ женщины.
   Когда Тайронъ встрѣтился съ Дженни Эспаръ, то странная смѣсь дѣтской свѣжести и наивности съ ѣдкимъ остроуміемъ невольно привлекла его къ ней. Онъ не могъ отказать себѣ въ удовольствіи видѣть ее и заходилъ каждый день въ Дензиль-стритъ, пока тамъ гостила Дженни. Онъ возилъ ее съ мистрисъ Грэнджеръ нѣсколько разъ въ палату, и однажды, когда не засталъ мистрисъ Грэнджеръ дома, провелъ болѣе часа съ Дженни наединѣ въ оживленномъ разговорѣ. Мистриссъ Грэнджеръ была очень довольна, когда ухаживали за племянницей, а потому Дженни получила новую цѣну въ глазахъ ея, съ тѣхъ поръ, какъ привлекала фэшіонебельныхъ молодыхъ людей. Она оставила Дженни гостить подолѣе и пригласила Алису, которой достопочтенный капитанъ Кэдсби, приведенный Тайрономъ, началъ оказывать особое вниманіе.
   -- Мистеръ Тайронъ, сказала Дженни въ тотъ день, когда ей удалось говорить съ нимъ наединѣ:-- я сейчасъ читала газеты. Что это значитъ? правда-ли, что вы ненавидите Англію и англичанъ и были бы бунтовщикомъ, если бы могли. Бунтовщикомъ противъ чего?
   Тайронъ улыбнулся.
   -- О, все это ничего не значитъ. Они это только такъ пишутъ. Очень можетъ быть, что я сегодня же встрѣчу въ комнатѣ для куренія въ клубѣ человѣка, написавшаго это, и мы окажемся согласными во всемъ.
   -- Но это ложь! Писать одно и думать другое.
   -- Не совсѣмъ такъ. Человѣкъ высказываетъ свои личныя мнѣнія въ частномъ разговорѣ, и мнѣнія своей газеты, т.-е. уровень мнѣній, которыя по плечу толпѣ, когда онъ пишетъ. Я такъ думаю, по крайней мѣрѣ.
   -- Я-бы не могла написать ни строки, еслибы не вѣрила каждому слову, которое пишу.
   -- И я тоже. Но, вы знаете, я и не готовился къ писательству.
   -- Вамъ бы невозможно было приготовиться къ этому, я увѣрена. Но скажите, теперь, почему вы такъ ненавидите англичанъ.
   -- У меня есть много хорошихъ друзей между англичанами; иногда бывало, что я самъ себѣ казался ренегатомъ.
   -- Но почему же? Я этого не пойму.
   -- Это длинная исторія и печальная.
   -- Разскажите мнѣ ее, если вы не считаете, что я слишкомъ глупа и не пойму ее.
   Тайронъ всталъ, подошелъ къ камину и облокотился на него, заложивъ одну руку въ карманъ; лицо его выражало юмористическое затрудненіе.
   -- Вы знаете, мы были побѣждены, началъ онъ.
   -- Да, столѣтія тому назадъ. Что далѣе?
   -- Мы не примирились съ этой мыслью и теперь. Добродушные люди изъ англичанъ не могутъ понять этого и считаютъ насъ безумцами. Я потомокъ семьи, которая семь вѣковъ сряду поддерживала возмущеніе. Нѣтъ розни въ народномъ характерѣ большей, нежели между ирландцами и англичанами. Намъ себя не передѣлать, а англичанамъ не понять насъ.
   -- А вы не хотите новаго возстанія Ирландіи?
   -- Я понимаю, что оно безнадежно и принесетъ напрасныя жертвы. Вражда національностей стоила столько крови человѣчеству. Но я не могу забыть, что я принадлежу фамиліи и народу, вынесшему съ полдюжины завоевательныхъ войнъ и несчетныя конфискаціи. Можетъ быть, это и безразсудно въ виду другихъ цѣлей. Но я не могу теперь совладать съ собой. Я вамъ говорилъ, что въ Ирландіи живетъ еще Бэнши.
   -- Вы хотите сказать, что мы... что ирландцы и англичане никогда не пойдутъ рука объ руку?
   -- О, нѣтъ. Я увѣренъ, что должно придти время, когда оба народа подадутъ другъ другу руки и между ними будетъ тѣсная живая связь. Но на это нужно время.
   -- Столько сотенъ лѣтъ -- и все еще не забыто! проговорила Дженни задумчиво.
   -- Да! сказалъ Тайронъ съ внезапнымъ порывомъ.-- Меня самого иногда томитъ этотъ безконечный плачъ и стонъ о прежней національной независимости, который не приводитъ ни къ чему. Я иногда упрекаю себя за то, что принималъ въ немъ участіе, когда ничего нельзя сдѣлать, когда есть другія задачи...
   -- Но вы жалѣете, что ничего нельзя сдѣлать? вы были бы бунтовщикомъ, еслибы надѣялись сдѣлать что нибудь?
   -- Нѣтъ. Я надѣюсь на лучшее для Ирландіи, нежели роль независимаго государства съ католическими попами. Того же желаютъ и лучшіе ирландцы. Но по временамъ, невольно старый духъ просыпается и каждый ирландецъ, если онъ не лакей и не трусъ, чувствуетъ себя только покореннымъ мятежникомъ. Когда ирландецъ встрѣчается съ англичаниномъ, онъ роковымъ образомъ чувствуетъ себя представителемъ проиграннаго дѣла.
   -- Я понимаю, сказала Дженни:-- и, знаете, я-бы тоже хотѣла представлять проигранное дѣло.
   -- Это почему?...
   -- Потому что это такъ поэтично, интересно, потому что это поднимаетъ насъ надъ будничной жизнью.
   Тайронъ горько улыбнулся.
   -- Вы отвѣтили безумцу согласно съ его безуміемъ.
   Онъ свернулъ разговоръ на другіе предметы и никогда болѣе не возвращался къ нему.
   Дженни перерыла всѣ книги, въ которыхъ она могла найти что нибудь относящееся къ Ирландіи, прочла жизнь Юга О'Нейля, забытые романы мистрисъ Морганъ и множество мемуаровъ, біографій, балладъ и наконецъ въ умѣ ея выяснилось сознаніе, что на обоихъ маленькихъ островахъ, лежащихъ рядомъ въ океанѣ, жили двѣ разныя націи, съ разными темпераментами, преданіями и надеждами. Она вынесла изъ этого открытія чувство глубокой и всего болѣе личной скорби. Дженни смотрѣла на дѣло съ чисто женской точки зрѣнія, и въ пропасти, открывшейся передъ глазами ея между Англіей и Ирландіей, видѣла пропасть между Англіей и Тайрономъ и, слѣдовательно, между нимъ и собой.
   Въ это время, Тайронъ принималъ мѣры, чтобы поправить свое дѣло. У него были оставшіеся отъ матери триста фунтовъ дохода съ правительственныхъ фондовъ и онъ никогда, даже во время самыхъ крупныхъ сумасброствъ, не рѣшался зарѣзать небольшую птичку, приносящую ему золотыя яйца. Онъ принялъ рѣшеніе удалиться изъ общества и жить на эту скромную сумму. Но въ настоящую минуту деньги были нужны ему до крайности. Удалиться изъ общества значило отказаться видѣть Дженни. У него было нѣсколько цѣнныхъ вещей, которыя онъ могъ продать: бриліантовый крестъ, принадлежавшій одной изъ прабабокъ его, звѣзда, подаренная королемъ Іаковомъ II его предку, шпага съ усыпанной дорогими каменьями рукоятью, пожалованная Филиппомъ II одному изъ Тайроновъ, и нѣсколько фамильныхъ драгоцѣнностей. Онъ рѣшился продать ихъ. "Я не вижу какую пользу они приносили мнѣ, сказалъ онъ себѣ, обсуждая этотъ шагъ, скрѣплявшій его отпаденіе отъ фамильныхъ преданій: -- они только набивали мнѣ голову романическими бреднями. Я вступаю на новый путь, избавляясь отъ нихъ.
   Мистеръ Эспаръ выручилъ за вещи тысячу фунтовъ. Тайронъ взялъ у него двѣ или три сотни фунтовъ, а остальныя оставилъ у него въ рукахъ, и на слова его: "не лучше ли поручить банкиру", отвѣчалъ:
   -- Я не слишкомъ заботился о банкирскихъ счетахъ, мистеръ Эспаръ, и боюсь, что и теперь не сталъ умнѣе. Если я помѣщу деньги къ банкиру, то, пожалуй, скоро выну ихъ; а, оставивъ ихъ у васъ въ рукахъ, мнѣ совѣстно будетъ завтра же придти ихъ вынуть, послѣ сегодняшнихъ благоразумныхъ рѣшеній.
   -- Да, сэръ, вы, джентльмены, бываете иногда неразсудительны, но мы, скромные дѣловые люди, не можемъ имѣть привычку...
   -- Если по вашему это значитъ быть джентльменомъ, то благодарите небо, что вы не джентльменъ. Если вы можете принять рѣшеніе сберечь на черный день честно заработанныя деньги, и сдержать его, то вы болѣе джентльменъ, нежели... нежели другіе; но я постараюсь быть джентльменомъ и въ этомъ смыслѣ.
   Мистеръ Эспаръ отсчиталъ ассигнацій на триста фунтовъ и Тайронъ положилъ ихъ въ карманъ. На этотъ разъ обращеніе его съ мистеромъ Эспаромъ было менѣе небрежно, и онъ не смотрѣлъ на него свысока, но все-таки онъ не могъ чувствовать себя ровней съ ростовщикомъ, и потому не рѣшился сказать ему, что. часто видѣлъ его дочь. Но мистеръ Эспаръ зналъ обо всемъ.
   По уходѣ Тайрона, Карпентеръ прошелъ въ комнату мистера Эспара. Комната была бѣдно, почти нищенски убрана, мистеръ Эспаръ украшалъ только домъ, гдѣ жили дочери. Онъ сидѣлъ, кусая ногти, и лучъ солнца, падавшій отъ окна, выказывалъ еще рѣзче морщины на лицѣ его.
   -- Что дѣла, Карпентеръ? дурны?
   -- Дурны, сэръ, вздохнулъ Карпентеръ.
   -- Такъ дурны, какъ ожидали?
   -- Хуже, сэръ, хуже.
   Мистеръ Эспаръ нервически провелъ рукой по рѣдкимъ волосамъ и, вскочивъ съ мѣста, закричалъ:
   -- Я увезу дѣвочекъ домой, Карпентеръ; увезу отъ этой проклятой старухи. Онѣ нужны ей, чтобы заманивать вестъ-эндскихъ щенятъ, и ей дѣла нѣтъ, за кого онѣ выйдутъ и что съ ними будетъ. А этотъ проклятый, чванный, раззорившійся ирландецъ, который напускаетъ на себя видъ принца, безъ пенни въ карманѣ, онъ тамъ каждый день, ухаживаетъ за Дженни. Я былъ дуракъ, что привелъ его къ себѣ въ домъ. Я думалъ, что у него въ виду состояніе. Карпентеръ, она должна вернуться домой. Дженни вернется домой.
   Карпентеръ невозмутимо слушалъ; онъ привыкъ въ послѣднее время къ подобнымъ вспышкамъ со стороны своего хозяина. Черезъ минуту мистеръ Эспаръ закрылъ руками лицо и зарыдалъ.
   -- О, Карпентеръ, я работалъ, я былъ чернорабочимъ для моихъ дѣвочекъ, я думалъ только о томъ, чтобы сдѣлать ихъ леди... оставить ихъ богатыми! и я умру, я умру! а у нихъ не останется и шестипенсовика.
   Въ это время, Тайронъ шелъ къ Дензиль-стриту, юмористически размышляя о прихоти судьбы, которая даетъ деньги ростовщику, обрекая потомка королей на бѣдность, и съ серьёзнымъ изумленіемъ спрашивая себя: по какой прихоти природы такой пошлый и ничтожный человѣкъ, какъ мистеръ Эспаръ, могъ обладать такимъ сокровищемъ, какъ Дженни, нравиться которой составляетъ счастье даже для потомка королей.
   

VI.

   Мистрисъ Ричмондъ Лорнъ, та дама, которая ждала только одного слова Тайрона, была одной изъ знаменитостей лондонскаго сезона. Она была богата, вдова и красавица. Смуглая, какъ креолка, съ глубокими черными глазами, горѣвшими влажнымъ огнемъ, съ густыми, отъ природы вьющимися волосами и великолѣпными плечами. Плечи эти были такъ хороши, что даже составляли недостатокъ: они прежде всего кидались въ глаза и отвлекали вниманіе отъ лица ея, такъ что каждый, видѣвшій ее въ первый разъ, непремѣнно спрашивалъ: "кто эта дама съ такими плечами?"
   Мистрисъ Лорнъ была американка изъ Виргиніи. Виргинія -- это старая Англія съ непогасшими преданіями феодализма, а принадлежать къ первымъ фамиліямъ Виргиніи, или Ф. Ф. В. {Ф. Ф. В.-- первыя буквы словъ First Families Virginia; первыя фамиліи виргинскія.}, какъ говорятъ глумящіеся надъ преданіями янки, дѣло великое. Мистрисъ Лорнъ, еще молодой дѣвушкой, прославилась талантами. Въ землѣ негровладѣльцевъ появляются толпами необыкновенныя женщины, поэтессы, романистки, артистки и т. п., слава которыхъ не переходитъ, впрочемъ, за границы прежнихъ рабовладѣльческихъ штатовъ, но которыя за то пользуются ею въ границахъ этихъ такъ полно и громко, какъ рѣдко удается и міровымъ геніямъ. Молодой и богатой красавицѣ не трудно было блистать къ толпѣ талантовъ. Мужчины тамъ никогда не заботились о томъ, чтобы выступить конкуррентами, и предоставили женамъ и дочерямъ писать всѣ страстныя стихотворенія и эффектные романы, утѣшая себя гордой мыслью, что у нихъ, въ кругу семействъ, были свои Сафо, Сталь и Дюдеванъ. Мистрисъ Лорнъ, въ то время еще миссъ Селина Сольсбёри, выступила какъ романистка и поэтесса, и поклонники ея увѣряли, что она угрожаетъ снятъ лавровый вѣнокъ съ геніальной мистрисъ Нарсуэтъ, женскаго Вальтеръ-Скотта, и помрачить сіяніе южной Корилны, знаменитой поэтессы, которая подписывалась: "Огненная звѣзда".
   Но миссъ Сольсбёри не довольствовалась этой славой, она хотѣла играть роль и искала миссіи. Она сдѣлалась аболиціонисткой и, какъ богатая сирота, имѣя право располагать своими поступками, освободила своихъ рабовъ. Она отдала на это, съ громогласнымъ шумомъ, половину состоянія и была ославлена измѣнницей въ родномъ штатѣ. Нужно было наверстать потерянное состояніе; она поѣхала на зиму въ Нью-Іоркъ, была царицей сезона, получила множество предложеній и вышла за пожилаго мистера Ричмонда Лорна, обладавшаго громаднымъ богатствомъ. Вмѣсто миссіи, ей нужны стали развлеченія и она, передъ самымъ началомъ американской войны, пріѣхала въ Европу и жила въ Лондонѣ, Парижѣ, Флоренціи. У ней въ первый годъ брака родился сынъ, а черезъ четыре года мистеръ Лорнъ умеръ. Она оплакала его, какъ того требовали приличія, хотя никогда не скрывала отъ короткихъ друзей, что онъ никогда не былъ ея идеаломъ, какъ сухой практическій человѣкъ, чуждый всякихъ возвышенныхъ стремленій. Она поселилась въ Лондонѣ и посвятила, какъ увѣряла, жизнь свою сыну, и для него, безъ сомнѣнія, давала очаровательные интимные обѣды и великолѣпные балы, пробиваясь въ блестящій лондонскій кругъ. Злые языки говорили, что теперь ея возвышенныя стремленія заключаются въ томъ, чтобы быть леди такою-то. Тайронъ очаровалъ ее съ первой встрѣчи, и она говорила это всѣмъ и каждому, прибавляя, что принимаетъ въ немъ материнское участіе и что для нея онъ не старше ея сына, а сыну было тринадцать лѣтъ.
   Удивительный мальчикъ былъ сынъ ея. Очень маленькаго роста и худой по лѣтамъ, съ вьющимися волосами, блестящими темными глазами и худымъ блѣднымъ личикомъ, въ чертахъ котораго было сжато много ума и ранней понятливости, Теодоръ напоминалъ волшебницъ легенды, которыя принимали образъ похищенныхъ дѣтей, и которыхъ узнавали по сверхъестественно-проницательному, старческому, въ сравненіи съ дѣтскими чертами, взгляду. Мистеръ Лорнъ рано былъ засаженъ за ученье въ Германіи и Франціи и былъ одаренъ такой страстью къ чтенію, что могъ разсуждать о Шиллерѣ, Шекспирѣ и Гейне, изучалъ Дарвина и любилъ Quarterly Review. Но онъ былъ бойкимъ и живымъ маленькимъ человѣчкомъ, несмотря на своего Дарвина; преданный и рыцарскій почитатель своей матери, баловень прислуги и мука каждаго новаго гостя. Онъ такъ же жарко восхищался Тайрономъ, какъ и мать, и смотрѣлъ на него съ уваженіемъ, какое только подобный рано развившійся юноша могъ чувствовать къ кому либо изъ смертныхъ. Онъ доказывалъ это, подражая Тайрону во всемъ; раздѣлялъ свои курчавые волосенки проборомъ по срединѣ, душился любимыми духами Тайрона, выбиралъ тотъ же цвѣтъ перчатокъ и, услыхавъ, что Тайронъ былъ кругомъ въ долгу, пламенно желалъ задолжать. Но мама его давала ему столько денегъ, что ему не было никакой возможности попасть;въ такое блаженное состояніе. Тайронъ былъ потомокъ знаменитаго рода, и онъ тоже гордился тѣмъ, что по матери происходитъ отъ Ф. Ф. В.
   Мистрисъ Лорнъ лежала въ изящной позѣ съ изящнымъ романомъ въ рукахъ. Теодоръ вошелъ, одѣтый для прогулки. Его сюртукъ былъ застегнутъ у пояса на одну пуговицу, какъ застегивалъ свой Тайронъ и онъ стоялъ противъ матери, заложивъ одну руку въ карманъ, въ позѣ Тайрона.
   -- Я ухожу, мама. Какъ вы очаровательны сегодня!
   -- Право? Очень рада. Ты блѣденъ, Теодоръ. Ты слишкомъ много учишься.
   -- Да, правду сказать, этотъ греческій языкъ порядочная мука, но я хочу узнать все, какъ слѣдуетъ. Всѣ учатся греческому, т.-е. каждый, въ комъ есть толкъ. Ученье нисколько не вредитъ; не вѣрьте этому. Посмотрите на членовъ парламента: они сидятъ половину ночи. Посмотрите на Тайрона. Онъ всего свѣжѣе бываетъ въ тѣ дни, когда ляжетъ въ четыре часа и встанетъ въ восемь.
   -- Но Тайронъ взрослый мужчина, другъ мой, и сильный...
   -- Вы думаете, я не силенъ. Пощупайте этотъ мускулъ. Я пробью голову кому хотите. Я иду къ Тайрону, да его, пожалуй, не застанешь. Вотъ заправскій франтъ.
   -- Теодоръ, не лучше ли не употреблять такихъ выраженій.
   -- Всѣ употребляютъ ихъ, даже дѣвочки, и самъ Тайронъ. Онъ говоритъ, впрочемъ, что не любитъ, когда женщины употребляютъ ихъ.
   -- Онъ никогда и не слышитъ ихъ отъ меня.
   -- Да, онъ и говоритъ, что вы хорошо дѣлаете.
   -- Право? такъ онъ иногда... онъ часто говоритъ обо мнѣ.
   -- Разумѣется.
   -- Что же онъ говоритъ?
   -- Хвалитъ васъ. Вотъ было бы забавно, еслибы онъ не хвалилъ.
   Мистрисъ Лорнъ начала играть браслетомъ, въ замѣшательствѣ взглядывая искоса на сына. Лакей подалъ карточку и избавилъ ее отъ неловкаго положенія на минуту. Едва она взглянула на карточку, какъ яркая краска покрыла лицо ея.
   -- Кто это, мама?
   -- Какой-то полковникъ Квентинъ. Я не знаю никого, кто...
   -- И я не слыхалъ этого имени.
   -- Такъ ты можешь уйдти, Теодоръ.
   Теодоръ поцѣловалъ руку матери съ видомъ поклонника и вышелъ; въ ту же минуту вошелъ въ другую дверь полковникъ Квентинъ. То былъ мужчина высокаго роста, мускулистый, но худощавый, съ блѣднымъ лицомъ, коротко обстриженными волосами и густыми черными усами. Онъ былъ одѣтъ по модѣ, но походилъ на самаго дикаго изъ лѣсныхъ индѣйцевъ, переодѣтаго джентльменомъ. Его наружность напоминала отчасти браво, отчасти игрока и шулера съ пароходовъ Миссиссипи. Онъ низко поклонился мистрисъ Лорнъ. Она, не давъ ему сказать слова, пошла на встрѣчу.
   -- Вы Филиппъ Квентинъ? спросила она тихимъ голосомъ.
   -- Я Филиппъ Квентинъ, тотъ самый, мистриссъ Лорнъ... Нѣтъ, не тотъ уже.
   -- Да, вы очень измѣнились.
   -- Измѣнился? Да! Мнѣ сорокъ лѣтъ, я былъ въ дюжинѣ сраженій, сидѣлъ годъ въ тюрьмѣ, былъ раненъ, заморенъ голодомъ, замерзалъ и жарился. Во мнѣ нѣтъ члена или сочлененія, которое бы не почувствовало сталь или пулю, или огонь, или что нибудь въ этомъ родѣ. Вы не измѣнились, вы вели другую жизнь.
   -- Филиппъ,-- и она нѣжно положила руку на его рукавъ:-- вы пришли упрекать, вы не простили еще.
   -- Давно. Я перемѣнился. Все романическое было выбито изъ меня въ тотъ день, когда я игралъ роль дурака, а вы...
   -- Кокетки, хотите вы сказать, лживой дѣвушки, безъ сердца... Я не заслуживаю этого, Филиппъ. Выслушайте меня. Я любила васъ. Но я не вѣрила, чтобы могла сдѣлать васъ счастливымъ... и вы меня... Все мое состояніе пропало, вы ничего не имѣли. Я испортила бы вамъ жизнь. Я знала и ваше честолюбіе и мое честолюбіе. И я рѣшилась. Я нашла свою судьбу.
   -- Менѣе поэтическимъ языкомъ, продали себя за деньги.
   -- Да, и не отрекаюсь. Я была Лорну хорошей женой. И никогда ни одинъ упрекъ...
   -- Все это прекрасно. Но я пришелъ не за тѣмъ. Слушайте, мистрисъ Лорнъ. Ваша измѣна была мнѣ памятна. Я бросалъ свою жизнь къ чорту -- вотъ какой я былъ идіотъ. Теперь все это прошло. Я болѣе не схожу съума по васъ.
   -- Вы забыли меня, сказала она спокойно.
   -- Не забылъ, потому что я здѣсь; но не стану съумасшествовать, если вы влюбитесь въ кого другаго. Я не даромъ прожилъ сорокъ лѣтъ и знаю, чего стоитъ женщина. Я не говорю, что прощаю васъ, потому что не имѣю претензіи на христіанскія добродѣтели, но я не помню зла.
   -- Вы всегда были великодушны, начала она и остановилась: въ его взглядѣ была какая-то странная насмѣшка.
   -- Да, я былъ болѣе великодушенъ, нежели всякій другой юноша былъ бы на моемъ мѣстѣ. Вы были дѣвушкой съ горячей кровью мистрисъ Лорнъ и еслибы я не берегъ васъ болѣе, нежели вы себя...
   -- О, Филиппъ! и она закрыла руками лице.-- Вы все помните.
   -- Еще бы не помнить. У меня всѣ ваши письма, на столько нѣжныя и безумныя, что могутъ заставить людей, не знавшихъ дѣла, подумать, что вы были еще нѣжнѣе и безумнѣе.
   -- Филиппъ! въ ужасѣ прошептала она.
   -- Да, всѣ до одного.
   -- На что они вамъ? Напечатать въ газетахъ? Но право меня не уронитъ теперь то, что я была романической головой и отдала сердце недостойному человѣку.
   Онъ мрачно улыбнулся.
   -- У меня другая игра. Вы отдали ваше сердце достойному человѣку. Я все знаю, мистрисъ Лорнъ: -- вы влюблены въ моего родственника Тайрона. Я пошлю ваши письма къ нему.
   -- О, вы этого не сдѣлаете! Это низко!
   -- Почему же нѣтъ? Какъ вы дрожите! Мистрисъ Лорнъ, судьба ваша въ моихъ рукахъ. Я могу раздавить васъ.
   Онъ стиснулъ зубы и сдѣлалъ движеніе рукой, будто хотѣлъ что-то раздавить. Она упала на колѣни.
   -- Филиппъ, вы раздавили меня. Видите, какъ я унижена, я у ногъ вашихъ, а я была горда. У меня сынъ, Филиппъ, дорогое, единственное дитя. Ради него...
   -- И у васъ есть любовникъ, холодно замѣтилъ онъ.
   -- Нѣтъ! нѣтъ. Я не знаю, любитъ ли онъ меня. Онъ только другъ...
   -- А для васъ онъ болѣе, нежели другъ. Но мнѣ это все равно. Я не думаю жениться на васъ и мнѣ нечего ревновать. Я только хотѣлъ узнать положеніе дѣла. Отвѣчайте откровенно. Вы влюблены въ моего родственника и хотите за него замужъ?
   -- Да, отвѣчала она, вставая и оправляя волосы.-- Я люблю его и не стыжусь этого. О, Филиппъ, вы были великодушны. Забудьте все. Позвольте мнѣ помочь вамъ. Вы честолюбивы, энергичны. Что пользы намъ вредить другъ другу.
   -- Никакой, отвѣчалъ онъ дѣловымъ тономъ.-- Я помогу вамъ выйдти за Тайрона. Моя выгода въ томъ, чтобы онъ скорѣе женился, да и вы откладывать не намѣрены. И сто тысячъ фунтовъ мои.
   Онъ передалъ ей содержаніе духовной стараго Тайрона.
   -- У меня готовятся и другія мины, и тою ли, другою ли, но я взорву его.
   -- Но вы не сдѣлаете ему зла?
   -- О, нѣтъ, не бойтесь за него. Я хлопочу дать ему красавицу жену, и это ваше дѣло.
   -- Боже, какой стыдъ!
   -- Никакого. У васъ денегъ довольно для обоихъ. Теперь, мистрисъ Лорнъ, мы союзники.
   -- Еще одно слово, Филиппъ, и затѣмъ уходите: мой сынъ вернется. Зачѣмъ вы сюда пріѣхали?
   -- Для одного дѣла, о которомъ міръ скоро заговоритъ; но я не скажу какое; оно, мистрисъ Лорнъ, не для юбокъ.
   -- Всегда смѣлый, всегда готовый на опасность...
   -- Мнѣ нужно бывать въ обществѣ, Селина, пришлите мнѣ пригласительный билетъ на ваши балы. Они блестящи, какъ говорятъ.
   -- Неужели васъ привлекаютъ такія собранія?
   -- Да. Нужно. Не поскупитесь на приглашеніе.
   -- О, Филиппъ, съ какою радостью, я буду встрѣчать васъ подъ моею кровлей.
   Полковникъ Квентинъ хотѣлъ сдѣлать формальный поклонъ и удалиться, но вдругъ въ глазахъ его мелькнулъ лукавый огонь и, подойдя къ мистрисъ Лорнъ, онъ положилъ ей руку на плечо и сказалъ полу фамильярнымъ, полуугрожающимъ тономъ:
   -- Селина, вы съ дѣтства были хорошей актрисой. Вы всегда находили наслажденіе лукавить, даже когда лукавство было не нужно. Это прекрасно, но когда вы захотите лукавить со мной, то знайте, что меня вамъ не обмануть. Я знаю васъ въ совершенствѣ. Добраго утра.
   Онъ вышелъ. Когда онъ сходилъ съ лѣстницы, Теодоръ, вбѣгая на верхъ, наткнулся на него.
   -- Галло! это сынъ! вскричалъ полковникъ Квентинъ.-- Дайте посмотрѣть на васъ, маленькій человѣчекъ!
   Онъ поднялъ негодующаго Теодора въ уровень съ своимъ лицомъ и хладнокровно разсмотрѣлъ каждую черту лица его. Положеніе было убійственное для мужскаго достоинства Теодора. Подчиниться молча значило признать себя ребенкомъ; выбиваться было бы еще болѣе ребячески и унизительно. Полковникъ Квентинъ хладнокровно разсматривалъ его, не замѣчая ни краски досады, ни -- увы! должно сознаться -- такъ унизительныхъ для мужскаго достоинства Теодора, слезъ, выступавшихъ на глазахъ его.
   -- Вы сынъ мистрисъ Лорнъ? спросилъ Квентинъ, поставивъ Теодора на лѣстницу.
   -- Мое имя Лорнъ, отвѣчалъ негодующій Теодоръ.-- Я не имѣю удовольствія знать ваше имя, да и не желаю знать его.
   -- О, мама, что за вульгарная скотина, я ненавижу его! вскричалъ Теодоръ, вбѣгая къ матери.-- О, еслибы я былъ больше, я бы надавалъ ему пинковъ. Поднять меня, звать маленькимъ человѣчкомъ! Пусть онъ еще разъ попробуетъ. Увидитъ.
   Мистриссъ Лорнъ поспѣшила избѣжать вопросовъ сына, запершись въ спальнѣ. Она была поражена появленіемъ Квентина. Она считала его давно уже умершимъ.
   -- О! говорила она хватаясь за ручку щетки, которой причесывала волосы, какъ за рукоять кинжала.-- О, какъ бы я хотѣла убить его. И я любила его когда-то! Я считала его джентльменомъ. Грубый, низкій злодѣй! Я увѣрена, онъ все время жевалъ табакъ. Вся комната провоняла табакомъ. И я въ рукахъ такого человѣка!
   Полковникъ Квентинъ не имѣлъ привычки жевать табакъ; онъ курилъ такія-же прекрасныя сигары, какъ и Тайронъ, а дымъ сигары Тайрона казался пріятнымъ мистрисъ Лорнъ, разрѣшившей ему курить въ своемъ присутствіи. Было время, когда она любила, и дымъ сигаръ Филиппа Квентина, когда она, поэтическая красавица, видѣла въ немъ смѣлаго красавца -- героя своихъ мечтаній, Джальму, за его оливковый цвѣтъ лица, Корсара и Генри Мартина, всѣхъ въ немъ одномъ, съ сладостно чарующимъ и ужаснымъ оттѣнкомъ Брайона де-Буа-Гильбера. Когда она гуляла съ нимъ ночью въ рощѣ при лунѣ, каталась въ лодкѣ, садилась отдыхать подъ дерево, когда поцѣлуи были такъ же часты, какъ росшая кругомъ черника, когда онъ могъ бы сдѣлать изъ нея что хотѣлъ, жену или любовницу, и рыцарски хотѣлъ заслужить ея руку, принеся къ ногамъ ея имя и богатство, когда она писала ему страстныя, безумныя письма, въ которыхъ клялась въ любви полной, беззавѣтной, любви, готовой ради него пренебречь всѣми законами... Простившись съ нимъ, она уѣхала въ Нью-Іоркъ и тотчасъ забыла его. Она думала, что никогда болѣе не встрѣтится съ нимъ, и теперь онъ вернулся безжалостнымъ врагомъ, рабомъ, ставшимъ тираномъ.
   

VII.

   Капитанъ Феликсъ Маканъ занималъ нѣсколько красивыхъ комната въ отелѣ "Лэнгемъ". Капитанъ Маканъ представляетъ новый типъ въ исторіи міра и потому заслуживаетъ болѣе подробнаго описанія. Онъ высокъ ростомъ, сильнаго и грубаго сложенія, и въ штатскомъ платьѣ и сѣрыхъ невыразимыхъ глядитъ солдатомъ. Ирландская юркость и развязность заставляетъ иногда думать, что онъ актеръ, утрирующій роль солдата. Но капитанъ Маканъ не играетъ роли. Онъ участвовалъ, по крайней мѣрѣ, въ полудюжинѣ большихъ сраженій и въ безчисленныхъ мелкихъ стычкахъ. Лицо его поражаетъ опытнаго наблюдателя своею оригинальностью: густые черные усы и взглядъ отчаянной рѣшимости обличаютъ рубаку, а веселыя, добродушныя искорки, мелькающія въ черныхъ глазахъ, и задорно вздернутый носъ -- добродушнаго и веселаго малаго. Капитанъ Маканъ новое изданіе стараго типа Дилльоновъ и О'Доннелей, которые дрались подъ чужимъ флагомъ. Поставьте Фредериксбургъ вмѣсто Фонтеноа и замѣните среду монархической и аристократической страны средой земли безъ касты и монарха, и вы вполнѣ поймете капитана Макана. Австрійская, французская и испанская армія открывали свои ряды для изгнаннаго ирландскаго джентльмена, но капитанъ Маканъ предпочелъ американскую.
   Феликсъ Маканъ еще юношей эмигрировалъ въ Нью-Іоркъ и нѣкоторое время разносилъ газеты по улицамъ. Когда открылась война, онъ предложилъ свои услуги сѣверной арміи и скоро сдѣлался общимъ любимцемъ. Онъ оживлялъ скучные бивуаки по ночамъ пѣснями комическими, воинственными, патетическими, которыя мастерски пѣлъ своимъ великолѣпнымъ баритономъ. Онъ не зналъ ни усталости, ни болѣзни, и равнодушіе его къ опасностямъ можно было принять за идіотизмъ; несмотря на то, по странной прихоти судьбы, онъ никогда не былъ раненъ.
   Капитану Мэкану давали иногда титулъ генерала, и, дѣйствительно, служба его, какъ волонтера Соединенныхъ Штатовъ, была окончена съ покореніемъ мятежныхъ штатовъ, и каррьера его, какъ генерала феніевъ начиналась. То было время самыхъ сильныхъ упованій феніанизма. У него было и государственное, и военное управленіе въ Уніонъ-скверѣ въ Нью-Іоркѣ, фонды быстро притекали со всѣхъ сторонъ и организаторы движенія назначали государственныхъ секретарей для министерства внутреннихъ дѣлъ и государственныхъ секретарей для министерства иностранныхъ дѣлъ, главнокомандующихъ арміей ирландской независимости, арміей Темзы и арміей св. Лаврентія. Для Тайрона эти государственные секретари и эти главнокомандующіе напоминали въ прошломъ англійскаго короля въ Сен-Жерменскомъ дворцѣ, или неаполитанскаго короля въ Римѣ въ настоящемъ. Но оба короля не могли давать денегъ, а совѣтъ феніевъ давалъ своимъ эмиссарамъ суммы значительныя, если смотрѣть на нихъ безъ всякаго отношенія къ цѣли, и, разумѣется, ничтожныя, если принять ее во вниманіе. Совѣтъ феніевъ далъ и генералу Мэкану значительную сумму. Мэканъ былъ выбранъ на эту должность единодушно, за его неустрашимость, ненависть къ англичанамъ и честность. Всѣ знали, что Мэканъ непремѣнно употребитъ отпущенныя ему суммы на устройство возстанія феніевъ гдѣ бы то ни было. Выборъ мѣста вполнѣ зависѣлъ отъ Мэкана. Мэканъ принялъ назначеніе съ полной вѣрой въ возможность общаго возстанія феніевъ въ Ирландіи.
   Капитанъ Мэканъ всталъ поздно и напѣвалъ первые такты "Бѣлой кокарды", когда капитанъ Квентинъ вошелъ къ нему. Увидѣвъ мрачное лицо гостя, онъ оборвалъ воинственное воззваніе къ юношеству: "присоединиться къ храброму отряду и выучиться славному ремеслу солдата".
   -- Ну что, видѣлъ ее? Что она сказала?
   -- То, что я ожидалъ; старалась надуть меня.
   -- И ей не удалось? Ты выдержалъ?
   -- Да.
   -- Ну, я не могъ бы устоять противъ слезъ женщины. Надѣюсь, Филь, ты отдалъ ей письма.
   -- Нѣтъ. Они мое оружіе.
   -- Я не люблю оружія противъ женщины. Ты не хорошо поступилъ, Филь.
   -- Мэканъ, ты добрый человѣкъ, и не можешь понять моихъ чувствъ. Ты не знаешь, что эта женщина заставила меня вынести. Ты не понимаешь, что такое чувство мести.
   -- Никогда не испыталъ, честное слово; то-есть въ отношеніи какого-нибудь человѣка. Месть противъ старой Англіи -- дѣло другое. Это наша священная обязанность, пріятель Квентинъ. Но я не могъ бы мстить ни мужчинѣ, ни женщинѣ. Откажись отъ этого, Филь.
   -- Невозможно, Мэканъ, даже еслибъ я хотѣлъ. Ты знаешь, что у меня теперь въ виду очень существенные интересы. Неужели ты думаешь, что она поможетъ мнѣ по доброй волѣ. Не такая она женщина. Ее нужно заставить помочь.
   -- Мнѣ это не нравится, Филь.
   -- Дѣлай свое дѣло, и не вмѣшивайся въ мои. Какъ идетъ оно?
   -- Скоро все запылаетъ. Намъ нуженъ твой другъ и соперникъ Тайронъ.
   -- Я устрою это. Не думаю, впрочемъ, чтобъ удалось; но попробовать стоитъ. Тайрона нельзя такъ уговорить, какъ ты уговоришь лакея, извозчика или Бидди горничную. Онъ джентльменъ старой Европы.
   -- Кровь не вода, Филь,-- заговоритъ. Въ немъ сѣмя старыхъ повстанцевъ. Припомни цивилизованнаго "большаго индѣйца", который дѣлалъ съ нами кампанію на Уильдернессѣ. Его кожа была не темнѣе твоей, еще посвѣжѣе на половину. Онъ казался такимъ бравымъ солдатомъ и приличнымъ малымъ, какъ любой изъ насъ, и между нимъ и его завывающими индѣйскими прародителями было цѣлыхъ три ручныхъ поколѣнія. Чтоже, однако, сдѣлалъ этотъ дьяволъ, когда мы съ нимъ стояли подъ огнемъ? Будь я проклятъ, коли онъ не сталъ выкрикивать свой воинскій крикъ, (да такъ, что это сдѣлало бы честь самому Черному Котлу!) и не собирался скальпировать южанина. Тоже будетъ и съ Тайрономъ. Клянусь честью. Пусть Бельгравія покрыла его своимъ лакомъ, подъ нимъ все живетъ нашъ старый молодецъ, ирландскій вождь.
   Примѣръ индѣйца, значительно преувеличенный Мэканомъ, не показался слишкомъ убѣдительнымъ Квентину; но въ отвѣтъ на его недовольное пожатіе плечъ, капитанъ Мэканъ запѣлъ: "Вотъ идетъ генералъ Бонапарте и беретъ меня за руку..."
   -- Мнѣ говорятъ, что Тайронъ мастеръ только мотать деньги.
   Мэканъ отвѣчалъ громкимъ смѣхомъ.
   -- Я бы желалъ извлекать изъ жизни столько предметовъ для увеселенія, какъ ты, сказалъ мрачно Квентинъ.
   -- И я бы желалъ этого для тебя. Живи пока живется. Завтра меня застрѣлятъ -- тѣмъ болѣе причины веселиться сегодня.
   -- Это дѣло темперамента и нервовъ.
   -- Чье бы ни было, мнѣ все равно. Но теперь ступай. У меня есть дѣло, революція не дѣлается въ одинъ день.
   Капитанъ Квентинъ ушелъ, и на улицѣ ему далеко вслѣдъ раздавались могучіе звуки баритона Мэкана: "Молодцы пойдутъ за мной".
   Война и тюрьма военноплѣнныхъ сблизила этихъ, такъ не похожихъ другъ на друга людей. Квентинъ былъ мелкій честолюбецъ, какъ говорится, carrière manquée, Мэканъ заботился болѣе о хорошей бутылкѣ шампанскаго, нежели о самыхъ блестящихъ карьерахъ въ мірѣ. Названіе вождя феніевъ было для него не карьерой.
   

VIII.

   Тайронъ жилъ во второмъ этажѣ красиваго дома въ Кларджесъ-стритѣ. Хозяиномъ дома, въ глазахъ закона былъ г. Адольфъ Пинель, дѣйствительной владѣтельницей его была его жена. Г-жа Пинель, нѣкогда миссъ Джоганна Мэлони, родилась въ тѣни развалинъ замка Тайроновъ. Тётка, у которой воспитывался Тайронъ въ предмѣстьи Сен-Жермена, привезла въ одну изъ поѣздокъ своихъ маленькую Джоганну, оставила ей по смерти довольно значительную сумму, и Джоганна, въ то время уже красивая дѣвушка, стала супругой влюбленнаго въ нее г. Адольфа Пинеля, лакея Тайрона. Джоганна была привязана къ Тайрону едвали не болѣе, нежели къ дѣтямъ и мужу, той беззавѣтной вѣрной, почти собачьей привязанностью ирландцевъ къ начальнику своего клана. Она послѣдовала за Тайрономъ, купила домъ, мёблировала его на данные въ долгъ Тайрономъ тысячу фунтовъ и стала отдавать квартиры.
   Она могла зажить барыней-хозяйкой, имѣть слугъ; Тайронъ нанималъ у нея квартиру, дѣла ея процвѣтали. Этого было мало для г-жи Пинель. Она хотѣла быть полной хозяйкой въ домѣ и была ею; но и этого было недостаточно для нея, ей нужно было, чтобы и самъ мужъ и весь міръ признавалъ этотъ фактъ. Она не походила на образецъ жены, воспѣтой Попомъ, которая никогда не показываетъ, что она управляетъ всѣмъ въ домѣ: г-жа Пинель хотѣла, чтобы и мужъ ея зналъ это. Разъ, въ ея отсутствіи, новая служанка позвала мосье Пинеля показывать комнаты одному джентльмену съ леди. "Мы уже заключили условія съ мосье Пинелемъ", сказалъ джентльменъ, вѣжливо кланяясь ей. "Не мосье Пинель, а мадамъ Пинель заключаетъ здѣсь условія, отвѣчала она добродушно, но твердо.-- Ступай Адольфъ, я покончу дѣло съ джентльменомъ и леди". Не смотря на то, она нѣжно любила своего мосье Пинеля, хотя въ глубинѣ души отчасти презирала его за то, что онъ французъ. Разъ, мосье Пинель, въ качествѣ любезнаго француза, сталъ оказывать вниманіе хорошенькой горничной; мадамъ Пинель не сдѣлала ни одной сцены, не вымолвила ни малѣйшаго упрека ни невѣрному, ни предмету его ухаживанья; она заплатила дѣвушкѣ за мѣсяцъ впередъ жалованье, дала отличный аттестатъ и отпустила ее. Адольфъ былъ уничтоженъ такой рѣшимостью, а она ограничилась слѣдующимъ замѣчаніемъ: "Voilà Adolphe! vos attentions ont coûté à cette pauvre fille sa situtaion!". И Адольфъ съ этой минуты выказывалъ полнѣйшее равнодушіе къ хорошенькимъ горничнымъ.
   Съ тѣхъ поръ, какъ Тайронъ, разсорившись, отпустилъ лакея, Джоганна не допускала никого убирать его комнату и служить ему. Она слѣдила за его карьерой съ надеждой и страхомъ. Она дружески обходилась съ нимъ, какъ съ братомъ, благоговѣла, какъ передъ своимъ королемъ и распекала, какъ мать, хотя была старше его всего четырьмя или пятью годами. Тѣмъ не менѣе, даже мосье Пинель, не смотря на легкомысліе, свойственное французу, никогда не подумалъ ревновать ее къ Тайрону, или малѣйшимъ сомнѣніемъ набросить тѣнь на эту безкорыстную и чистую привязанность.
   Тайронъ всталъ рано въ это утро, какъ онъ всегда это дѣлалъ, чтобы успѣть написать письма до прихода разныхъ просителей, которые толпой осаждали его. Каждое утро на столѣ его лежали груды писемъ и бумагъ. За завтракомъ онъ принималъ посѣтителей и политическихъ, и частныхъ; жителей округа, представителемъ котораго онъ былъ, являвшихся съ жалобами; просителей, искавшихъ мѣста въ таможнѣ, въ комиссіяхъ сбора податей, въ почтамтѣ, полиціи, гдѣ бы то ни было; ирландцевъ безъ работы, просившихъ вспомоществованіе: молодыхъ ирландцевъ, не признанныхъ геніевъ, желавшихъ черезъ его посредство немедленно получить главное сотрудничество въ какой-нибудь первоклассной газетѣ; нерѣдко приходили и ирландки просить за мужей и сыновей. Напрасно Тайронъ завѣрялъ всѣхъ и каждаго, что онъ не можетъ просить милостей у правительства, и не имѣетъ никакого вліянія на прессу; ни одинъ мужчина и ни одна женщина изъ этого разряда просителей не хотѣли вѣрить, чтобы въ мірѣ могло существовать что-либо невозможное для члена парламента, тѣмъ болѣе, что Тайронъ вступилъ въ него съ цѣлью играть роль ирландскаго вождя.
   Джоганна постучалась у его двери. Тайронъ былъ всегда дома для нея; онъ былъ по братски привязанъ къ доброй женщинѣ и любилъ играть съ дѣтьми ея, которыя обожали его, и теребили такъ же усердно, какъ и своего папа. Джоганна вошла. Она была красивая смуглая женщина, полная, сильная и гибкая: черные глаза ея сверкали такъ ослѣпительно, какъ и бѣлые зубы. На ней было утреннее платье толстой шерстяной матеріи и часы съ толстой золотой цѣпочкой и брошкой, какъ было прилично хозяйкѣ такихъ фэшіонебельныхъ квартиръ.
   -- Тайронъ! начала Джоганна,-- тревожно и пытливо смотря на него,-- она всегда звала его Тайронъ: въ Ирландіи былъ одинъ Тайронъ, это имя было высшей почестью, и послѣдній нищій звалъ молодаго человѣка не иначе, какъ Тайронъ.-- Приходила одна женщина. Я сказала, что вы еще не встали. Она придетъ опять, она такъ сказала.
   -- Какая женщина, высокая, худая, блѣдная?
   -- Да. Она, бѣдняжка, похожа на леди. Она говоритъ, что имѣетъ право на васъ.
   -- Принять ее. Я ее долженъ видѣть.
   -- Тайронъ, скажите мнѣ, тутъ нѣтъ ничего дурного? Я не вѣрю, чтобы тутъ могло быть дурное. Скажите мнѣ, дорогой. Если нужно, я спрошу болѣе понятными словами. Она имѣетъ право на васъ?
   -- Нѣтъ, Джоганна, отвѣчалъ серьёзно Тайронъ, хотя ему очень хотѣлось смѣяться.-- Она имѣетъ такое же право и на васъ. И онъ разсказалъ все, что зналъ объ этой женщинѣ.
   -- Но что могу я сдѣлать для нея, спросилъ онъ, вставая, и принимаясь ходить по комнатѣ.-- Я теперь самъ стѣсненъ, а бѣдняковъ много.
   -- Бѣдные всегда будутъ съ нами, сказала Джоганна нравоучительнымъ тономъ.
   -- Я полагаю, изъ Ирландіи, по крайней мѣрѣ. Тайронъ находилъ удовольствіе поддразнивать иногда Джоганну насмѣшками надъ Ирландіей, и она вспыхивала, какъ порохъ, при каждомъ словѣ, обидномъ для Ирландіи, предоставляя себѣ одной право читать въ глаза своимъ соотечественникамъ и соотественницамъ наставленія на счетъ ихъ лѣни и безпечности, когда ей представлялся случай.
   -- Фи, стыдитесь, Тайронъ, позорить свою плоть и кровь. И безъ васъ много охотниковъ это дѣлать.
   -- Но я говорю только вамъ, Джоганна.
   -- Все равно, не должно. Стоитъ только разъ сдѣлать привычку и будешь говорить при чужихъ.
   Раздался звонокъ. Мадамъ Пинель кинулась опрометью внизъ. Тайронъ всталъ и оперся на каминъ; локоть его очутился въ очень опасной близости съ фарфоровой группой Аріадны и тигра подъ стекляннымъ колпакомъ, которою Джоганна украсила его комнату. Джоганна посѣщала аукціоны и распродажи и покупала вещи "постепенно", какъ она выражалась.
   Черезъ минуту, мадамъ Нинель вернулась, вводя посѣтительницу, кинула ей вслѣдъ взглядъ, полный удивленія и жалости, и удалилась. Женщина подошла къ Тайрону быстрыми шагами. Платье ея было поношено; лицо блѣдно какъ смерть и желто при дневномъ свѣтѣ. Черты были необыкновенно и отчетливы, брови правильно очерчены подъ высокимъ умнымъ лбомъ. Тонкія бѣлыя губы дрожали, и около глазъ и рта лежали складки, обличавшія невыносимое страданіе. Тайронъ подалъ ей стулъ.
   -- Нѣтъ, нѣтъ, мнѣ некогда сидѣть. Я уйду сейчасъ. Настало худшее.
   -- Я боялся этого.
   -- Я не боялась. Я вѣрила, что это не можетъ придти. Мы такъ долго были вмѣстѣ, страдали вмѣстѣ. Я думала, что сохраню его на вѣки.
   -- Онъ умеръ?
   -- Онъ умираетъ. Судорога страданія прошла по лицу ея.-- Онъ не можетъ умереть спокойно, думая обо мнѣ и ребенкѣ. О, Тайронъ, я думаю не о себѣ, но объ дочери. Придите и скажите ему, что вы не дадите его ребенку умереть съ голода.
   Не смотря на глубокую жалость къ женщинѣ, Тайронъ не могъ скрыть выраженія удивленія. Она замѣтила это.
   -- Да, сказала она горько.-- Что такое для великаго Тайрона ребенокъ нищаго. Какое право имѣетъ онъ на него? Но я скажу вамъ. Мнѣ все равно теперь, если онъ узнаетъ, что я сказала вамъ. Мужъ и дочь моя имѣютъ право на наслѣдство, вы стали между нимъ и ими. Вы удивлены? Да, вы скоро будете мотать богатство, которое по всѣмъ, божескимъ и человѣческимъ законамъ принадлежитъ ему и дочери. Мой мужъ Морисъ Тайронъ. Его имя ваше имя. Онъ благороднѣйшее существо, которое когда либо носило это имя. Онъ стоитъ десяти тысячъ такихъ какъ вы. Онъ сдѣлалъ-бы честь своему имени... Но все равно... Я схожу съ ума, когда объ этомъ думаю. Теперь вы знаете его право.
   -- Да, я догадываюсь, если онъ сынъ...
   -- Если! Онъ также вѣрно сынъ стараго Тайрона, какъ и то, что я здѣсь говорю съ вами. Вамъ нужны доказательства? Поѣдемъ, я покажу ихъ вамъ. Мы погубили его съ вами, Тайронъ, сказала она съ дикой усмѣшкой.-- Я, потому что любила его, вы потому, что старый глупецъ отецъ его вообразилъ, что вы можете прославить имя.
   -- Если это такъ, сказалъ тронутый Тайронъ: -- то я могу сказать, что самъ недавно обо всемъ узналъ.
   -- Но когда вы узнали? Вы знали, что старикъ ограбилъ сына, чтобы обогатить васъ. Искали ли вы этого сына? Старались ли вы узнать, заслуживаетъ-ли онъ того, чтобы отецъ лишилъ его права. Да, много вы думали объ этомъ!
   -- Я очень мало думалъ объ этомъ, отвѣчалъ печально Тайронъ.-- Но теперь, такъ какъ я былъ невольной причиной несчастія вашего мужа, я спрашиваю васъ, что могу я сдѣлать? Я признаю охотно справедливость вашихъ требованій. Вы и дитя ваше не будете нуждаться, пока у меня будетъ соверенъ въ карманѣ и крыша надъ головой. А теперь, что нужно дѣлать?
   -- Теперь поѣдемте со мной и скажите ему. что онъ можетъ умереть покойно.
   Тайронъ поѣхалъ съ нею, и исполнилъ желаніе ея. Мужу ея оставалось нѣсколько дней жизни. По просьбѣ мистрисъ Тайронъ, онъ увезъ дѣвочку къ себѣ и передалъ ее Джоганнѣ. Мать просила объ одномъ -- скрыть отъ нея, что она сирота, когда отецъ умретъ.
   

IX.

   Тайрону было въ этотъ день не до общества, но какъ нарочно ему пришлось вынести его искусъ. Онъ пригласилъ Теодора Лорна съѣздить съ нимъ въ Гринвичь отобѣдать, а мистрисъ Лорнъ сама назвалась сопровождать сына. Отказать, было невозможно, даже еслибы просьба не была подкрѣплена умоляющимъ взглядомъ прекрасныхъ глазъ. Мистрисъ Лорнъ вполнѣ пользовалась правами, которыя ей давали ея вдовство, ея богатство, ея тридцать лѣтъ съ небольшимъ и ея національность американки, и дѣлала и говорила все, что хотѣла. Теодоръ не помѣшалъ-бы свиданію. Приглашеніе было сдѣлано давно, и между нимъ и днемъ обѣда прошло много времени, принесшаго столько новыхъ событій, которыя измѣнили настроеніе Тайрона. Онъ видѣлъ скорбь, нищету и смерть, причиной которыхъ было его имя; но людей, одаренныхъ способностью обобщать видѣнное ими, это производитъ глубокое потрясеніе, переворотъ въ строѣ мыслей, въ нравственномъ мірѣ. Онъ видѣлъ Дженни и былъ тѣмъ менѣе расположенъ къ сентиментальному кокетству мистрисъ Лорнъ. Но дѣлать было нечего.
   Послѣ обѣда, мистрисъ Лорнъ придвинула стулъ къ открытому окну и смотрѣла задумчиво на рѣку. Теодоръ сидѣлъ возлѣ нея, слѣдя за пароходами и черпательными машинами, поѣдая пригоршнями миндаль и изюмъ. Мистрисъ Лорнъ отвела глаза отъ живописнаго вида и слегка нѣжно дотронулась до руки Тайрона.
   -- Вы сегодня печальны. Къ чему притворяться со мной?
   -- Притворяться? повторилъ въ изумленіи Тайронъ.
   -- Да. Неужели вы думаете, что я не вижу, что васъ что-то огорчаетъ. Неужели вы думаете, что у женщинъ нѣтъ глазъ?
   Мужчина, который на мѣстѣ Тайрона не замѣтилъ бы, что у мистрисъ Лорнъ есть глаза, былъ-бы слѣпцомъ. Она подняла ихъ темный огонь на лицо молодого человѣка, и обливала его свѣтомъ самаго нѣжнаго сочувствія.
   -- Полноте скрываться, другъ мой, будьте вполнѣ моимъ другомъ. Когда я вижу, что васъ гнететъ какая-то мысль, я не могу не высказать своего участія. Я не холодная, чопорная англичанка, во мнѣ огонь южнаго климата, и я не могу молчать. Считайте меня вашимъ другомъ. Я не дѣвочка, я даже старше васъ. Дайте мнѣ воспользоваться правомъ, которое годы даютъ женщинѣ, право, не рискуя быть дурно понятой, предложить свое участіе мужчинѣ.
   -- Дорогая мистрисъ Лорнъ, вы очень добры.
   -- Не говорите, пожалуйста, пошлостей. Скажите все, что хотите: что это не въ англійскихъ нравахъ, что вы не желаете моей дружбы, я не буду обижена; но не говорите пошлостей.
   -- Вы такъ добры, мистрисъ Лорнъ, что я не думаю отвѣчать вамъ увертками. Да и не къ чему. Вы угадали. Меня гнететъ...
   -- О, я знала это. Я сейчасъ увидѣла, что у васъ тяжело на душѣ, какъ увидѣла-бы, еслибъ Теодоръ былъ блѣденъ, боленъ. Скажите мнѣ, что такое такъ огорчаетъ васъ?
   -- Многое, мистрисъ Лорнъ. Вы единственная женщина, которой я рѣшился бы такъ говорить. Я стыжусь себя, я велъ самую праздную и жалкую жизнь, и когда безумная игра, которую я такъ рано началъ играть, съиграна, у меня не хватаетъ духа самому себѣ въ томъ сознаться.
   -- Что-же вы могли сдѣлать такого непоправимаго? Отчасти я угадываю. Вы промотали свое состояніе. Очень многіе молодые люди дѣлаютъ это. Быть можетъ, вы надѣлали нѣсколько глупостей. Я не дитя, я понимаю дѣйствительную жизнь, и не вижу въ этомъ ничего особенно страшнаго. Многіе молодые люди, промотавшись, остепеняются и устраиваютъ: себѣ блестящую карьеру.
   -- Какая-же карьера открыта мнѣ? Я стыжусь оставаться въ палатѣ общинъ, зная, что на меня смотрятъ, какъ на раззореннаго мота, которому остается жить гдѣ нибудь на чердакѣ, и которому не чѣмъ заплатить за пару перчатокъ и кэбъ. И я стыжусь, что могу стыдиться этого. Меня не воспитывали ни для чего, я не гожусь ни на что. Я думалъ поступить въ адвокаты, но я буду обреченъ не имѣть практики, я это знаю. Я не могу писать въ газеты, но даже еслибъ могъ писать, то только въ томъ духѣ, который не понравится ни публикѣ, ни газетчикамъ. Поступить во французскую или австрійскую армію -- такъ дѣлали мои предки -- но и здѣсь меня преслѣдуютъ мои убѣжденія, что я могъ-бы всюду пойти только во имя свободы. Я не могъ бы служить у Наполеона, я не могъ бы служить противъ возставшей Венеціи. Сверхъ того мои ирландскіе избиратели... но вы этого не понимаете.
   -- Нѣтъ, понимаю. Неужели вы думаете, что я не читала вашихъ рѣчей, не слѣдила за вашей карьерой. Избиратели, жители округа, который вы представляете въ парламентѣ...
   -- Котораго я не представляю въ парламентѣ. Этотъ бѣдный народъ, постоянно враждующій съ ландлордами за жизнь, принесъ всевозможныя жертвы, чтобы устроить мой выборъ въ парламентъ. Онъ вѣрилъ мнѣ, потому что я ношу имя Тайроновъ; онъ вынесъ меня на плечахъ своихъ въ парламентъ, не испытавъ моихъ силъ и способностей. Онъ рисковалъ всѣмъ, вынесъ всѣ притѣсненія ландлорда, агента полиціи; онъ, голодный, отказался отъ взятокъ, посмѣялся угрозамъ и послалъ меня въ палату работать для его дѣла. А я что сдѣлалъ для него? Я обманулъ его довѣріе, я даромъ потратилъ его время, его деньги, я не сдѣлалъ ничего. Теперь и онъ начинаетъ понимать меня.
   Онъ говорилъ быстрымъ, взволнованнымъ шопотомъ и. окончивъ почти крикомъ боли, отчаянно махнулъ рукой.
   -- Это не хорошо, начала медленно мистрисъ Лорнъ, послѣ минутнаго молчанія: -- но и это можно поправить. Вамъ нужно только связать разорванныя нити вашей жизни и свить изъ нихъ другую. Вы стоите еще на порогѣ жизни. Все ли это?
   -- Все-ли? развѣ этого мало?
   -- Довольно для того, чтобы сожалѣть о прошломъ, но очень мало для того, чтобы дать поводъ друзьямъ вашимъ отчаиваться въ васъ. Могу-ли и я сказать свое слово. Вѣрьте мнѣ, мистеръ Тайронъ, вы можете имѣть друзей болѣе сильныхъ и мудрыхъ, нежели я, но не болѣе искренныхъ. Если бы я была мужчиной, продолжала она съ легкимъ вздохомъ:-- вы бы охотно позволили мнѣ дѣлить ваши планы и цѣли. И я принимаю живое участіе въ вашемъ дѣлѣ... въ дѣлѣ вашего отечества.
   Она дѣйствительно глядѣла съ живѣйшей симпатіей на Тайрона, потому что отождествляла его дѣло съ нимъ самимъ; что же касалось самаго дѣла, то мерцательная машина внизу у берега имѣла такое же понятіе о немъ, какъ и она.
   -- Когда я была молодой дѣвушкой, я любила Ирландію и хотѣла служить ей. Я думаю, во мнѣ течетъ ирландская кровь, со стороны моей матери (это было удачной импровизаціей) -- почему же мнѣ нельзя будетъ сдѣлать что нибудь для дѣла, которому вы служите!
   Тайронъ, предчувствуя предложеніе денегъ, хотѣлъ встать, но она нѣжно положила тонкіе пальчики на его руку.
   -- О, не сердитесь на мое предложеніе, сказала она жалобно:-- это предложеніе друга, который видитъ, что товарищу его не повезло въ rouge et noir, и потому предлагаетъ ему раздѣлить кошелекъ.
   Кровь кинулась въ лицо Тайрону.
   -- Нѣтъ, нѣтъ, мистрисъ Лорнъ. Благодарю васъ, благодарю, но это невозможно. Это не должно быть.
   -- Почему не должно? Еслибы я была мужчиной и вашимъ другомъ, вы бы, навѣрно, не возмутились при мысли занять нѣсколько сотенъ или тысячъ фунтовъ, для поправленія вашихъ дѣлъ, а они поправятся, я въ томъ увѣрена. Тогда вы мнѣ заплатите долгъ, и я даже назначу проценты. Забудьте же на эту минуту мои несчастный полъ и дайте мнѣ случай помочь другу и его дѣлу. Мистеръ Тайронъ, у меня буквально такъ много денегъ, что я не знаю, что дѣлать съ ними. Неужели вы откажете другу, который любитъ васъ, какъ брата.
   Было столько искренности и простоты въ ея голосѣ, словахъ, манерѣ, что Тайронъ былъ глубоко тронутъ ея предложеніемъ. Съ одной стороны, онъ видѣлъ передъ собой свѣтъ, эгоистичный, безсердечный, циничный, готовый холодно и злорадно издѣваться надъ его раззореніемъ, его разбитыми надеждами; съ другой стороны -- единственнаго искренняго друга, предлагавшаго ему спасеніе -- и этимъ другомъ была женщина. Тайронъ ни на одну секунду не могъ подумать принять предложенія. Гордость, предразсудки, условія свѣта и самолюбіе мужчины не допускали до этого. Но онъ почувствовалъ приливъ искренней и глубокой благодарности. Какими жаркими словами высказала бы ее его пылкая натура и какъ воспользовалась бы ими мистрисъ Лорнъ -- мы не знаемъ, потому что въ эту минуту мистеръ Теодоръ ворвался въ комнату съ балкона.
   -- Вы все говорите о политикѣ. Я тоже люблю ее, но веселѣе смотрѣть съ балкона. Видишь столько людей и пароходовъ. Тайронъ, пойдемте сію минуту. Тамъ капитанъ Кэдсби и двѣ великолѣпно красивыя дѣвушки. Вы должны сказать какъ зовутъ ихъ.
   Онъ потащилъ мама свою на балконъ. Тайронъ пошелъ за ними. Подъ балкономъ остановилась коляска, чтобы дать проѣхать фургонамъ съ машинами; въ ней сидѣли мистрисъ Грэнджеръ и Алиса Эспаръ съ сестрой; на козлахъ сидѣлъ достопочтенный капитанъ Кэдсби. Тайронъ увидѣлъ прелестное свѣжей лицо и пару свѣтлыхъ глазъ, которые поднялись на него и мгновенно опустились; но ему показалось, что въ воздухѣ дрожали звуки арфы. Мистрисъ Лорнъ смотрѣла на него съ тревожнымъ удивленіемъ; онъ замѣтилъ это и совладалъ съ собой.
   -- Откуда Кэдсби выкопалъ такихъ красавицъ? заговорилъ Теодоръ.
   Тайронъ замялъ разговоръ о Дженни; ему не хотѣлось разсказывать объ отцѣ ея и подать поводъ къ разнымъ предположеніямъ. Онъ зналъ, что мистрисъ Лорнъ, не смотря на великодушное предложеніе дружбы, сдѣлаетъ самыя невеликодушныя предположенія на счетъ молодой дѣвушки; не смотря на всю свою благодарность прекрасной вдовѣ, онъ не могъ не замѣтить въ лей что-то искуственное, притворное.
   Мистрисъ Лорнъ была раздосадована, но скрыла досаду. Она была слишкомъ умна, чтобы сказать что либо невыгодное для Дженни, но какая женщина могла бы равнодушно снести появленіе красивой дѣвушки въ такую минуту. Не явись Дженни, она выслушала бы пламенную благодарность Тайрона. Она не подозрѣвала еще, что Дженни была ея соперницей. Тайронъ не былъ наивнымъ ребенкомъ, какъ Дженни, и она ничего не прочла на лицѣ его, но поймавъ взглядъ Дженни, сказала себѣ; "эта дѣвочка любитъ его", и возненавидѣла ее. Она обдумывала какъ снова завязать разговоръ на интересную тему, но ее ожидала еще большая помѣха.
   -- Мама, закричалъ Теодоръ съ балкона:-- посмотрите, что за вульгарные шалопаи переходятъ дорогу. Одинъ изъ нихъ тотъ самый, что былъ у насъ намедни. О, будь онъ повѣшенъ, онъ видитъ насъ. Каково нахальство!
   Капитанъ Квентинъ снялъ шляпу. Смуглое лицо мистрисъ Лорнъ сдѣлалось пунцовымъ, когда она наклонилась съ балкона, отвѣчая на его дружескіе поклоны.
   -- Старинный другъ мой, очень старинный другъ, мистеръ Тайронъ, быстро проговорила она.-- Я вамъ послѣ объясню все про него. Могу ли я пригласить его сюда? О, прошу васъ, позвольте пригласить его.
   Слова ея и выраженіе лица были такъ полны мольбы, что Тайронъ выслалъ лакея пригласить незнакомцевъ. Когда они вошли, Тайронъ отошелъ въ глубину комнаты. Мистрисъ Лорнъ пошла навстрѣчу.
   -- Дорогой полковникъ Квентинъ, какъ я рада васъ видѣть, и какъ давно мы не видались. Вотъ неожиданное удовольствіе. Это вашъ другъ, я имѣла удовольствіе встрѣчать его; маіоръ, назвала она военный чинъ, замѣтивъ воинственность наружности Мэкана.
   -- Генералъ Мэканъ, и вполнѣ счастливъ, что представленъ вамъ.
   Мистрисъ Лорнъ поспѣшила представить обоихъ Тайрону, чтобы не дать имъ заговорить.
   Тайронъ холодно и молча поклонился капитану Квентину.
   -- Радъ познакомиться съ вами, полковникъ Тайронъ.
   -- Я не служу въ арміи, отвѣчалъ Тайронъ.
   -- О, разумѣется! Тайронъ въ англійской арміи былъ бы аномаліей.
   -- Теодоръ, дорогой мой, чтожъ ты не говоришь съ капитаномъ Квентиномъ?
   -- Я не имѣлъ удовольствія быть ему представленнымъ. И Теодоръ съ равнодушнымъ видомъ ушелъ на балконъ, отказываясь отъ удовольствія.
   -- Прошу васъ, джентльмены, сѣсть; мистеръ Тайронъ, я увѣрена, пригласитъ васъ, сказала мистрисъ Лорнъ, скрывая нестерпимую муку отъ пытки, устроенной Квентиномъ. Она бросала на него украдкой умоляющіе взгляды, но Квентинъ наслаждался пыткой.
   -- Мистеръ Тайронъ, сказалъ добродушно Мэканъ:-- само гостепріимство. Мы знаемъ его такъ же хорошо въ новомъ свѣтѣ, какъ вы здѣсь; многіе даже лучше, чѣмъ тѣ, которые привѣтствуютъ его теперь въ старомъ свѣтѣ.
   Тайронъ поневолѣ отвѣчалъ болѣе радушнымъ тономъ на эту любезность:
   -- Я радъ встрѣтить своихъ соотечественниковъ, сказалъ онъ:-- и всегда радъ видѣть друзей миссисъ Лорнъ.
   -- Это жертва въ настоящую минуту, и мы не станемъ долго злоупотреблять вашимъ великодушіемъ, сказалъ Мэканъ съ любезнымъ поклономъ мистрисъ Лорнъ.
   Тайронъ покраснѣлъ отъ неловкаго намека. Квентинъ поспѣшилъ извинить Мэкана незнаніемъ свѣтскихъ приличій.
   -- Неужели я сказалъ что-нибудь неподходящее? весело спросилъ Мэканъ.-- Тысячу извиненій, мистеръ Тайронъ. Свѣтскія приличія! Гдѣ мнѣ было выучиться имъ? Я уѣхалъ въ Нью-Іоркъ еще малышемъ, изгнаннымъ саксонскими разбойниками и законами ихъ, и пробилъ себѣ дорогу, сражаясь подъ зеленымъ флагомъ Фредериксбурга. Дайте мнѣ руку, Тайронъ. Тайроны были всегда вождями, а Мэканы солдатами ихъ, и прибавить къ имени Тайрона "мистеръ" -- оскорбленіе.
   -- Карета готова, мама, сказалъ Теодоръ, выходя съ балкона.-- Пора домой, я думаю.
   -- Это вашъ сынъ, мистрисъ Лорнъ?
   -- Мой единственный сынъ, генералъ Мэканъ.
   -- И славный мальчикъ. Настоящій американскій гражданинъ. Вотъ увидите, какъ мы его посадимъ въ президенты въ свое время. Ну, какъ поживаете, будущій президентъ?
   -- Благодарю васъ, сэръ, хорошо, отвѣчалъ съ достоинствомъ Теодоръ.-- Мама! вамъ не мѣшаетъ поторопиться, вечерній воздухъ вреденъ для васъ.
   -- Что за внимательный мальчикъ! Во время Филя и мое мальчики не были такъ внимательны къ матерямъ своимъ. Мы были ужасной мукой для нашихъ матерей.
   Пытка мистрисъ Лорнъ стала невыносима. Что долженъ былъ подумать Тайронъ о знакомствѣ ея съ такими пестро одѣтыми и дурнаго тона людьми? Капитанъ Квентинъ смекнулъ, что появленіе его съ Мэканомъ и фамиліарность тона ихъ должны скомпрометировать мисстрисъ Лорнъ въ глазахъ такого свѣтскаго хлыща, какимъ онъ считалъ Тайрона, и тѣмъ испортить его планы, и поспѣшилъ завести разговоръ о войнѣ и политикѣ Соединенныхъ Штатовъ, чтобы показать, что онъ получилъ воспитаніе джентльмена. Въ заключеніе онъ сказалъ въ полголоса:
   -- Я надѣюсь, вы извините наше вторженіе, мистеръ Тайронъ. Я зналъ мистрисъ Лорнъ съ дѣтства, мы воспитывались вмѣстѣ. Мы не встрѣчались столько лѣтъ, а въ Лондонѣ такъ трудно встрѣтиться, что потеряй я этотъ случай, не скоро представился бы другой. Я надѣюсь, что вы извините и моего товарища. Онъ храбрый солдатъ, привыкъ къ лагерной жизни. Когда вы узнаете его покороче, то увидите, что онъ не только хорошій рубака и добрый малый, но никто не умѣетъ организовать такъ, какъ онъ. Онъ пріѣхалъ въ Англію съ извѣстными цѣлями, и видъ легкомыслія и даже распущенности, который онъ принимаетъ, мастерски служитъ ему, чтобы скрывать эти цѣли. Мэканъ впишетъ свое имя въ исторію и такимъ путемъ, который вы, мистеръ Тайронъ, болѣе, чѣмъ кто-либо должны одобрить. Благодарю васъ за вашу любезность.
   Квентинъ простился и ушелъ съ Мэканомъ, оставивъ Тайрона въ сильномъ недоумѣніи на счетъ смысла этой сцены.
   Мистрисъ Лорнъ отправилась домой, Теодору, ради соблюденія приличій, было запрещено править, и Тайронъ былъ избавленъ отъ разговора съ глазу на глазъ, котораго страстно желала и сама мистрисъ Лорнъ. Когда Тайронъ помогъ ей выйти изъ экипажа у подъѣзда квартиры ея. она сказала ему нѣжнымъ, трепещущимъ голосомъ:
   -- Мы возобновимъ когда-нибудь нашъ прерванный разговоръ?
   -- Для какой цѣли? Вы не услышите ничего другого, кромѣ самой глубокой и искренней благодарности.
   -- И я не могу услужить вамъ?
   -- Этимъ способомъ -- нѣтъ; но когда представится другой, который мнѣ бы не стыдно было...
   -- Вы говорите такъ, какъ будто для мужчины говорить откровенно съ женщиной о своихъ дѣлахъ -- униженіе. Я, разумѣется, знала давно, что такъ думаетъ большинство мужчинъ, но отъ васъ я ждала лучшаго.
   Мистрисъ Лорнъ хорошо знала, что мужчины, какъ Тайронъ, не любятъ покорныхъ, унижающихся женщинъ, и хотѣла показать ему, что она неспособна унижаться. Но только тонъ ея былъ гордый, улыбка же и взглядъ были жалобно и униженно молящіе. Она была въ эту минуту однимъ изъ наиболѣе униженныхъ созданій -- кокеткой съ страстнымъ сердцемъ, которая, играя долго съ любовью, наконецъ, полюбила сама. Впродолженіи томительно-безсонной ночи она, проклиная Филиппа Квентина, повторяла, себѣ: "онъ не придетъ завтра, онъ завтра не придетъ".
   

X.

   Мистрисъ Лорнъ нѣсколько утѣшилась бы, еслибъ узнала, что и "эта дѣвочка" провела такую же мучительную ночь. Она поѣхала съ тётей Люси и Алисой въ Гринвичъ, разсчитывая на удовольствіе; удовольствіе стало свѣтлой радостью, когда она увидѣла Тайрона на балконѣ отеля въ Гринвичѣ.
   -- Какъ хорошъ мистеръ Тайронъ! болтала мистрисъ Грэнджеръ.-- Мистеръ Грэнджеръ не согласенъ съ этимъ; но вы, мужчины, никогда не отдаете другъ другу справедливости, капитанъ Кэдсби. Вы ужасно ревнивы и завистливы, хуже, чѣмъ женщины, въ двадцать разъ хуже. Не такъ ли, Алиса?
   -- Да, тётя.
   -- Но я считаю Тайрона чертовски красивымъ, и ваше осужденіе не относится ко мнѣ, леди. Онъ славный малый, несмотря ща свои глупости. Никто лучше его не сидитъ на лошади. Онъ уменъ и великолѣпно говоритъ. Стыдъ, что правительство не хочетъ ничего сдѣлать для него. Ему теперь приходится плохо.
   -- Кто эта дама съ нимъ? спросила Алиса.
   Дженни жадно ждала отвѣта.
   -- Алиса, милая, замѣтила тётка: -- что намъ за дѣло до ея имени. Не слѣдуетъ дѣлать такіе вопросы. Для насъ лучше, чтобы они оставались безъ отвѣта. Я увѣрена, что капитанъ Кэдсби не знаетъ эту особу, а если знаетъ, то не скажетъ намъ, навѣрно. Нѣтъ, нѣтъ, не скажетъ.
   Капитанъ Кэдсби засмѣялся.
   -- О, она вовсе не то, что вы думаете. Это мистрисъ Лорнъ, богатая вдова, американка, и Тайронъ женится на ней. Она этого хочетъ, а Тайрону нужны деньги.
   -- Какія продажныя существа вы, мужчины! воскликнула мистрисъ Грэнджеръ.-- Мистрисъ Лорнъ, богатая вдова изъ Америки! Она хорошаго круга, я надѣюсь.
   -- Да, я думаю.
   -- Какъ-же это я нигдѣ не встрѣчала ее? И мистрисъ Грэнджеръ положила въ сердцѣ своемъ, что. какимъ-бы то ни было путемъ, но красавица вдова будетъ въ ея гостиной въ Дензиль-стритѣ. Какъ старый король прусскій, Фридрихъ-Вильгельмъ, смотрѣлъ на людей съ точки зрѣнія пригодности ихъ въ его полку великановъ, такъ и мистрисъ Грэнджеръ смотрѣла на всѣхъ мужчинъ и женщинъ съ точки зрѣнія пригодности ихъ фигурировать въ гостиной въ Дензиль-стритѣ.
   -- Она очень хороша, сказала Алиса!
   -- О, какъ хороша! вторила печально Дженни, желая отъ всего сердца имѣть поводъ къ противному мнѣнію.
   Тайронъ неспособенъ жениться на деньгахъ, она вѣрила въ это, хотя видѣла его всего нѣсколько разъ. "Онъ любитъ ее, она умна, она можетъ понимать его, она не похожа на меня", думала Дженни, закусивъ крѣпко губы, потому что слезы жгли ей глаза. Она начала живой разговоръ, кокетничала съ капитаномъ Кэдсби, расхваливала мистера Грэнджера, когда онъ встрѣтилъ ихъ въ Ричмондѣ и привела Алису въ ужасъ своею веселостью. Алиса знала, что и въ дѣтствѣ такіе припадки необузданной веселости у Дженни оканчивались слезами; они были признакомъ сильнаго огорченія. Опасенія ея были напрасны. Сильное чувство, сдѣлавшее изъ ребенка женщину, закалило нервы Дженни. Дома онѣ нашли письмо отъ отца, извѣщавшее, что Карпентеръ пріѣдетъ завтра за ними съ каретой. Мысль вернуться домой, спрятаться въ высокихъ стѣнахъ сёррейскаго коттэджа, слушая убаюкивающій шелестъ листьевъ стараго дерева, успокоить свое раненое сердце, принесла нѣсколько отрады Дженни. Она привела въ изумленіе сестру, обнявъ ее и положивъ голову къ ней на плечо съ страстнымъ воплемъ:
   -- О Алиса, поѣдемъ домой, домой, завтра же.
   "О милое, дорогое, славное, безцѣнное дерево, о прекрасный старый другъ мой. Какъ я рада, что вижу тебя снова. Если бы ты знало, какъ я была безумна, и какъ я стыжусь себя, ты бы не встрѣтило меня такъ радостно. Если бы ты знало, какъ я несчастна и какъ я рада, что могу спрятаться здѣсь".
   Такъ говорила Дженни, обнимая стараго товарища своихъ дѣтскихъ лѣтъ, и трясла его покрытыя мохомъ вѣтви и съ наслажденіемъ прислушивалась къ шелесту листьевъ, пока благоразумная сестра приводила въ извѣстность упущенія по хозяйству, причиненныя отсутствіемъ ея. Но Дженни не долго пришлось бесѣдовать съ старымъ товарищемъ. Отецъ позвалъ ее, а появленіе мистера Эспара неизмѣнно убивало поэзію.
   Мистеръ Эспаръ говорилъ съ Алисой, нервически потирая руки и тревожно оглядываясь по сторонамъ.
   -- О папа, какъ я рада видѣть васъ!
   -- Да, да, милочка. Я сейчасъ говорилъ о тебѣ съ Алисой. Я радъ, что ты пріѣхала домой, вотъ видишь-ли... И мистеръ Эспаръ замолчалъ, взглянувъ выразительно на Алису, въ надеждѣ, что она начнетъ. Онъ побаивался младшей дочери и, хотя поэтъ сказалъ: "совершенная любовь не знаетъ страха", но всегда остается доля страха въ самой безграничной любви мужчины къ пылкой женщинѣ.
   -- Что-же вы говорили про меня съ Алисой, папа?
   -- Только то, что я радъ, что ты дома и желаю, чтобы ты больше не ѣздила къ тётѣ Люси потому... потому, что у ней бываютъ люди, которыхъ я не желалъ бы, чтобы ты встрѣчала... мистеръ Тайронъ.
   Всѣ нервы задрожали у Дженни, но она спокойно спросила.
   -- Почему же, папа?
   -- Потому что онъ безнравственный молодой человѣкъ; потому что онъ раззорившійся мотъ, онъ бѣденъ какъ Іовъ и гордъ какъ Люциферъ. Съ какой стати онъ бываетъ тамъ, чтобы видѣть тебя?
   -- Онъ не для меня бывалъ тамъ. Алиса, скажи же папа! говорила Дженни, вспыхнувъ какъ огонь.
   -- Алиса не понимаетъ этихъ людей, не далъ говорить Алисѣ мистеръ Эспаръ, все болѣе и болѣе волнуясь.-- Я говорю вамъ, что онъ нищій, что ему нужна богатая жена, и вѣрно онъ думаетъ, что Дженни богата. А у ней ничего нѣтъ, я говорю вамъ, ничего нѣтъ. И я не хочу, чтобъ онъ видѣлся съ ней.
   Мистеръ Эспаръ былъ внѣ себя отъ страха и огорченія: руки его тряслись. Слабый человѣкъ въ такомъ растройствѣ невольно возбуждаетъ жалость и Дженни, забывъ и оскорбленную гордость и любовь, оскорбленную такимъ грубымъ вмѣшательствомъ, при нялась уговаривать его, какъ ребенка.
   -- Папа, вы напрасно себя мучаете. Мистеръ Тайронъ навѣрно знаетъ, что я не богата, да и мы не его круга. Я знаю, что вы говорите изъ любви ко мнѣ, но неужели вы не понимаете, какъ вы оскорбляете вашу бѣдную дочь такими опасеніями. Подумайте, какъ странно будетъ, если это какъ нибудь дойдетъ до мистера Тайрона. Какими глупыми, тщеславными людьми мы покажемся въ глазахъ его! Я увѣрена, что онъ думалъ о насъ не болѣе, какъ о бѣдныхъ дѣвушкахъ, съ которыми нужно быть любезнымъ потому, что онъ бывалъ у нихъ въ домѣ. О прошу васъ, не говорите никогда со мной объ этомъ.
   Мистеръ Эспаръ успокоился и обѣдъ прошелъ почти весело. Но Дженни угнетало чувство близкаго несчастія; она тревожно слѣдила за отцомъ. Онъ казался такимъ измученнымъ, убитымъ. Онъ жаловался за столомъ, зачѣмъ подавали дорогое вино, лишнее блюдо. На каминѣ стояла прелестная серебряная группа ребенка верхомъ на дельфинѣ, игравшаго на флейтѣ; волны блестящаго и матоваго серебра касались его пухлыхъ ножекъ. Группа была массивнаго серебра, рѣдкой работы и стоила дорого. Послѣ обѣда, мистеръ Эспаръ тревожно вертѣлся около этой группы, безпрестанно обтирая съ нея пыль платкомъ и озираясь, не замѣчаютъ ли того дочери. Наконецъ, онъ завернулъ ее въ платокъ и положилъ въ карманъ. Это, повидимому, успокоило его. Когда сестры ложились спать, Алиса замѣтила Дженни:
   -- Досадно, что я не догадалась сказать папа, что мистеръ Тайронъ женится. Это разомъ успокоило бы его.
   -- Я не думаю, что капитанъ Кэдсби сказалъ правду, горячо перебила Дженни.-- Впрочемъ, почему же и нѣтъ? прибавила она печально.
   -- Алиса, сказала она помолчавъ:-- ты не замѣтила, какъ папа странно смотрѣлъ сегодня. Съ нимъ что-то дѣлается.
   -- Ничего, Дженни. Тебѣ показалось. Повѣрь, я лучше тебя знаю папа, я всегда съ нимъ вмѣстѣ по хозяйству. Что же можетъ дѣлаться!
   Алиса принадлежала къ спокойнымъ людямъ, которые вполнѣ убѣждены, что завтрашній день долженъ непремѣнно походить на сегодняшній, и что микрокозмъ ихъ навсегда застрахованъ отъ какихъ бы то ни было потрясеній.
   Дженни ушла въ свою комнату нисколько не успокоенная увѣреніями сестры. Какой одинокой почувствовала она себя въ своей хорошенькой комнаткѣ, какимъ тяжелымъ искусомъ показалась ей жизнь. Она должна была обманывать близкихъ дорогихъ людей, говорить одно и думать другое. Никогда не вернется старое славное время; никогда, по прежнему, каждое слово ея не будетъ срываться свободно съ ея губъ. Ей казалось, что она погружена въ темныя бушующія волны и вмѣстѣ съ страннымъ чувствомъ оторванности отъ твердой почвы, отъ былой жизни, ее охватывало страшное чувство неизвѣстности, куда выкинутъ ее волны, когда онѣ раскроются подъ нею.
   

XI.

   Для молодой дѣвушки большое наслажденіе -- страданія любви. Впасть въ немилость родителей за любимаго человѣка представляетъ много горькихъ радостей дѣвушкѣ съ характеромъ; но большая разница, если это случится изъ-за человѣка, который не думаетъ о насъ. Такъ думала Дженни и пошла гулять въ поле, что она дѣлала всегда, когда что-нибудь огорчало ее. Высокія стѣны не допускали лучей солнца и садъ сёррейскаго коттэджа казался мрачнымъ, Дженни не любила его за мракъ и за стѣны. Когда Дженни отворила калитку сада, луга и поле казались облитыми свѣтомъ. Дженни выступила изъ тѣни на солнце. Все сіяло и ликовало вокругъ нея. Ликующая природа чудотворно оживила ее. "Это жизнь", сказала себѣ Дженни и пошла легкимъ бодрымъ шагомъ молодости.
   Лѣто наступило поздно въ этомъ году. Май и іюнь были туманны и дождливы, и даже теперь, въ іюлѣ, воздухъ былъ свѣжъ, трава нѣжна и ярко зелена. Утромъ, непродолжительный ливень освѣжилъ кустарники и деревья, и ароматъ полевыхъ цвѣтовъ носился въ воздухѣ. Сердце ея билось сильнѣе отъ радостныхъ впечатлѣній природы и она подумала, что можетъ еще быть счастливою. Вдругъ Дженни вздрогнула. По тропинкѣ, ведшей къ станціи желѣзной дороги, шелъ Тайронъ. Онъ шелъ къ ихъ коттэджу.
   Земля заколебалась подъ ногами Дженни. Еслибы она была кокеткой, она бы сдѣлала видъ, что не замѣтила его. Дома никого не было: отецъ уѣхалъ съ Алисой. Она не только не остановилась, но прямо пошла на встрѣчу Тайрону. Она сіяла счастіемъ и выраженіе восхищенія, смѣнившагося сожалѣніемъ, прошло по красивому лицу Тайрона.
   -- Вы шли къ намъ, какъ вы добры.
   -- Добръ къ самому себѣ. Я всегда такъ бываю добръ. Вчера я не видѣлъ васъ у мистрисъ Грэнджеръ, и она совѣтовала мнѣ пріѣхать сюда.
   -- Вы пріѣхали такъ далеко, а никого нѣтъ дома.
   Тайронъ предложилъ Дженни сопутствовать ей въ прогулкѣ. Дженни повела его къ пруду, поросшему соснами, и ей казалось что воздухъ трепеталъ счастіемъ.
   -- Покажите мнѣ ваши любимыя мѣста, сказалъ Тайронъ.
   -- Да, это лучше, нежели разговаривать. Я боюсь говорить съ вами.
   -- Отчего же это?
   -- Потому что вы такъ умны, такъ много знаете. Любите ли вы цвѣты, верескъ, траву?
   -- Я не съумѣю отличить одинъ цвѣтокъ отъ другого.
   -- Такъ вы не знаете ботаники?
   -- Нѣтъ. Я ничего не знаю ни о цвѣтахъ, ни о травахъ подъ нашими ногами, ни о звѣздахъ надъ нашими головами. А вы знаете это? Видите, и я долженъ бояться говорить съ вами.
   -- Вотъ вздоръ какой. Вы умѣете говорить рѣчи, вашему уму удивляются. Вамъ стоитъ только захотѣть потрудиться и вы будете знать что нужно о цвѣтахъ и звѣздахъ.
   -- Способность трудиться не изъ числа моихъ свойствъ.
   -- Что у васъ за странная привычка говорить дурно о себѣ!
   -- Быть можетъ, для того, чтобы обезоружить другихъ.
   -- Зачѣмъ дѣлать все съ разсчетомъ, зачѣмъ же не говорить просто, не заботясь о томъ, чтобы обезоруживать людей. Неужели вы не находите, что бранить себя такъ же не хорошо, какъ и хвалить себя.
   -- Я думаю, что это только другой родъ тщеславія, и еще худшій. Я боюсь, что я все болѣе и болѣе дѣлаюсь эгоистомъ.
   -- Правда? спросила задумчиво Дженни.-- Да, я замѣтила въ васъ что-то эгоистичное, продолжала она откровенно и прямо взглянувъ ему въ глаза:-- но въ васъ мнѣ это нравится.
   -- Я стану еще хуже, если вы будете такъ относиться къ моимъ недостаткамъ. Къ чему вы это сказали?
   -- Потому что вы говорите о себѣ, а не повторяете обыкновенныхъ избитыхъ вещей; и я тоже тогда рѣшаюсь говорить о себѣ; въ противномъ случаѣ, намъ не о чемъ бы было говорить. Вы видѣли свѣтъ, чудесный, чудесный свѣтъ, о которомъ я читала только въ книгахъ и газетахъ. Вы уже вступили въ великую битву жизни. Вы видѣли великихъ людей, вы говорили съ ними, съ тѣми людьми, о которыхъ я читаю, которыхъ я считаю богами или полубогами, существами изъ другихъ сферъ. Потому-то я и люблю говорить съ вами, что вы можете говорить мнѣ о нихъ.
   Тайронъ началъ разсказывать ей о многихъ замѣчательныхъ и знаменитыхъ людяхъ, которыхъ встрѣчалъ: Диккенсѣ и Теккереѣ, Гладстонѣ и Брайтѣ, Миллѣ, Гарибальди. Онъ говорилъ хороню и живо, описалъ особенности наружности ихъ, обращенія, манеръ. Разговоръ не походилъ на разговоры красиваго молодаго человѣка съ красивой молодой дѣвушкой въ Лондонскихъ гостиныхъ; Тайронъ увлекся, говоря о замѣчательныхъ государственныхъ людяхъ, и заговорилъ тономъ, который былъ бы непонятенъ молодой дѣвушкѣ изъ лондонскихъ гостиныхъ. Но Дженни поняла все.
   -- Какое великолѣпное зрѣлище -- жизнь! сказала она внезапно, когда Тайронъ описывалъ ей борьбу партій.
   -- Неужели? спросилъ онъ изумленно и печально.-- Не часто я смотрѣлъ на нее съ этой точки.
   -- О да, великолѣпное зрѣлище, если взглянуть на нее съ болѣе высокой точки. Когда я слышу разсказъ вашъ объ этихъ сценахъ, мнѣ кажется, что я вижу битву титановъ съ богами. И вы принимаете участіе въ этой жизни! Какъ счастливы мужчины! Какъ они счастливѣе женщинъ! Я готова все вынести, чтобы только вступить въ границы такой жизни.
   -- Выходите замужъ за члена парламента, воодушевите его играть тамъ видную роль, и вы узнаете очень близко эту жизнь.
   Тайронъ сказалъ это совершенно просто, но пунцовыя губы Дженни задрожали. Но она совладала съ собой и отвѣтила съ притворной серьезностью.
   -- Я знаю только мистера Принкера и капитана Кэдсби. Мистеръ Принкеръ старъ, а капитанъ Кэдсби неспособенъ принять участіе въ борьбѣ титановъ.
   Разговоръ перешелъ къ встрѣчѣ въ Гринвичѣ, и Тайронъ передалъ, что Теодоръ Лорнъ умоляетъ его познакомить его съ Дженни.
   -- Онъ удивительный мальчикъ. Онъ самый способный, не по лѣтамъ развитой и самый нелѣпый изо всѣхъ мальчугановъ его возраста. Онъ сынъ мистриссъ Лорнъ, леди, которую я считаю въ числѣ своихъ друзей.
   -- Я видѣла ее. Она очень хороша.
   -- Да, она хороша, и умна, и талантлива. Она очень желаетъ познакомиться съ вами.
   -- Капитанъ Кэдсби сказалъ мнѣ, начала Дженни и спохватилась, что говорить ей неловко.
   -- Что могъ сказать вамъ Кэдсби? онъ порядочный дуракъ. Онъ вѣрно сказалъ вамъ, что я женюсь на мистриссъ Лорнъ. Прошу васъ не вѣрить этому, миссъ Эспаръ. Это будетъ непріятно и мистриссъ Лорнъ.
   -- Жаль, что я заговорила объ этомъ. Это непріятно вамъ, сказала Дженни серьезно.
   -- Я самъ заговорилъ объ этомъ. Я васъ серьезно прошу еще разъ, миссъ Эспаръ, не вѣрить ничему подобному.
   -- Разумѣется, я вѣрю вамъ. Но чтоже можетъ быть въ этомъ непріятнаго для васъ?
   -- Это значитъ, что я, бѣднякъ, женюсь на богатой женщинѣ, ради ея денегъ. Миссъ Эспаръ, въ палатѣ нѣтъ такого бѣдняка, какъ я. Если я женюсь, я долженъ, или заставить жену дѣлить мою нищету, или жить на ея счетъ. Я не хочу ни того, ни другого. И мнѣ, миссъ Эспаръ, я говорю вамъ откровенно, всего непріятнѣе было бы, если бы вы сочли меня искателемъ денегъ.
   -- Я не считаю, я никогда не считала, сказала простодушно Дженни:-- я никогда не вѣрила, когда мнѣ говорили... И она остановилась, почувствовавъ, что опять готова сказать лишнее.
   -- А! такъ вамъ уже говорили обо мнѣ, быстро перебилъ ее Тайронъ съ горькой усмѣшкой.-- Разумѣется, говорили. Вамъ сказали, что я негодный бѣднякъ, праздный, раззоривигійся мотъ. Вамъ говорили все это, и еще болѣе.
   Она взглянула на него, удивленная его внезапнымъ порывомъ, не зная, что отвѣчать, не зная, къ чему приведетъ этотъ разговоръ.
   -- Половина того, что говорятъ про меня, справедливо, продолжалъ Тайронъ:-- но половина -- ложь. Я не могу объяснить вамъ, но мои худшіе проступки -- это безразсудство и безуміе. Я хочу, чтобы вы вѣрили только этому, а не худшему, что бы ни говорили вамъ обо мнѣ. Я былъ дурно воспитанъ, миссъ Эспаръ, я былъ пріученъ считать себя избраннымъ провидѣніемъ вождемъ. Если бы у меня была сестра, я бы просилъ у ней того же, чего прошу у васъ, и я знаю, что она повѣрила бы мнѣ на слово.
   -- И я вѣрю, сказала Дженни, краснѣя отъ волненія и почти отъ страха, при такомъ неожиданномъ оборотѣ разговора.-- Я вѣрю каждому вашему слову, мистеръ Тайронъ, и я никогда не буду вѣрить ничему, что мнѣ станутъ говорить противъ васъ.
   Онъ взялъ ея руку и тихо пожалъ ее. Одну минуту онъ думалъ поднести ее къ губамъ, какъ сдѣлалъ бы то въ Парижѣ, въ Сен-Жерменскомъ предмѣстьи, гдѣ онъ выросъ; но онъ вспомнилъ, что они въ Сёррей, и опустилъ ея руку. Для Дженни одно прикосновеніе руки его создало новый міръ добра и зла; прежній міръ ея съ добромъ и зломъ, о которыхъ поучали отецъ и сестра, обратился въ пепелъ.
   

XII.

   Дженни вернулась домой трепещущая, счастливая. Вступивъ на порогъ коттэджа, она почувствовала горечь пепла своего стараго міра; но она не могла терпѣть притворства и разсказала сестрѣ о встрѣчѣ съ мистеромъ Тайрономъ. Алиса пришла въ ужасъ и Дженни вознегодовала на сестру.
   На другой день, Алиса, разсчитывая, что Тайронъ не пріѣдетъ два дня сряду и что слѣдовательно безопасно оставить Дженни одну, пошла съ визитами по сосѣдству. Но у Дженни былъ и въ этотъ день гость, который очень желалъ быть мужчиной. Щегольской кэбъ подъѣхалъ къ воротамъ коттеджа; изъ него выскочилъ очень маленькій, щегольски одѣтый джентльменъ и передалъ служанкѣ карточку для леди. Горничная взяла ее съ широкой усмѣшкой, глядя на молодого джентльмена. На карточкѣ стояло крупными буквами:

ТЕОДОРЪ ЛОРНЪ
ГАЙДЪ-ПАРКЪ-ГАРДЕНСЪ.

   -- О, вскричала Дженни съ удивленіемъ:-- это тотъ мальчикъ! Что мнѣ дѣлать съ нимъ. Введите его въ гостиную и дайте ему какую нибудь книгу, пока я одѣваюсь. Ну, что бы такое: "Приключенія Алисы въ землѣ чудесъ" или "Походъ Лилипутовъ". У насъ нѣтъ книгъ для мальчиковъ?
   Когда Дженни вошла въ гостиную, Теодоръ читалъ, но не "Приключенія Алисы въ землѣ чудесъ". Онъ всталъ, услышавъ шорохъ ея платья, и хотѣлъ сдѣлать ей церемонный поклонѣ, но Дженни схватила его за обѣ руки и потрясла ихъ.
   -- Я рада видѣть васъ, мистеръ Теодоръ. Я слышала о васъ и мнѣ кажется, что мы давно знакомы. Но я думаю, лучше звать васъ просто Теодоромъ.
   Такая безцеремонная встрѣча разбила совершенно весь планъ Теодора, какъ вести разговоръ.
   -- О, благодарю васъ, я очень счастливъ, пробормоталъ онъ, неудачно стараясь принять тонъ взрослаго; но присутствіе Дженни имѣло свойство уничтожать неискренность и притворство, и онъ сказалъ просто:-- Зовите меня Теодоромъ, всѣ меня зовутъ такъ.
   Это было великое самоотреченіе: онъ признавалъ себя ребенкомъ.
   -- Я хотѣлъ васъ видѣть; Тайронъ сказалъ, что вы позволили, а мама, мистриссъ Лорнъ, поручила мнѣ просить васъ позволить ей пріѣхать къ вамъ и пригласить васъ къ себѣ.
   -- Я очень благодарна вашей мама. Она очень хороша?
   -- Удивительно. И в... и ваша сестра тоже.
   -- Да. Хотите посмотрѣть садъ?
   -- О, да. Но прежде позвольте посмотрѣть книги. У васъ, здѣсь, я вижу хорошія книги.
   -- Да. Вы читали "Приключенія Алисы?"
   -- Заглянулъ. Дѣтскія скучны и глупы.
   -- Что же вы читали, когда я вошла?
   -- Книгу Гладстона о Гомерѣ. Но я не особенно цѣню ее.
   -- Я немного прочла, но боюсь, что она слишкомъ глубока для меня. Это очень умная и глубокомысленная книга.
   -- О, не думайте этого. Дѣло въ томъ, что въ Англіи нечего искать классическаго знанія, особенно по части греческаго языка. Англійскій умъ почему-то неспособенъ усвоить его. Если вы хотите настоящаго знанія греческаго міра, то должны искать не въ Англіи.
   -- Въ Америкѣ? спросила наивно Дженни.
   Теодоръ расхохотался громкимъ дѣтскимъ смѣхомъ.
   -- О, вотъ умора-то! У насъ еще хуже.
   -- Я не знала, право!
   -- Дѣвушки не учатся этому, сказалъ Теодоръ свысока. Онъ ободрился. Невѣжество Дженни давало ему преимущество и возстановляло равновѣсіе половъ, нарупіенное его возрастомъ.-- Если вы хотите искать настоящей науки, продолжалъ онъ съ достоинствомъ: -- то должны ѣхать въ Германію. Германія опередила насъ во всемъ. Я скажу вамъ, просто страшно, сколько тамъ приходится учиться. Вы были въ пансіонѣ?
   -- Никогда.
   -- А, такъ вы не знаете настоящаго ученья. Но вы учились и французскому, и итальянскому, и нѣмецкому языку, и всему?
   -- Да, я могу говорить и читать; но я не въ ладу съ грамматикой.
   -- Нужно жить въ странѣ, чтобы выучиться говорить хорошо ея языкомъ, сказалъ Теодоръ.-- Тайронъ говоритъ великолѣпно по французски и по итальянски. Я разскажу вамъ славную штуку. Тайронъ обѣдалъ какъ-то у насъ вмѣстѣ съ однимъ французомъ эмигрантомъ. Капитанъ Кэдсби былъ тоже у насъ. Французъ подходитъ къ Кэдсби и говоритъ, что всѣ члены парламента говорятъ превосходно по французски, какъ парижане. Кэдсби покраснѣлъ, какъ ракъ и думалъ, что тотъ надъ нимъ смѣется; а французъ встрѣчалъ раза два Тайрона, не запомнилъ его имени и каждый разъ думалъ, что говорилъ съ новымъ членомъ парламента.
   -- Мистеръ Тайронъ очень уменъ, замѣтила Дженни.
   -- Неизмѣримо. Еслибы вы видѣли, какъ онъ стрѣляетъ, какъ ѣздитъ верхомъ. Онъ переводитъ съ греческаго, какъ съ англійскаго. Я боюсь только, что онъ слишкомъ лѣнивъ. Это дурно. Жаль, если изъ него, съ его способностями, не выйдетъ ничего.
   -- Очень жаль, отвѣчала Дженни со вздохомъ, удивляясь странному мальчику.
   Они стояли все время. Теодоръ въ продолженіи разговора перебиралъ книги, выражая свое мнѣніе о нихъ поднятіемъ бровей и движеніемъ губъ.
   -- Пойдемте въ садъ, Теодоръ. День чудесный. Я покажу вамъ мое дерево и цвѣты. Я пошлю цвѣтовъ вашей мамѣ. Она любитъ цвѣты?
   -- Да. Всѣ женщины ихъ любятъ, сказалъ Теодоръ тономъ неопровержимаго приговора.
   Онъ хотѣлъ подать Дженни руку, но та просто взяла его за руку и сбѣжала съ нимъ въ садъ, и равновѣсіе половъ было снова нарушено -- и уже не возстановлялось болѣе. Въ саду Дженни показала ему дерево, на которое она влѣзала, когда была дѣвочкой, а Теодоръ захотѣлъ показать, что онъ ни въ чемъ не уступитъ дѣвочкѣ. Онъ быстро полѣзъ на дерево, что было довольно затруднительно въ его щегольской парѣ и лакированныхъ сапожкахъ съ высокими каблуками. Восклицаніе Джинни: милый мальчикъ, не упадите! заставило его удвоить рвеніе. Онъ во что бы то ни стало хотѣлъ влѣзть на вѣтку, на которой въ дѣтствѣ сидѣла прежде Дженни, схватился за сломанную вѣтвь и полетѣлъ внизъ головой. Но онъ успѣлъ обвиться ногами около одной вѣтви и повисъ головой внизъ на высотѣ пяти футъ. Дженни сняла его и положила на землю. Она ужасно испугалась, увидѣвъ кровь на лицѣ Теодора и, сѣвъ возлѣ него, положила голову его себѣ на колѣни, отерла кровь платкомъ, и наложила подавляющую печать дѣтства на него, поцѣловавъ его въ щеку. Это оскорбленіе привело Теодора въ чувство. Онъ сказалъ, что не ушибся, а только расцарапалъ подбородокъ, и затѣмъ снова послышался веселый дѣтскій смѣхъ и болтовня.
   -- Я говорила вамъ, что дерево знаетъ только меня и не пускаетъ чужихъ.
   -- О, миссъ Эспаръ! началъ краснѣя Теодоръ.
   -- Зовите меня просто Дженни.
   -- О, Дженни, дайте честное слово, что вы не скажете никому объ этомъ! Дайте честное слово.
   Дженни дала ему торжественное обѣщаніе.
   -- Я не хочу, чтобы кто нибудь зналъ, кромѣ васъ; васъ мнѣ не стыдно, потому что вы настоящій козырь.
   Дженни засмѣялась и, сказавъ, что проголодалась, предложила закусить въ саду хлѣбомъ и желе. Хлѣбъ и желе -- подражателю Тайрона! Теодоръ былъ уничтоженъ. Но безплодно было бы противиться судьбѣ. Невозможно поддержать достоинство мужчины съ дѣвушкой, которая сняла васъ на рукахъ съ дерева и поцѣловала въ щеку. Впрочемъ, онъ сдѣлалъ слабую попытку поддержать свое достоинство, и на вопросъ Дженни: "Даетъ ли вамъ мама вина или пива?" отвѣчалъ:-- Я пью хересъ и самый крѣпкій! Тайронъ пьетъ такой хересъ.
   Дженни побѣжала домой и вернулась съ тарелкой хлѣба и банкой желе; и Теодоръ, соблазненный и женщиной, и лакомствомъ, какъ праотецъ его палъ. Онъ былъ уже не лондонскій вестъ-эндскій молодой джентльменъ, а мальчикъ, съ наслажденіемъ уничтожавшій хлѣбъ и желе, сидя на землѣ и болтая съ Дженни, какъ братъ съ сестрой.
   -- Тайронъ любитъ желе? пошутила Дженни.
   -- Онъ бы полюбилъ его здѣсь и съ вами, сказалъ Теодорълюбезно.-- Онъ, Богъ знаетъ, какъ о васъ думаетъ.
   Алиса застала милую парочку подъ деревомъ; она понравилась Теодору, хотя онъ сразу замѣтилъ, что въ ней нѣтъ тѣхъ качествъ, которыя дѣлали изъ Дженни "настоящаго козыря". Онъ остался у нихъ обѣдать и Алиса насилу могла убѣдить его ѣхать домой, когда наступали сумерки. Онъ уѣхалъ съ вечернимъ поѣздомъ, нѣсколько разъ пожалъ руки Дженни у садовой калитки и послалъ ей самый любезный поцѣлуй.
   

XIII.

   Въ Дензиль-Стритѣ у мистриссъ Грэнджеръ былъ обѣдъ. Приглашены были: мистриссъ Лорнъ, достопочтенный капитанъ Кэдсби -- М. Р., мистеръ Морисъ, Ф. Тайронъ -- М. Р., мистеръ Принкеръ -- М. Р., полковникъ Квентинъ -- U. S. А., генералъ Мэканъ (родъ службы неизвѣстенъ) и миссъ Эспаръ {М. Р.-- Member Parliament -- членъ парламента, U. S. А.-- United States Army -- армія Соединенныхъ Штатовъ.}. Рано по утру пришла записка съ извиненіемъ, но было слишкомъ поздно приглашать новыхъ гостей.
   Мистриссъ Грэнджеръ познакомилась съ мистриссъ Лорнъ, а черезъ нея съ обоими американцами. Когда она не могла сама знакомиться съ мужчинами, то посылала супруга. Супругъ ея казался совсѣмъ молодымъ человѣкомъ, пока не подходили къ нему близко и не замѣчали, что его бѣлое, нѣжное, женское лицо было покрыто мелкой сѣтью морщинъ, до того тонкихъ, что, казалось, онѣ были проведены иголкой. Онъ служилъ прежде въ кавалерійскомъ полку, но продалъ свой патентъ. Онъ былъ какъ-то членомъ парламента въ продолженіи шести мѣсяцевъ и жилъ смутной надеждой снова попасть туда когда нибудь; онъ былъ членомъ разныхъ обществъ и институтовъ и всегда былъ готовъ идти съ какою бы то ни было депутаціей къ какому бы то ни было министру. Полагали, что онъ знаетъ много о колоніяхъ и о санитарномъ законодательствѣ; онъ когда-то напечаталъ какую-то брошюрку. У него всегда на готовъ была жалоба и ужасная новость. Онъ былъ, въ цѣломъ, добрый простой человѣкъ, любилъ въ гостиныхъ вертѣться около женщинъ, хоть не умѣлъ говорить съ ними. Онъ очень любилъ свою жену и былъ совершенно доволенъ тѣмъ, что она повелѣвала имъ.
   Гости стали собираться. Когда Квентинъ и Мэканъ вошли, мистриссъ Лорнъ поблѣднѣла. Мэканъ сдѣлалъ нѣсколько преступленій противъ свѣтскихъ условій. Мистриссъ Лорнъ бросала взгляды полные нетерпѣнія на дверь, Тайронъ не являлся. Онъ пріѣхалъ поздно и хозяйка поспѣшила пригласить гостей въ столовую. Мистриссъ Грэнджеръ назначила Тайрону мѣсто возлѣ себя и весь обѣдъ говорила про племянницъ.
   -- О мои дорогія дѣвочки, мистеръ Тайронъ! мои бѣдныя дорогія дѣвочки.
   -- Мать ихъ давно умерла?
   -- Моя дорогая сестра, да, о да! Какъ я любила ее! Мы обожали другъ друга! Мы никогда не разлучались до ея замужества! Потерять мать ужасно! Но еще ужаснѣе имѣть такого отца. Мистриссъ Грэнджеръ подняла свои сухія лопатки изъ платья до послѣдней возможности и опустила ихъ съ судорогой.
   -- Мистеръ Эспаръ кажется такимъ почтеннымъ человѣкомъ.
   -- О, какъ вы добры! Какъ добры! Разумѣется, вы не могли сказать ничего другого. Да, онъ почтенный человѣкъ -- какъ дѣловой человѣкъ. Но заниматься такимъ дѣломъ! мужъ моей сестры.
   -- Ужасная новость! Вы знаете наши угольныя копи? говорилъ Грэнджеръ на другомъ концѣ стола мистриссъ Лорнъ.
   -- Право? спросила она разсѣянно, стараясь поймать взглядъ Тайрона.
   -- Ужаснѣйшая вещь! поспѣшилъ онъ объяснить ей, радуясь случаю занять даму разговоромъ.-- Нашъ уголь, вы знаете, въ томъ согласны всѣ наши ученые, почти истощенъ, почти истощенъ. При настоящемъ потребленіи его всѣ наши копи будутъ опустошены, въ... въ страшно короткое время. Величіе Англіи зависитъ отъ ея угля -- мы всѣ это хорошо знаемъ -- это неоспоримо Когда ея уголь истощится...
   -- Трубка ея погаснетъ, разумѣется, перебилъ самодовольно Мэканъ: -- но не бойтесь, старина, и пусть старая мать Англія не вѣшаетъ насъ. Есть земля за западными волнами, не такъ-ли, мистриссъ Лорнъ? Ага, вы знаете! Въ ней хватитъ и хлѣба и угля на всѣхъ. Пенсильванія, сэръ. Въ Пенсильваніи столько угля, что она можетъ сжечь всю Европу въ громадной печи, и не почувствовать никакой убыли.
   -- Вашъ другъ нѣсколько преувеличиваетъ, замѣтилъ мистеръ Принкеръ.
   -- Онъ родился въ землѣ мистера Тайрона, сказалъ Квентинъ: -- но я вамъ могу сообщить вѣрныя свѣдѣнія объ американскихъ каменно-угольныхъ копяхъ.
   -- Вы стоите за право женщинъ подавать голоса? спросилъ капитанъ Кэдсби мистриссъ Лорнъ.
   -- Женщина жертва великой несправедливости, отвѣтила она спокойно, обдавая капитана Кэдсби свѣтомъ своихъ глазъ, и бросая искоса взгляды на Тайрона.-- Она глубоко и много страдала; но я не думаю, чтобы право голоса было для нея лучшимъ оружіемъ вернуть свою давно утраченную свободу.
   -- Что касается подачи голосовъ женщинами, замѣтилъ мистеръ Грэнджеръ: -- то я считаю это самою ужасною вещью. Настроеніе цѣлой страны взволновано. Мнѣ говорили, что слухи объ этой подачѣ совершенно потрясли нѣкоторые округа. Совершенно не знаютъ, что дѣлать. Я видѣлъ вчера одного важнаго парламантскаго агента; онъ говоритъ, что трудно представить, до какой степени это сбиваетъ всѣ расчеты.
   -- О, прошу васъ, мистеръ Грэнджеръ, не говорить этого, вступилась мистриссъ Грэнджеръ. Я въ восторгѣ отъ этого движенія, въ совершенномъ восторгѣ. Мистриссъ Грэнджеръ сдѣлалась самой жаркой защитницей женскихъ правъ, съ тѣхъ поръ, какъ узнала, что двѣ или три леди съ громкими титулами приняли участіе въ агитаціи и тѣмъ открыли возможность знакомства съ собой для энергическихъ леди безъ титула, какъ они сами.
   -- И я тоже, подтвердилъ Мэканъ.-- Я стою за власть женщины во всемъ, и болѣе. "Мы только черезъ нея узнаемъ небо", сказалъ поэтъ.
   -- Но женщины, которыя занимаются эманципаціей, безобразны, сказалъ капитанъ Кэдсби.
   -- Предразсудки, любезный товарищъ, предразсудки. Поѣзжайте въ Бостонъ.
   -- Бостонскія леди костлявы и носятъ очки, сказала съ маленькою злостью мистриссъ Лорнъ.
   -- Есть хорошіе люди и на югѣ и прелестныя женщины, мистриссъ Лорнъ.-- Эге, Квентинъ, ты съ юга. Сердце Квентина на сквозь пронзалось южными красавицами, и теперь обратилось въ туннель.
   Дамы встали и когда Тайронъ отворилъ имъ дверь гостиной, то мистриссъ Лорнъ сказала ему: -- Не оставайтесь тамъ долго, мнѣ нужно поговорить съ вами.
   Джентльмены сдвинули стулья.
   -- Бордоскаго? Э нѣтъ, сказалъ Мэканъ:-- я не люблю бордоское. Прикажите подать другую бутылку шампанскаго, старина, и я буду пить. Вы ужасаетесь моей эксцентричности? Вы эксцентричны, товарищъ?
   Грэнджеръ содрогнулся, но велѣлъ подать шампанское.
   -- За старый флагъ! сказалъ Мэканъ, поднося пѣнящійся кубокъ къ губамъ.
   -- Я не понимаю, чего вы, ирландцы, хотите, сказалъ мистеръ Принкеръ, продолжая начатый разговоръ съ Тайрономъ.
   -- Не понимаете? хладнокровно отвѣчалъ тотъ.-- Я вамъ дамъ разрѣшить задачу. Если вы не разрѣшите ее, то откажитесь. Вы никогда не поймете насъ.
   -- Вы никогда не поймете насъ! вскричалъ Мэканъ.-- Въ васъ нѣтъ ни поэзіи, ни страсти. Вы не можете понять натуру кельтовъ.
   -- Постарайтесь, сказалъ Тайронъ: -- составить въ своемъ умѣ представленіе человѣка совершенно въ здравомъ умѣ, умнаго и честнаго, который не признаетъ, что Англія имѣетъ прирожденное или данное небомъ право управлять Ирландіей; постарайтесь поставить свой умъ въ условія, необходимыя, чтобы усвоить это представленіе, и тогда намъ не зачѣмъ продолжать нашъ споръ.
   -- Но я не вижу никакихъ поводовъ къ жалобамъ.
   -- Я еще не говорилъ о поводахъ къ жалобамъ, а вы не рѣшили мою задачу. Убѣдитесь только, что есть возможность быть въ здравомъ умѣ и возставать противъ управленія англійскаго парламента.
   -- Видите, мы народъ практическій, замѣтилъ съ улыбкой мистеръ Принкеръ.
   -- Прекрасно -- а мы не практическій. Слѣдовательно, нами нельзя управлять по вашимъ практическимъ принципамъ. Быть практическимъ человѣкомъ, на обыкновенномъ языкѣ, означаетъ понимать только свое дѣло и то такъ, какъ оно идетъ сегодня. Практическій человѣкъ -- человѣкъ сегодняшняго дня, но не завтрашняго.
   -- Дѣла принимаютъ ужасный оборотъ, мнѣ говорили, сказалъ Грэнджеръ: -- я слышалъ, что феніи повсюду, въ нашихъ большихъ городахъ, въ нашихъ домахъ.
   -- Неужели кто нибудь вѣритъ въ феніевъ? спросилъ капитанъ Квентинъ.
   -- Я не вѣрю, сказалъ серьезно Тайронъ.
   -- Есть-ли въ Англіи феніи? спросилъ снова Квентинъ.
   -- И одного чорта не будетъ, отвѣчалъ Мэканъ съ усмѣшкой.
   -- Не идти-ли намъ къ дамамъ? предложилъ хозяинъ.
   -- Вашъ другъ пересаливаетъ свою игру, замѣтилъ Тайронъ на ухо Квентину.
   -- Онъ теперь не играетъ, отвѣчалъ Квентинъ: -- вы видите настоящаго Мэкана, когда онъ не за дѣломъ. Приходилось не разъ начинать великія предпріятія съ людьми похуже Мэкана. У него такая холодная и свѣтлая голова въ минуту дѣла, какой я не могу похвалиться.
   -- Но я вѣрю въ это дѣло, энергически протествовалъ Тайронъ. Въ гостиной Мэканъ усадилъ мистрисъ Грэнджеръ за фортепіано и убѣдилъ ее пѣть. Мистрисъ Грэнджеръ обладала когда-то прекраснымъ и сильнымъ голосомъ, отъ котораго осталась одна сила. Она пѣла, выставляя свои лопатки, и пришла въ упоеніе отъ похвалъ Мэкана. Будь онъ представленъ ей какъ джентльменъ изъ Лондона или Ливерпуля, она сочла бы его вульгарнымъ, необразованнымъ человѣкомъ, но иностранецъ, да еще съ титуломъ генерала имѣлъ привилегію говорить и дѣлать все что хотѣлъ.
   -- Что это за человѣкъ у фортепіано? спросилъ капитанъ Кэдсби, мистера Грэнджера.
   Домъ въ Дензиль-стритъ отличался тою особенностью, что гости могли говорить все, что хотѣли, не справляясь пріятно ли то хозяевамъ или нѣтъ; они знали, что присутствіе ихъ -- милость для хозяевъ. Мистрисъ Лорнъ, которая была тамъ въ первый разъ, едва удостоила сказать два слова хозяйкѣ. Тайронъ, для котораго всѣ люди были равны, считалъ обычаи дома въ Дензиль-стритѣ невыносимыми и жалѣлъ, что у такого прелестнаго существа, какъ Дженни Эспаръ, такая родня.
   -- Я право не знаю, мистриссъ Грэнджеръ гдѣ-то познакомилась съ нимъ, отвѣчалъ мистеръ Грэнджеръ.-- Замѣчательный человѣкъ, какъ говорятъ, но очень эксцентричный.
   -- Очень, отвѣчалъ капитанъ Кэдсби прощаясь, и ушелъ, удивляясь, какъ мистриссъ Грэнджеръ могла вмѣстѣ съ нимъ пригласить такого вульгарнаго человѣка.
   Умоляющій взглядъ мистриссъ Лорнъ, преслѣдовавшій Тайрона съ появленія его въ гостиной, заставилъ его подойти къ ней.
   -- Такъ это мистриссъ Грэнджеръ, тётка тѣхъ красивыхъ дѣвушекъ, которыхъ мы тогда видѣли? Отчего ихъ здѣсь нѣтъ? Особенно Дженни. Знаете, что у васъ есть соперникъ.
   Неуловимое и невольное измѣненіе лица Тайрона выдало его.
   -- О, не пугайтесь, это только Теодоръ. Ребенокъ бредитъ ею. Разскажите мнѣ о ней. Что она такое? Говорятъ, ея отецъ ростовщикъ, держитъ кассу ссудъ, или что-то въ этомъ родѣ. Что она, похожа на леди?
   -- Я вовсе не авторитетъ по части манеръ образованнаго общества, отвѣчалъ иронически и угрюмо Тайронъ.-- Одно я знаю, что она для меня прекрасное созданіе, которое не сознаетъ своего превосходства.
   -- Вы сердитесь. У васъ на щекѣ ростетъ маленькое красное пятно. Я нарочно подразнила васъ, въ наказаніе за то, что вы не были у меня такъ давно. Она стала мгновенно серьёзна и заговорила шопотомъ: -- Берегитесь Квентина.
   -- Квентина?
   -- Да. Я не знаю о немъ ничего положительно дурного; покойная мать моя любила его, когда онъ былъ ребенкомъ. Но онъ безпокойный и отчаянный человѣкъ.
   -- Мнѣ нечего бояться, я не играю и не спекулирую на биржѣ.
   -- Въ немъ есть какое-то обаяніе.
   -- Неужели? Я не замѣтилъ.
   -- Для мужчинъ, не для женщинъ. И я думала о васъ. Въ его отчаянной смѣлости есть обаяніе. Онъ увлечетъ васъ во что нибудь, если только можетъ. Неужели вы думаете, что я не замѣтила опасныхъ сторонъ вашего характера: неосторожности и жажды сильныхъ ощущеній.
   Для каждаго молодаго человѣка лестно, когда красавица скажетъ, что изучила его характеръ и нашла эти качества, но Тайрону было сегодня не до того. Онъ холодно поблагодарилъ ее и сказалъ, что для него нѣтъ опасности.
   -- А я говорю вамъ, что есть, и что я знаю о томъ, повторила она тихимъ и серьёзнымъ голосомъ.-- Что если я скажу вамъ, что знаю о планахъ, въ которыхъ вы хотите принять участіе, да сверхъ того, знаю и объ исходѣ ихъ. Быть можетъ, я знаю болѣе, нежели вы.
   -- Это вѣроятно, отвѣчалъ Тайронъ со смѣхомъ:-- потому что я не знаю ничего. Одно вѣрно, мистриссъ Лорнъ, что я не приму участія ни въ какомъ планѣ, въ которомъ есть тайна для меня или опасность для другихъ.
   Она откинулась на спинку кресла съ выраженіемъ досады, и потомъ, замѣтивъ, что капитанъ Квентинъ слѣдилъ за ней, начала говорить объ оперѣ.
   -- Позвольте мнѣ, мистриссъ Грэнджеръ, сказалъ Мэканъ:-- заплатить вамъ свой долгъ и спѣть пѣсню, которую ребята мои пѣли, когда мы около бивуачныхъ огней, наканунѣ сраженія, передавали другъ другу бурбона, т.-е. виски, какъ мнѣ ни прискорбно въ томъ сознаться. Если нѣтъ у васъ нотъ, то вы скоро переймете акомпаниментъ.
   Мэканъ отступилъ шага на два отъ фортепьяно и грозно посмотрѣлъ на него, будто мѣряя глазомъ разстояніе прицѣла; потомъ выпрямился и запѣлъ великолѣпнымъ густымъ баритономъ и съ замѣчательнымъ драматическимъ талантомъ современныя строфы на старую пѣсню: "Бѣлая кокарда", полныя намековъ на Фредериксбургъ и Фонтеноа, на зеленый флагъ и на полосатый флагъ со звѣздами. Общество остолбенѣло отъ изумленія. Никто не ожидалъ ничего подобнаго. Многіе гости, приглашенные на вечеръ, начинали съѣзжаться, многіе вошли въ комнату во время пѣнія, и было забавно видѣть выраженіе испуга, смѣшаннаго съ изумленіемъ, которое выступало на лицахъ ихъ. Еслибы они увидѣли въ гостиной мистриссъ Грэнджеръ хоръ эѳіопскихъ музыкантовъ или труппу акробатовъ съ улицы, они были бы менѣе изумлены и растеряны.
   Даже сама хозяйка, несмотря на свою неистощимую любезность, нехотя и растерянно поблагодарила пѣвца, благодаря въ душѣ судьбу, что достопочтеннаго капитана Кэдсби не было тутъ.
   -- Здѣсь нуженъ хоръ, вы знаете, сказалъ Мэканъ.-- Эта пѣсня ничто безъ хора. Нужно послушать, какъ ребята подхватывали хоромъ каждую строфу.
   Мистрисъ Грэнджеръ пыталась изобразить на лицѣ своемъ улыбку, выражавшую, что она очень желала бы послушать хоръ ребятъ.
   Тайронъ собрался уходить.
   -- Вы не сердитесь на меня? спросила его тихо мистриссъ Лорнъ.-- Я хочу быть вашимъ другомъ, хотя вы не хотите моей дружбы. Помните мое предостереженіе.
   Тайронъ поблагодарилъ, а мистриссъ Лорнъ съ недовольнымъ видомъ пожала великолѣпными плечами.
   Когда Тайронъ пробирался къ двери, полковникъ Квентинъ сказалъ ему:
   -- Скоро будетъ время идти туда. Мнѣ нужно увести Мэкана. Куда долженъ я имѣть честь зайдти за вами?
   -- Я ѣду въ палату, сказалъ Тайронъ:-- и вы меня найдете или тамъ, или въ клубѣ реформы.
   -- Можно будетъ послать туда за вами?
   -- Разумѣется. Почему же нельзя? Я не понимаю, чтобы нужна была какая либо таинственность.
   -- Конечно нѣтъ,-- какъ скоро дѣло касается меня, отвѣчалъ полковникъ Квентинъ.-- Я американецъ и о моемъ участіи въ этомъ дѣлѣ можно вывѣсить объявленія хоть въ Чорингъ-Кроссѣ.
   -- И о моемъ тоже, отвѣчалъ Тайронъ.-- Я не заговорщикъ, полковникъ Квентинъ.
   -- Пока еще нѣтъ, проворчалъ Квентинъ, когда потомокъ семи столѣтій возмущенія поклонился ему и ушелъ.
   

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

I.

   По одной изъ центральныхъ и наиболѣе населенныхъ частей Лондона проходитъ длинная и широкая прямая улица, которая, хотя и совершенно неизвѣстна пріѣзжимъ изъ другихъ мѣстностей Англіи, или даже лондонцамъ, живущимъ въ другихъ округахъ, но могла-бы быть главной улицей любого главнаго города провинціи. Было время, когда дома ея считались великолѣпными и громадными. Здѣсь жили вельможи и государственные люди, и улица еще сохраняла свой аристократическій характеръ, когда Свифтъ и Гарлей ходили по мостовымъ Лондона. Потомъ, въ домахъ помѣстились лавки, затѣмъ паденіе пошло еще далѣе, и лавки изъ богатыхъ лавокъ опустились до лавокъ самаго низкаго разряда. Рамы оконъ верхнихъ этажей многихъ домовъ, гдѣ теперь въ нижнихъ продаютъ мелкій уголь и картофель, носятъ слѣды украшеній и живописи, которая могла быть сдѣлана рукою Рэна. Нѣкоторыя изъ комнатъ верхнихъ этажей сохранили прежніе величественные размѣры вмѣстѣ съ слѣдами прежняго величія, не смотря на то, что веревки, протянутыя у оконъ отъ одного конца до другого, которыя можно видѣть съ улицы и которыя постоянно увѣшаны разнаго рода бѣльемъ и платьемъ, служатъ вывѣской, что жильцы нѣкогда аристократическаго дома промышляютъ стиркой. Изъ нѣкоторыхъ оконъ верхнихъ этажей высовываются грязныя дѣти и забавляются тѣмъ, что бросаютъ куски картофеля или кочерыжки капусты на головы прохожихъ. Непривычный прохожій останавливается, и у него занимается духъ отъ испуга, въ ожиданіи, что еще мгновеніе и дѣти по. летятъ на мостовую...
   Стоитъ лѣтняя пора и окна вездѣ открыты. Когда въ окнахъ нѣтъ дѣтей, то можно видѣть нечесанаго и небритаго мущину въ рубашкѣ, съ вѣчной трубкой въ зубахъ, или женщину въ спенсерѣ и длинныхъ рукавахъ, прервавшую домашнюю работу, чтобы заглянуть на улицу. Къ удивленію своему, прохожій замѣтитъ горшки цвѣтовъ на многихъ окнахъ, и у нѣкоторыхъ клѣтки съ птицами. Эта улица не притонъ порока, а нищеты и грязи. Лавки, находящіяся на ней, очень легко подвести подъ рубрики статистики. Лавки мелкаго угля и картофеля, лавки мясника, закладчика и ростовщика, кухмистерская, гдѣ даютъ пуддингъ по образу и подобію пушечнаго ядра и постоянно отзывающіяся чадомъ и наводящія тошноту кушанья, лавка разныхъ сластей, лавка дешевыхъ игрушекъ, балладъ и книжонокъ съ разсказами, булочная, лавка рѣщика и золотильщика и нѣсколько трактировъ, иные съ залами для концертовъ; на нихъ красуются заманчивыя вывѣски, изображающія комическаго пѣвца, въ потертой шляпѣ и молодую дѣвицу въ бальномъ платьѣ.
   Къ главной улицѣ примыкаютъ нѣсколько переулковъ и на углу одного изъ послѣднихъ находится трактиръ Арфы Эрина, большое заведеніе, съ вылинявшей раскрашенной вывѣской на стѣнѣ фасада. На вывѣскѣ красуется растрепанная женщина съ необычайно развитыми формами, одѣтая въ зеленую мантію; волосы ея ниспадаютъ на гигантскую лиру, струны которой они покрываютъ, какъ длинныя ползучія растенія покрываютъ стволы дерева въ лѣсахъ Каролины. На окнахъ этой гостинницы налѣплены небольшія печатныя., объявленія, оповѣщающія жителямъ главной улицы и прилегающихъ кварталовъ, что каждый вечеръ въ продолженіе цѣлой недѣли въ гостинницѣ будетъ устраиваться игра въ кости для пополненія фондовъ общества св. Дермонда для помощи больнымъ и погребенія умершихъ.
   Мы описали эту улицу при дневномъ свѣтѣ, но вступаемъ въ нее4ночью. Щегольской кэбъ останавливается у дверей Арфы Эрина; изъ него выходятъ мистеръ Тайронъ и полковникъ Квентинъ. Оба во фракахъ: на плечахъ Тайрона наброшено легкое пальто; полковникъ Квентинъ сіяетъ щегольскимъ фракомъ, бѣлымъ жилетомъ и галстухомъ. Генералъ Мэканъ пріѣхалъ прежде, чтобы предупредить объ ихъ приходѣ. Они идутъ къ конторкѣ хозяина трактира и спрашиваютъ о Мэканѣ. Онъ выходитъ къ нимъ, а сверху несутся взрывы смѣха и рукоплесканія вмѣстѣ съ дружнымъ топотомъ сотенъ ногъ.
   -- Рэффль въ полномъ разгарѣ на верху, говоритъ генералъ:-- Вы не пройдете, тамъ толпа; я васъ проведу кругомъ въ комнату засѣданія комитета. Титъ, покажите намъ потайный ходъ.
   Титъ, ирландскій слуга трактира, съ завороченными рукавами рубашки, который только что показывалъ на удивленіе постояннаго гостя трактира мускулы своей смуглой руки, открываетъ дверь позади прилавка и ведетъ обоихъ по узкой и грязной лѣстницѣ на верхъ въ темный корридоръ. На одномъ концѣ корридора большая комната, гдѣ кипитъ рэффль, на другомъ дверь, съ стеклами, завѣшенными зеленой фланелью. Мэканъ открываетъ дверь, знакомъ отпустивъ Тита, и вводитъ Тайрона, безъ дальнѣйшихъ церемоній или предосторожностей.
   Тайронъ очутился въ просторной комнатѣ, освѣщенной газомъ. Полъ разбитъ и вытертъ во многихъ мѣстахъ; остатки лѣпныхъ карнизовъ и слѣды выцвѣтшей живописи на потолкѣ показываютъ, что это была нѣкогда парадная зала. Посреди комнаты стоитъ большой столъ, который кажется маленькимъ въ сравненіи съ громадными размѣрами ея; онъ покрытъ билетами, чеками, бумагами, счотами, книгами, относящимися къ обществу св. Дермонда. Стѣны увѣшаны объявленіями, описывающими флигель, серебряные часы, аккордіономъ, кресла, картины и пр. сокровища, которыя должны быть преданы въ пользу общества. Нѣсколько мужчинъ сидятъ около стола.
   -- Джентльмены, говоритъ торжественно генералъ Мэканъ протягивая руку: -- я имѣю честь представить вамъ потомка великаго дома Тайроновъ, наслѣдника вѣковъ возстанія, потомка древнихъ королей Эрина.
   Раздались громкія рукоплесканія. Всѣ присутствовавшіе встали и привѣтствовали Тайрона съ восторгомъ. Слабый румянецъ подернулъ щеки Тайрона, не вымершее еще тщеславіе было на мигъ польщено. Но онъ вспомнилъ, что пришелъ для того, чтобы наблюдать и однимъ быстрымъ и проницательнымъ взглядомъ пробѣжалъ каждую черту на лицахъ столпившихся около него людей. Онъ замѣтилъ, что одинъ изъ присутствовавшихъ былъ скупъ на привѣтствія и, сдѣлавъ церемонный поклонъ, перешелъ на другой конецъ комнаты, гдѣ завязалъ серьёзный разговоръ съ полковникомъ Квентиномъ. Человѣкъ этотъ былъ, очевидно, иностранецъ. Тайронъ замѣтилъ острые концы его усовъ и быстрые жесты. Онъ былъ хорошо одѣтъ и смотрѣлъ джентльменомъ, и слишкомъ рѣзко отличался отъ остальныхъ присутствовавшихъ.
   Большинство изъ нихъ принадлежало къ мелкимъ лавочникамъ околодка и ирландскій выговоръ такъ и раскатывался по комнатѣ. Два или три человѣка были, очевидно, американскіе ирландцы. То были высокіе, развязные атлеты; военная выправка сказывалась въ каждомъ движеніи ихъ. Въ собравшихся не было и слѣда веселой беззаботности, составляющей атмосферу каждаго сборища ирландцевъ. Въ воздухѣ носилось что-то суровое, мрачное и даже кровожадное.
   -- Джентльмены! раздался голосъ одного изъ мущинъ.-- Мы привѣтствуемъ нашего природнаго вождя. Да здравствуетъ Тайронъ. Клянусь Богомъ, давно пора намъ видѣть его посреди насъ.
   Онъ схватилъ руку Тайрона и сжалъ ее; въ сверкавшихъ глазахъ его стояли слезы.
   -- Хвала Великимъ Силамъ, что мы дожили до этого дня! вскричалъ другой.--Нашъ молодой вождь на своемъ настоящемъ мѣстѣ! Онъ пойдетъ теперь во главѣ насъ.
   -- Еще разъ ура Тайрону, смѣлому Тайрону! прогремѣлъ третій голосъ, и снова раздались рукоплесканія и топанья, и обтянутыя перчатками руки Тайрона пожимались со всѣхъ сторонъ.
   Тайронъ не былъ особенно удивленъ. Онъ началъ догадываться послѣднее время о настоящей цѣли собранія ирландскихъ и американскихъ патріотовъ, въ которое звалъ его Мэканъ.
   Онъ хладнокровно ждалъ нѣсколько минутъ, пока не утихнетъ порывъ восторга. Полковникъ Квентинъ слѣдилъ за каждой чертой лица его, тоже дѣлалъ и иностранецъ.
   -- Джентльмены, сказалъ Тайронъ, звучнымъ, задушевнымъ голосомъ.-- Я всегда счастливъ, когда встрѣчаю своихъ соотечественниковъ. Я ирландецъ сердцемъ и душой: я думаю, что я это всегда доказывалъ. Но я не имѣю намѣренія выступить вождемъ ирландскаго движенія. Я надѣюсь, что въ Ирландіи найдутся головы, болѣе мудрыя, чтобы вести ее, хотя и убѣжденъ, что въ ней найдется немного сердецъ болѣе вѣрныхъ, нежели мое. Но я долженъ прямо сказать вамъ, что даже не знаю, въ чемъ должно состоять ваше движеніе, а потому я не могу даже рѣшить, мое-ли мѣсто быть впереди васъ!
   -- О, Эринъ! Тайрона не нужно учить куда вести насъ! замѣтилъ одинъ изъ присутствовавшихъ, подмигнувъ глазомъ.
   -- Объясненія только портятъ дѣло, быстро перебилъ генералъ Мэканъ.-- Мы скажемъ вамъ все, что касается нашихъ средствъ, Тайронъ, но, что касается нашихъ цѣлей, то я, говоря словами Байрона, "попрошу васъ предположить ихъ".
   -- Извините меня, генералъ Мэканъ, возразилъ хладнокровно Тайронъ.-- Я долженъ знать вполнѣ, во всѣхъ подробностяхъ, въ чемъ заключаются ваши цѣли, прежде нежели соглашусь служить имъ. Джентльмены! продолжалъ онъ, обращаясь къ присутствующимъ просто и съ достоинствомъ: -- мнѣ нечего дать на служеніе какому-либо дѣлу, кромѣ своего имени. Это мое послѣднее и единственное достояніе. Оно принадлежитъ вамъ, столько-же какъ и мнѣ, оно небольшая доля наслѣдія нашей исторіи. Я не отдамъ его легкомысленно. Чего вы хотите отъ меня?
   -- Но это нелѣпо, началъ иностранецъ.
   Квентинъ остановилъ его.
   -- Вы не знаете, для чего васъ привели сюда? Генералъ не сказалъ вамъ? раздались нѣсколько голосовъ, иные полные изумленья, другіе гнѣва.
   -- Вы напрасно обвиняете генерала Мэкана, отвѣчалъ Тайронъ.-- Я отказался выслушать отъ него объясненія. Когда онъ сказалъ мнѣ о великомъ патріотическомъ обществѣ, я думалъ, что Тайронъ имѣетъ право знать, какая цѣль его. Я пришелъ спросить о ней моихъ соотечественниковъ лицомъ къ лицу.
   -- Это такая-же истина, какъ евангеліе, замѣтилъ Мэканъ.-- Но я былъ увѣренъ, что вы и безъ того знали все.
   Началось волненіе: члены общества грозно смотрѣли на Мэкана, который принялся насвистывать арію и ждалъ конца сцены, съ равнодушіемъ человѣка, ожидающаго, когда окончится комедія необходимыхъ церемоній передъ началомъ дѣла. Онъ былъ убѣжденъ, что слова Тайрона -- притворное отнѣкиванье пѣвца, который ждетъ усиленныхъ просьбъ, чтобы начать свою арію.
   -- Не будемъ тратить время въ напрасныхъ формальностяхъ, сказалъ Тайронъ:-- Сядемъ около стола и спокойно обсудимъ дѣло. Мы всѣ здѣсь ирландцы. Я надѣюсь.
   -- Или друзья Ирландіи, замѣтилъ спокойно полковникъ Квентинъ.
   -- Или друзья Ирландіи, медленно повторилъ Тайронъ, изучая лица собравшихся.-- Бываютъ семейныя дѣла, въ которыхъ иногда услуги лучшихъ друзей неумѣстны; но у Ирландіи такъ мало друзей, что она не можетъ затворить двери ни для одного изъ нихъ. Хорошо; мы всѣ здѣсь ирландцы, или друзья Ирландіи. Чтоже хотите вы сдѣлать для Ирландіи?
   -- Освободить ее! клянусь Богомъ! вскричалъ здоровый дѣтина, съ силой ударивъ кулакомъ по столу.
   -- Какими средствами?
   -- Хорошо отточенными пиками, пропѣлъ густой голосъ Мэкана, и вызвалъ оглушительный крикъ сочувствія.
   -- Такъ вы хотите организовать феніанское возстаніе?
   -- Да кто же сомнѣвается въ этомъ, чортъ возьми? крикнулъ Мэканъ и раздался новый взрывъ криковъ.
   -- Въ такомъ случаѣ, сказалъ Тайронъ вставая:-- все, что я могу сдѣлать -- это предостеречь моихъ соотечественниковъ отъ такого предпріятія. Если здѣсь есть человѣкъ, на котораго имя Тайрона и вѣковыя воспоминанія, связанныя съ нимъ, имѣютъ вліяніе, я прошу его, я умоляю его не принимать участія въ этомъ дѣлѣ. Оно кончится нѣсколькими несчастными жертвами и новымъ позоромъ Ирландіи.
   -- Позоромъ? раздался одинъ голосъ.-- Тайронъ зоветъ позоромъ возстаніе противъ Англіи.
   -- Нѣтъ! отвѣчалъ энергично Тайронъ.-- Нѣтъ, хотя я вѣрю, что народъ англійскій хочетъ союза съ ирландскимъ. Я не возстаніе зову позоромъ. Нельзя забыть такъ легко преданія вѣковъ. Въ настоящее время оно будетъ ошибкой, а не позоромъ. Но я не признаю вашего возмущенія феніевъ -- возстаніемъ. Я не могу дать это названіе такому движенію, чтобы раздавить которое не нужно даже кавалерійской атаки.
   Раздался гнѣвный ропотъ.
   -- Успокойтесь, друзья, успокойтесь, сказалъ Мэканъ.-- Дайте мнѣ объяснить дѣло. Положеніе дѣлъ измѣнилось, мистеръ Тайронъ. Киньте взглядъ за океанъ, серъ. Подумайте о сотняхъ, тысячахъ ирландцевъ, которые тамъ ждутъ одного знака. Я покажу вамъ наши цифры, сообщу факты...
   -- Вы принимаете меня за дурака, или за служанку изъ Нью-Іорка, генералъ Мэканъ? Я знаю значеніе вашихъ цифръ и фактовъ. Я предостерегаю моихъ соотечественниковъ противъ васъ.
   -- Онъ надѣется получить мѣсто отъ правительства, проворчалъ одинъ голосъ.
   -- Онъ повернулъ хвостъ, чортъ возьми! сказалъ одинъ изъ американскихъ ирландцевъ.
   -- Клянусь всѣмъ на свѣтѣ! онъ купленъ правительствомъ, крикнулъ третій голосъ.-- Онъ шпіонъ. Заприте двери.
   Нѣсколько рукъ заперли дверь. Паника охватила собраніе. Свирѣпыя лица окружали Тайрона.
   -- Жизнь здѣсь не стоитъ болѣе ценза, замѣтилъ хладнокровно полковникъ Квентинъ.-- Джентльмены! закричалъ онъ звучнымъ голосомъ.-- Мы не можемъ переубѣдить мистера Тайрона; но я увѣренъ, что онъ дастъ намъ честное слово, если мы отпустимъ его, никому не выдавать то, что онъ видѣлъ и слышалъ здѣсь.
   -- Я не дамъ никакого слова, возразилъ съ силой Тайронъ.-- Если я выйду изъ этого мѣста, то выйду такъ же свободнымъ и несвязаннымъ ничѣмъ, какъ и вошелъ въ него. Я не обѣщаю ничего. Если я найду, что для блага ирландскаго народа я долженъ донести обо всемъ въ первой полицейской конторѣ, то я это сдѣлаю. Вы можете убить меня, но вы не вырвете у меня никакого обѣщанія.
   Ужасъ при мысли о преждевременномъ открытіи заговора овладѣлъ всѣми. Заговорщики столпились около Тайрона. Не страхъ за себя возбуждалъ ихъ, но страхъ за открытіе и разрушеніе ихъ плановъ. Не въ одномъ умѣ мелькнула мысль о томъ, что судъ и казнь за убійство не откроютъ заговора; что трупъ убитаго Тайрона только поведетъ на висѣлицу убійцу, а не погубитъ дѣло. Кружокъ свирѣпыхъ, жаждавшихъ крови лицъ сомкнулся около Тайрона, и ирландцы изъ Америки значительно опустили правыя руки въ карманы за револьверами. Тайронъ стоялъ посреди ихъ безоружный, беззащитный, зная, что невозможно было и думать о защитѣ, и сохраняя полнѣйшее самообладаніе. Онъ стоялъ спокойно и хладнокровно, смотря на грозныя лица, и мужественная кровь Тайроновъ не измѣнила себѣ. Была минута, жизнь его висѣла на волоскѣ; одинъ взглядъ, движеніе -- и все было кончено для него.
   -- Успокойтесь, успокойтесь! сказалъ Мэканъ, прочищая локтями дорогу черезъ кружокъ, хватая за плечо одного изъ заговорщиковъ и оттирая другого, пока не заслонилъ грудью Тайрона.-- Нѣтъ, вы не сдѣлаете ему ничего. Тайронъ пришелъ сюда по доброй волѣ, положившись на.мое слово; и онъ уйдетъ по доброй волѣ. Не было обѣщанія, нѣтъ и измѣны. Я не спрашивалъ у него слова, когда привелъ его сюда и клянусь безсмертнымъ Юпитеромъ, его отпустятъ отсюда безъ всякаго обѣщанія. Назадъ, назадъ! всѣ до одного. Я надѣюсь, что я здѣсь командую. Каждый, кто подойдетъ къ мистеру Тайрону хоть на дюймъ, избавитъ свою жену отъ труда готовить ему завтра поутру завтракъ, и доставитъ ей удовольствіе видѣть, какъ идетъ къ ней вдовій трауръ!
   Генералъ Мэканъ усилилъ юморъ послѣдняго замѣчанія, показавъ дуло изящнаго, отдѣланнаго въ серебрѣ шестиствольника.
   -- Довольно, и будетъ ладно и пріятно, заключилъ генералъ, когда толпа молча и мрачно разступилась.-- Я всегда налицо, когда рѣчь объ дѣлѣ, и каждый, кто не захочетъ мнѣ повиноваться хорошо сдѣлаетъ, если заранѣе изготовитъ рисунокъ гроба, который ему приходится по вкусу. Неужли вы думаете, что Оуэнъ Ро О'Нэйль имѣлъ привычку рѣзать людей изъ-за угла, а Вольфъ Тонъ стрѣлять въ невооруженнаго человѣка! Я стыжусь васъ. Теперь все ладно, мистеръ Тайронъ. Молодцы жалѣютъ о томъ, что погорячились, и никогда болѣе этого не сдѣлаютъ. Они не понимали, что дѣлали. Хорошо, что у Мэкана хватило мозга подумать за всѣхъ.
   -- Генералъ Мэканъ, сказалъ Тайронъ:-- я благодарю васъ и уважаю васъ, какъ солдата и какъ человѣка.
   Въ глазахъ Мэкана зажглась радость вмѣстѣ съ удовлетворенной гордостью.
   -- Клянусь безсмертнымъ Юпитеромъ, вскричалъ онъ: -- похвала отъ потомка Тайроновъ...
   -- Мистеръ Тайронъ, сказалъ иностранецъ съ свернутыми въ остріе концами усовъ, вступая въ разговоръ:-- мистеръ Тайронъ пойметъ и извинитъ опасенія людей, которые взяли на свои руки великое дѣло -- дѣло Ирландіи... и которымъ, слѣдовательно, не до церемоній.
   -- Я не имѣю чести знать васъ, холодно отвѣчалъ Тайронъ:-- Дѣло Ирландіи и въ вашихъ рукахъ?
   -- Я служу Ирландіи какъ предки мистера Тайрона служили Франціи. Мое имя, бытъ можетъ, не неизвѣстно мистеру Тайрону. Я генералъ Шарретъ.
   -- Я такъ и думалъ, отвѣчалъ Тайронъ, который нѣсколько времени уже догадывался, что видитъ знаменитаго заговорщика и воина политической революціи, памятнаго многимъ странамъ Европы и Америки, космополита агитатора, который началъ іюльскими баррикадами, дрался подъ начальствомъ Гарибальди въ 1848 г., и Джона Броуна въ Канзасѣ; былъ однимъ изъ числа тысячи удальцевъ въ Марсалѣ и выступалъ съ повстанцами Лангевича въ Польшѣ. Храбрый, безпокойный, непреклонный и увлекающійся солдатъ революціи, который воображалъ, что настанетъ эра всеобщаго благополучія, что опрокинуть правительство все равно, какъ шаръ опрокидываетъ кегли. Таковъ былъ герой революціи, къ которому Тайронъ почувствовалъ странную антипатію; и это чувство невольно и неуловимо сказалось въ его манерѣ и голосѣ.
   -- Мистеръ Тайронъ желаетъ намекнуть...
   -- Я не намекнуть желаю, но сказать и очень ясно, что я убѣжденъ въ томъ, что дѣло Ирландіи пойдетъ несравненно лучше, если его оставятъ на рукахъ однихъ ирландцевъ, а не замѣшаютъ его въ водоворотъ всемірной революціи, которую вы замышляете, генералъ Шарретъ; и я всѣми силами убѣждаю моихъ соотечественниковъ держаться въ сторонѣ отъ замысловъ такого переворота и избѣгать всѣхъ революціонеровъ по профессіи.
   -- Но это дерзость!
   Тайронъ вспыхнулъ, но сдѣлалъ видъ, что не обратилъ вниманія на эти слова. Онъ хотѣлъ давно уйти и остановился на минуту, чтобы подать на прощаньи еще совѣтъ своимъ соотечественникамъ.
   -- Дѣло Ирландіи, дѣло не одной революціи; оно дѣло народной свободы. Оно должно быть сдѣлано народомъ, а не горстью иностранцевъ революціонеровъ. И чѣмъ менѣе имѣемъ мы дѣла съ ними, тѣмъ лучше.
   -- Пора, крикнулъ Шарретъ, загораживая дорогу Тайрону и смотря ему въ лицо: -- дѣйствительно пора иностранцамъ революціонерамъ перестать драться за Ирландію, если потомки древнихъ вождей ея такіе трусы... до того трусы, что не хотятъ драться за нее.
   Это переполнило мѣру. Тайронъ весь этотъ вечеръ боролся то съ одной страстью, то съ другою и глухое раздраженіе накипѣло въ немъ. Внѣ себя отъ бѣшенства, онъ размахнулся обтянутой перчаткой рукой. Его руку схватили какъ желѣзными клещами, и оттащили отъ Шаррета. Когда онъ опомнился, онъ увидѣлъ Шаррета на другомъ концѣ комнаты; около него юлилъ Квентинъ и шептался небольшой кружокъ. Шарретъ, блѣдный, какъ смерть, но вполнѣ владѣвшій собой, говорилъ что-то Квентину съ сдержанной, но страшной энергіей. Генералъ Мэканъ взялъ Тайрона подъ руку и круто повернулъ его въ другую сторону залы.
   -- О, безсмертный Юпитеръ! Это ни къ чорту не годится! вскричалъ онъ.-- Какъ жаль, что вы вышли изъ себя, мистеръ Тайронъ; но ирландская кровь не могла снести, а генералъ зашелъ слишкомъ далеко. Онъ мстителенъ, какъ дьяволъ, Шарретъ, и дѣло такъ не кончится. Я полагаю, что нѣтъ ни малѣйшей надежды на извиненіе съ вашей стороны.
   -- Мнѣ извиняться передъ дерзкимъ негодяемъ!!
   -- О, ради всего на свѣтѣ, уходите.
   -- Я долженъ извиниться передъ вами, Мэканъ, сказалъ добродушно Тайронъ, раздраженіе котораго улеглось:-- за то, что я затѣялъ ссору, и, кромѣ того, долженъ извиниться передъ собой за то, что сдѣлалъ себя смѣшнымъ.
   -- Что касается послѣдняго, я не знаю. Ирландцы обречены несчастнымъ геніемъ выставлять себя съ смѣшной стороны. Но ваша ссора мнѣ не нравится, хотя это и странно; потому что люди увѣряютъ, будто я въ принципѣ далеко не врагъ всякихъ ссоръ. Теперь все кончено -- то есть въ настоящую минуту. Идемте, Тайронъ.
   Тайронъ, охраняемый Мэканомъ, спустился съ лѣстницы и вышелъ изъ Арфы Эрина. Шумъ утихъ, когда онъ ушелъ. Генералъ Шарретъ, по прежнему блѣдный, но спокойный, говорилъ въ полголоса съ Квентиномъ.
   Проводивъ Тайрона до кэба, Мэканъ вернулся въ зало комитета, насвистывая въ раздумьи, и отвелъ Квентина въ сторону.
   -- Это скверное дѣло, Филь, сказалъ Квентинъ.-- Не можетъ ли Главный Центръ уладить его какъ нибудь?
   -- Вышла скверность, отвѣчалъ Мэканъ, качая головой:-- отвратительная скверность.
   -- Я не такъ думаю.
   -- Какъ? Теперь онъ ни за что не пойдетъ съ нами!
   -- Тайронъ?
   Мэканъ кивнулъ утвердительно головой.
   -- Я говорю вамъ: пойдетъ; и пойдетъ очень охотно, если вы только сами будете знать съ какой карты пойти.
   -- Я не вижу этого, Филь.
   -- Вы -- нѣтъ, а я вижу.
   

II.

   Не легко было бы преувеличить непріятныя свойства размышленій, съ которыми Тайронъ на слѣдующее утро проснулся. Способъ, какимъ втянули его въ засѣданіе заговорщиковъ феніевъ, ставилъ его въ очень затруднительное положеніе. Онъ зналъ, что если допустить заговоръ идти своимъ путемъ, то онъ окончится жалкой мертворожденной попыткой возстанія -- но какимъ образомъ могъ онъ остановить его?
   Англичанинъ сказалъ бы, что путь Тайрона былъ ясенъ. Тайронъ былъ членомъ парламента и присягнулъ на вѣрность королевѣ Великобританіи. Онъ не имѣлъ права скрывать, что знаетъ объ измѣнническомъ предпріятіи; онъ былъ обязанъ открыть все дѣло. Но мы должны просить англичанина взглянуть на дѣло съ точки зрѣнія Тайрона. Тайронъ былъ потомокъ рода, въ лѣтописяхъ котораго возстаніе противъ Англіи прославлялось въ видѣ священнаго долга. Самъ Тайронъ въ глубинѣ души враждебно относился ко всѣмъ подобнымъ замысламъ; частью вслѣдствіе глубокаго убѣжденія въ полнѣйшей безнадежности ихъ, частью вслѣдствіе складывавшагося въ немъ убѣжденія, что масса англійскаго народа, считая и немногихъ людей изъ управляющихъ классовъ, искренно и горячо хотѣла установить отношенія справедливости къ ирландскому народу. Но планы ирландскаго возстанія не казались ему ни противуестественными, ни преступными. Мысль выдать ирландскихъ заговорщиковъ англійской полиціи была глубоко ненавистна душѣ его. То, что онъ сказалъ наканунѣ, было вызвано насиліемъ. Онъ говорилъ себѣ, что для блага ирландскаго народа, для спасенія самихъ несчастныхъ жертвъ, было бы лучше выдать все, что онъ зналъ, правительству; но вся природа его возмущалась противъ этой мысли.
   Мучительность размышленій его усиливалась еще болѣе сознаніемъ, которое онъ не могъ, да и не хотѣлъ заглушить, что самъ онъ былъ невольнымъ средствомъ, которое питало и усиливало надежды этихъ людей. Его соотечественники изъ низшихъ сословій, особенно по ту сторону атлантики не поняли значенія его положенія въ парламентѣ и сочли его за вождя революціи. Онъ вспоминалъ съ острой болью, какъ необдуманно онъ принялъ роль ирландскаго вождя, возобновленную и исправленную сообразно съ требованіями времени; онъ чувствовалъ, что былъ невольнымъ участникомъ бѣдствій тѣхъ самыхъ замысловъ и плановъ, которые такъ болѣзненно поражали его своей незрѣлостью и безплодной опасностью.
   Самое лучшее, что онъ могъ придумать въ настоящую минуту, было -- употребить всѣ усилія, чтобы убѣдить Мэкана и Квентина въ несвоевременности замысловъ феніевъ. Онъ слышалъ о таинственномъ Главномъ Центрѣ -- нѣчто въ родѣ скрывающагося Микадо феніанизма. Онъ употребитъ всѣ усилія, чтобы отыскать этого человѣка и убѣдить его.
   Эти тяжелыя мысли сплетались съ непріятнымъ воспоминаніемъ о несчастной ссорѣ съ Шарретомъ, вѣчную ненависть котораго онъ вызвалъ такъ опрометчиво. И къ довершенію всего, денежныя дѣла его становились день ото дня запутаннѣе.
   Тайронъ собрался, позавтракавъ, выѣхать въ клубъ, когда ему подали карточку полковника Квентина. Онъ былъ радъ случаю переговорить съ полковникомъ Квентиномъ, хотя и не чувствовалъ къ нему особеннаго расположенія: онъ видѣлъ въ немъ умъ и способности. Онъ встрѣтилъ его съ менѣе холодной вѣжливостью, нежели обыкновенно.
   -- Я пришелъ по непріятному дѣлу, мистеръ Тайронъ, сказалъ Квентинъ своимъ звучнымъ и нѣсколько рѣзкимъ голосомъ:-- я имѣю къ вамъ порученіе, которое очень охотно бы отклонилъ. Но оно было почти навязано мнѣ другомъ моимъ, генераломъ Шарретомъ.
   Тайронъ взглянулъ на него, ожидая дальнѣйшаго объясненія.
   -- Я вижу, что вы ожидали порученія подобнаго рода, и очень радъ, что это избавляетъ меня отъ дальнѣйшихъ объясненій.
   -- Я во всякомъ случаѣ прошу объясниться, полковникъ Квентинъ.
   -- Если вы того желаете. Мой другъ, генералъ Шарретъ оскорбленъ вами вчера. Это не должно удивить васъ, мистеръ Тайронъ.
   -- Вашъ другъ, полковникъ Квентинъ, намѣренной дерзостью заставилъ меня выйти изъ себя. Когда люди оскорбляютъ другихъ безъ всякаго повода, то ихъ бьютъ. Я жалѣю...
   -- Извините меня, мистеръ Тайронъ, если я перебью васъ, но съ моей! стороны будетъ неловко, если я дозволю вамъ продолжать. Генералъ Шарретъ находитъ, что дѣло зашло слишкомъ далеко и не допускаетъ извиненій.
   Тайронъ слегка улыбнулся.
   -- Еслибы вы дали мнѣ докончить, капитанъ Квентинъ, вы увидѣли бы, что не могло быть и рѣчи объ извиненіяхъ съ моей стороны.
   -- Генералъ Шарретъ требуетъ удовлетворенія.
   -- Дуэль, полковникъ Квентинъ?
   -- Дуэль, мистеръ Тайронъ.
   -- Въ Англіи теперь не дерутся болѣе на дуэляхъ, сказалъ Тайронъ съ улыбкой.-- Онѣ вышли изъ обычая. Онѣ, я хотѣлъ было сказать, невозможность здѣсь,-- во всякомъ случаѣ на дуэль смотрятъ какъ на нелѣпѣйшій анахронизмъ.
   -- И я тоже слышалъ. Но генералъ Шарретъ не считаетъ себя обязаннымъ слѣдовать обычаямъ Англіи и перенести ваше оскорбленіе.
   -- Вашъ другъ не знаетъ, чего онъ требуетъ, продолжалъ Тайронъ съ прежней улыбкой, которую не могъ никакъ подавить.-- Онъ требуетъ, чтобы я сдѣлалъ изъ себя посмѣшище общества. Знаете ли вы, что я, если соглашусь отвѣчать на его вызовъ, то сдѣлаюсь предметомъ насмѣшекъ цѣлаго Лондона? Даже, если на мое счастье, я буду убитъ, то и смерть моя не сдѣлаетъ этотъ шагъ настолько серьёзнымъ, чтобы избавить меня отъ общественнаго посмѣянія? Я буду похороненъ со всѣми почестями, какія подобаютъ дикому ирландцу.
   -- Мой другъ знаетъ все это, мистеръ Тайронъ; и онъ предвидѣлъ, что на вызовъ его взглянутъ съ этой точки зрѣнія; но онъ полагаетъ -- и вы позволите мнѣ сказать, что и я раздѣляю его мнѣніе,-- что вы не имѣли права наносить оскорбленіе иностранцу и затѣмъ прятаться за обычаи англійскаго общества, чтобы отказать въ удовлетвореніи.
   -- Но вашъ другъ первый оскорбилъ меня. Вы сами, полковникъ Квентинъ, не снесли бы подобной дерзости.
   -- Не могу сказать, чтобы я снесъ; но въ такомъ случаѣ я былъ бы готовъ и дать удовлетвореніе. Я виргинецъ, мистеръ Тайронъ, и мы, благодаря Бога, не утратили обычая мужества въ нашей землѣ. Если человѣкъ не хочетъ драться, онъ долженъ ограничиваться словами. Если дуэли вышли изъ обычая въ Англіи, то и оплеухи должны перестать быть въ обычаѣ, заключилъ Квентинъ съ своей особенной улыбочкой.
   Тайронъ всталъ и зашагалъ тревожно по комнатѣ. Въ словахъ Квентина была неумолимая логика. Тайронъ -- ирландецъ, воспитанный во Франціи, въ безпутные годы молодости дрался разъ на дуэли въ венсенскомъ лѣсу. Но теперь онъ готовъ былъ отступить передъ тѣмъ посмѣяніемъ и презрѣніемъ, которые бы навлекла на него въ Англіи дуэль. Должно отдать ему справедливость. Онъ думалъ только о томъ посмѣяніи, позорѣ и ложныхъ обвиненіяхъ, которые навлечетъ дуэль на его народъ: "Эти ирландцы никогда не будутъ цивилизованнымъ народомъ" -- вотъ что скажутъ англичане. Ему ни на одно мгновеніе не пришла на умъ мысль о томъ, что если онъ останется живъ и вынесетъ общественное посмѣяніе, то кровавая потѣха, по условіямъ завѣщанія американца родственника, будетъ стоить ему нѣсколькихъ сотъ тысячъ фунтовъ.
   Полковникъ Квентинъ сидѣлъ въ терпѣливомъ ожиданіи. Ни одинъ мускулъ въ лицѣ его не шевельнулся; ничто не выдало глубокую и своекорыстную тревогу, которую онъ испытывалъ въ эти минуты.
   Тайронъ внезапно остановился.
   -- Полковникъ Квентинъ, сказалъ онъ: -- вы солдатъ по профессіи и, я увѣренъ, джентльменъ. Я буду говорить съ вами откровенно. Я не дорожу жизнью ни на волосъ. Мнѣ все равно, сочтетъ ли меня пославшій васъ трусомъ. Я потомокъ рода и уроженецъ страны, гдѣ люди привычны драться, и я, къ несчастью, составилъ себѣ репутацію безразсудства и неосторожности. Мнѣ все равно, какъ ни перетолкуютъ мой отказъ отъ вызова. Но я долженъ сказать вамъ откровенно, что я, особенно въ настоящую минуту, боюсь навлечь на себя общественное посмѣяніе и презрѣніе. Я надѣюсь, что могу сослужить службу Ирландіи, если мнѣ удастся заслужить общественное довѣріе въ Англіи, какъ человѣкъ здраваго ума и серьёзнаго поведенія. Я хочу возстановить себя во мнѣніи общества не для своихъ выгодъ. Если я буду драться съ вашимъ другомъ и дуэль огласится,-- а не огласиться она не можетъ,-- то на меня будутъ смотрѣть какъ на съумасшедшаго дурака, какъ на новое доказательство безнадежной безпутности ирландцевъ.
   -- Я не вижу, какимъ образомъ все это можетъ повліять на генерала Шаррета, сказалъ Квентинъ, качая головой: -- все это поводы, которые должны были бы удержать васъ отъ оскорбленія его, а не отъ единственнаго средства смыть оскорбленіе.
   -- Едва ли вы найдете въ цѣлой Англіи человѣка, полковникъ Квентинъ, который не отвѣтилъ бы смѣхомъ на ваше замѣчаніе и не сказалъ вамъ, что то, что вы зовете удовлетвореніемъ, такъ же нелѣпо и отжило свой вѣкъ, какъ и судъ божій огнемъ. Предположимъ, что я вамъ отвѣтилъ тоже самое. Что тогда?
   -- Тогда, сказалъ генералъ Шарретъ, ему останется одно -- преслѣдовать васъ во всѣхъ публичныхъ мѣстахъ и, грубо оскорбивъ васъ, запятнать позоромъ имя Тайроновъ, какъ имя...
   -- Довольно, сэръ! вскричалъ Тайронъ, теряя послѣднее самообладаніе.-- Ни слова болѣе. Скажите вашему другу, что я согласенъ. Сдѣлайте всѣ необходимыя приготовленія для этого дурачества. Чѣмъ скорѣе, тѣмъ лучше, и во имя неба, такъ тайно, какъ возможно.
   -- Мы думали на французскомъ берегѣ, между Кале и Булонемъ.
   -- Все равно. Увѣдомьте меня о времени.
   -- А вашъ секундантъ, мистеръ Тайронъ?
   -- Секундантъ? Неужели мы должны продѣлать эту комедію по всѣмъ формамъ. Въ такомъ случаѣ, всего лучше Мэканъ. Я увѣренъ, онъ согласится, и мы, по крайней мѣрѣ, будемъ избавлены отъ постороннихъ свидѣтелей этого дурачества. Извините, если я погорячился, полковникъ Квентинъ; но вы не можете представить себѣ, какъ смотритъ общество на подобныя вещи въ Англіи.
   -- Я не думаю, отвѣчалъ презрительно Квентинъ: -- хотя я былъ и въ Нью-Іоркѣ, и знаю, какъ смотрятъ на честь мужчины въ этой дѣтской правъ женщины.
   Тайронъ, внезапно припомнивъ объ условіи завѣщанія, сказалъ съ своей обычной симпатичной веселостью:-- Вы, вѣроятно, не знаете, полковникъ Квентинъ, на какую дорогую забаву вы приглашаете меня. Самый роскошный пиръ Клеопатры -- распущенныя жемчужины въ уксусѣ -- стоилъ ей десятую долю того, что я заплачу. Еслибы вы были моимъ прямымъ наслѣдникомъ, вамъ пришлось бы пожалѣть о воинственныхъ склонностяхъ вашего друга. Но довольно объ этомъ. Не хотите ли сигару?
   -- Благодарю васъ. Я сейчасъ ѣду повидать Мэкана. Кстати, какое ваше оружіе? Вы вызваны.
   Тайронъ хотѣлъ было юмористически предложить боевые топоры или эспадоны, до того жалка и презрѣнна казалась ему эта исторія дуэли, но только сказалъ:
   -- Я буду держаться вѣковаго обычая, полковникъ Квентинъ. Когда ирландцы дерутся, они дерутся на пистолетахъ. Я выбираю пистолетъ.
   -- Дѣло отлично устроилось, сказалъ небрежно Квентинъ, входа въ комнату Мэкана.
   -- Отлично? Очень скверно, я полагаю.
   -- Отлично или скверно, онъ будетъ драться.
   -- Я такъ и думалъ. Я зналъ, что вы уговорите его. Старая ирландская кровь. Мнѣ это не нравится, Филь.
   -- Не все устраивается въ мірѣ такъ, какъ намъ нравится. Не могли же вы ожидать, что Шарретъ перенесетъ оскорбленіе, въ угоду намъ.
   -- Въ угоду намъ! Я полагаю, что онъ не очень бы угодилъ вамъ, еслибы не захотѣлъ драться, Филь. Какая ваша цѣль? Вы хотите поставить Тайрона подъ пулю, какъ царь Саломонъ... кажется это былъ онъ? поставилъ того человѣка... изъ за бабы. Тутъ замѣшались глаза вашей красавицы южанки. О чортъ возьми! юбка и теперь причина всѣхъ золъ, какъ и въ тѣ дни, когда царь Саломонъ...
   -- Вы три раза ошибаетесь, Мэканъ, сказалъ хладнокровно Квентинъ, закуривая сигару: -- вопервыхъ, это сдѣлалъ не царь Саломонъ; вовторыхъ, не я ставлю Тайрона подъ пулю, въ третьихъ, я не только не ревную къ нему, но былъ бы какъ нельзя болѣе счастливъ, еслибы онъ повелъ къ алтарю красавицу южанку.
   -- Какая же ваша цѣль? Вы ничего не дѣлаете безъ цѣли.
   -- Вотъ идетъ Шарретъ.
   Шарретъ вошелъ въ синемъ сюртукѣ, такъ плотно перехваченномъ у таліи, что можно было предположить, что онъ носилъ корсетъ; его выдававшаяся грудь, небольшія руки и ноги, затянутыя въ лакированные сапоги, придавали ему сходство съ молодой актрисой, играющей роль офицера; но это странное и почти смѣшное впечатлѣніе исчезало при видѣ его широкаго, сдавленнаго назадъ лба, большого, слегка приплюснутаго носа, сѣрыхъ глазъ, сверкавшихъ изъ подъ густыхъ рыжеватыхъ бровей. Въ каждой чертѣ лица его можно было прочесть исторію жизни неукротимаго и тревожнаго удальства, непреклонной энергіи, фанатической вѣры въ свои цѣли и въ себя, и безпощадной ненависти, переходившей въ кровожадность.
   Послѣ обычныхъ привѣтствій, Квентинъ передалъ ему условія Тайрона.
   -- Мэканъ! я и забылъ, что онъ проситъ васъ быть секундантомъ.
   -- Разумѣется согласенъ, отвѣчалъ Мэканъ.-- Гдѣ же мѣсто Мэкану, какъ не рядомъ съ потомкомъ удалыхъ королей Ирландіи.
   -- Я не понимаю васъ, ирландскихъ революціонеровъ, съ вашими фантастическими королями и вашимъ донъ-кихотскимъ лоялизмомъ, замѣтилъ генералъ Шарретъ.
   -- Разумѣется, вамъ не понять насъ. Развѣ можно этого требовать отъ васъ?
   -- Но если вы за революцію, къ чему же эти рапсодіи о вашихъ короляхъ.
   -- Почему же нѣтъ? Развѣ вы не читали Байрона. Онъ скажетъ вамъ, что греки хотѣли имѣть государемъ своего соотечественника, во что бы то ни стало.
   -- Республика не знаетъ государей.
   -- Есть республиканцы и республиканцы. Мнѣ часто сдается, что ирландская порода тянетъ врозь съ континентальной, и что есть доля правды въ словахъ Тайрона на счетъ того, что ирландцы должны теперь сами устроить революцію безъ помощи иностранцевъ.
   -- Даже американцевъ? сказалъ Шарретъ съ улыбкой.
   -- Америка не чужая земля, Шарретъ, мой храбрый солдатъ. Америка -- большая Ирландія по ту сторону океана. Пью за усѣянное звѣздами знамя, развѣвающееся отъ Гудсонова залива до Панамскаго перешейка!
   -- Я радъ, что вашъ потомокъ ирландскихъ королей имѣетъ мужество поплатиться за свою дерзость. Кто же наслѣдуетъ его титулъ въ случаѣ... въ случаѣ, если въ родословной окажется пробѣлъ, ваканція, или что нибудь въ этомъ родѣ?
   -- Этого нечего бояться. Я не хочу обезоруживать васъ, но дѣло можетъ имѣть другой исходъ. Тайронъ отличный стрѣлокъ, а вы, извините меня, не важный. Ни одинъ французъ никогда не былъ хорошимъ стрѣлкомъ. Это не ваша вина, и не вашей страны, да благословитъ ее Богъ. Каждому свое мастерство. Шпага -- ваша!
   Шарретъ гнѣвно взглянулъ на добродушнаго Мэкана, но не сказалъ ни слова.
   -- Я постараюсь убить вашего принца Тайрона, если смогу, замѣтилъ онъ послѣ минутнаго молчанія.
   -- Какъ мнѣ досадно, что все это случилось черезъ меня. Я привелъ Тайрона. Знаете, Шарретъ, если что случится съ Тайрономъ, я не оставлю это такъ. Кровь молодца будетъ на мнѣ, если я не отмщу за него.
   Шарретъ хотѣлъ рѣзко отвѣтить, но Квентинъ поспѣшно вмѣшался.
   -- Довольно одного дѣла, джентльмены. Да и къ тому, соколъ не долженъ выклевывать глаза соколу. Не лучше ли намъ условиться обо всемъ на счетъ дуэли, разъ она рѣшена?
   -- Да, отвѣчалъ Мэканъ печально.-- Но мнѣ она не нравится.. Можетъ быть, я старѣю; но я не помню, чтобы когда либо такъ тревожился передъ сраженіемъ.
   -- Вашъ потомокъ королей въ опасности? усмѣхнулся Шарретъ.
   -- Чортъ возьми, ни на волосъ! отвѣчалъ нѣсколько несообразно Мэканъ:-- нѣтъ того француза, который убилъ бы потомка Тайроновъ.
   Нужно было все хладнокровіе Квентина, чтобы удержать обоихъ заговорщиковъ отъ новой ссоры. Entente cordiale ихъ не грозила большой опасностью саксонскому правительству.
   

III.

   Два дня послѣ переговоровъ съ Квентиномъ, руки, голова и сердце Тайрона были полны дѣломъ. Главной заботой его было скрыть отъ общества его участіе въ дуэли, которое было смертнымъ приговоромъ его надеждамъ служить Ирландія. Не мало труда стоило ему скрыть дуэль и отъ материнской проницательности Джоганны. Сверхъ того, ему нужно было устроить, не свои дѣла -- тутъ нечего было устраивать,-- но участь тѣхъ, кто зависѣлъ отъ него.
   Заглянувъ въ комнату г-жи Пинель, онъ увидѣлъ маленькую дѣвочку, которая, сидя на коврѣ на полу, тихо напѣвала жалобную пѣсню. Это было удивительно спокойное и послушное дитя; страданіе и бѣдность рано наложили на нее печать пассивности и терпѣнія. Когда мать приказала ей идти жить къ Тайрону, она повиновалась безпрекословно. А Джоганна, увидѣвъ ея голубые глаза и изжелта бѣлокурые волосы, признала ее "Тайрономъ съ головы до ногъ", и полюбила ее.
   -- Папа и мама скоро переѣдутъ сюда? спросила она Тайрона.
   Она, по приказанію матери, ни при комъ не упоминала объ отцѣ и матери, кромѣ Тайрона.
   -- Я думаю.
   -- И папа скоро выздоровѣетъ? спросила она печально, смотря въ глаза Тайрону.
   -- Да, солгалъ онъ, чтобы успокоить ребенка.
   Докторъ сказалъ, что больной родственникъ его былъ давно обреченъ смерти, что нищета, непосильная работа и страданія только ускорили развитіе органическаго недуга. Жена его, съ спокойствіемъ отчаянія, ждала неизбѣжнаго исхода. Она насилу согласилась принять помощь Джоганны. У больного была сидѣлка, докторъ, хорошая пища, но слишкомъ поздно.
   Тайронъ зналъ о своемъ родственникѣ не болѣе того, какъ въ первый день знакомства съ женой его. Разъ она показала ему письма съ поблѣднѣвшими чернилами, на которыя онъ едва взглянулъ; въ другой разъ сказала: "Я вамъ все скажу, когда... когда все будетъ..." Больной не приходилъ болѣе въ сознаніе. Онъ лежалъ въ бреду, если можно назвать бредомъ изрѣдка произносимыя слабымъ голосомъ имена: Маргаретта, имя жены, и Мэтти, имя дочери.
   На больного ушли остатки размѣненныхъ банковыхъ билетовъ, которые Тайронъ спряталъ въ карманъ у мистера Эспара.
   -- Я, можетъ быть, не приду завтра, а можетъ быть и долгое время, сказалъ онъ уходя, и странное чувство охватило его, когда онъ подумалъ: а можетъ быть никогда.-- Но Джоганна Нинель придетъ.
   -- Нечего дѣлать теперь, отвѣчала жена больного.-- Вы были такъ добры, какъ никто не можетъ быть добръ на землѣ. Намъ остается только ждать.
   Тайронъ вышелъ на воздухъ, какъ будто изъ могильнаго склепа. Свѣжій воздухъ облегчилъ его. Онъ позвалъ кабріолетъ и приказалъ везти себя въ воксалъ ватерлооской желѣзной дороги. Онъ хотѣлъ съѣздить въ мѣстечко Сёрей и видѣться съ Дженни. Онъ слышалъ, что мистеръ Эспаръ былъ боленъ, и хотя онъ заходилъ узнать о состояніи больного въ лондонской конторѣ его на Стрэндѣ, но этотъ визитъ казался ему холодной формальностью. Къ тому же, подумалъ Тайронъ:-- я могу быть завтра убитъ и тогда это ничего не значитъ.
   Это послѣднее замѣчаніе доказывало, что герой нашъ оправдывалъ въ своихъ глазахъ желаніе видѣть Дженни Эспаръ. Онъ ѣхалъ только для нея, онъ сознавалъ, что не долженъ бы былъ искать съ нею встрѣчи и извинялъ себя тѣмъ, что завтра пуля Шаррета сдѣлаетъ другія встрѣчи невозможными. Часъ, который онъ случайно провелъ съ Дженни на берегу сёррейскаго пруда отраднымъ воспоминаніемъ запалъ въ сердце Тайрона, и сталъ для него источникомъ страннаго и неизвѣданнаго еще наслажденія. Это было чистое, благоухающее воспоминаніе. Оно не имѣло ничего общаго съ его легкими увлеченіями. Дженни такъ не походила на женщинъ, которыхъ онъ зналъ; она не походила и на мистрисъ Лорнъ, которую онъ считалъ лучшей изъ женщинъ и въ которой послѣ встрѣчи съ Дженни, онъ сталъ замѣчать какую-то приторность, неестественность. "Неужли я влюбленъ въ Дженни, думалъ онъ:-- въ дочь Эспара, ростовщика, пансіонерку, едва вышедшую изъ дѣтства. Этого только не доставало. Но это нелѣпо. Ничего подобнаго быть не можетъ. Я люблю ее за свѣжесть и невинность. Я такъ бы любилъ сестру. Нелѣпо, что иная мысль могла придти мнѣ въ голову. Почему же мнѣ не видѣться съ нею, когда я, быть можетъ, никогда болѣе не увижу ее?"
   Тайронъ былъ гордъ и тщеславенъ, но онъ не былъ фатомъ и ему не пришла въ голову мысль о томъ, что ему слѣдовало бы не видѣться съ нею ради ея самой. Еслибы эта мысль пришла, то онъ упрекалъ бы себя сильнѣе за желаніе видѣть ее (быть можетъ, въ послѣдній разъ), но еще страстнѣе хотѣлъ бы видѣть.
   Онъ позвонилъ и спросилъ о здоровья мистера Эспара, краснѣя за свою мелочную хитрость. Служанка сказала, что ночью было очень худо мистеру Эспару, но къ утру стало легче и теперь онъ въ городѣ; что миссъ Алиса уѣхала съ нимъ въ Дензиль-стритъ, а миссъ Дженни тоже ушла куда-то. Досадуя на неудавшутося хитрость, Тайронъ пошелъ къ воксалу. До отхода поѣзда оставалось три четверти часа. Вдругъ лучъ надежды мелькнулъ ему. Онъ пошелъ къ маленькому озеру, въ смутной надеждѣ, что, быть можетъ, встрѣтитъ Дженни. День былъ жаркій и пасмурный и въ низкихъ нависшихъ темныхъ облакахъ, казалось, таилась громовая стрѣла. Трава, кустарникъ, вѣтви деревъ выступали съ удивительной отчетливостью въ мрачной атмосферѣ. Тайронъ смотрѣлъ на деревья, траву, небо съ печальнымъ чувствомъ, почти близкимъ къ раскаянію; въ своей жизни, потраченной въ искуственномъ броженіи, онъ забылъ то чувство наслажденія и мира, которое даетъ природа и вспомнилъ о немъ, быть можетъ, слишкомъ поздно.
   Прудъ находился въ небольшой ложбинѣ, скрытой небольшими холмами; Тайронъ взобрался на одинъ изъ нихъ и могъ видѣть вершину густой одинокой сосны на островкѣ среди пруда. Съ вершины холма онъ увидѣлъ весь прудъ съ крошечнымъ островкомъ и сидящую на травѣ молодую дѣвушку, съ опущенной на руку головой. То была Дженни Эспаръ. Выраженіе лица ея, обращеннаго къ Тайрону, большіе глаза, неподвижно устремленные въ пространство, плотно сжатыя губы, поза ея, поворотъ головы, опиравшейся на дѣтскую бѣлую ручку, все говорило о глубокой печали. Тайронъ остановился на минуту и смотрѣлъ съ невольнымъ восторгомъ и сочувствіемъ на это олицетвореніе молодости, чистоты и печали, посреди пустынной и прекрасной природы. Нѣсколько строкъ Гейне, давно забытыхъ, какъ молнія сверкнули въ его умѣ и навсегда запечатлѣлись въ немъ, вмѣстѣ съ картиной природы и образомъ молодой дѣвушки. "Дѣвушка сидитъ, склонивъ голову на руку, какъ бѣдное покинутое дитя. И я знаю тебя, бѣдное покинутое дитя".
   Тайронъ подошелъ къ ней. Лицо ея мгновенно озарилось радостью; такъ на разсвѣтѣ, на океанѣ, изъ за багроваго горизонта встаетъ солнце и заливаетъ все небо свѣтомъ. Дженни отвернулась на мгновеніе, чтобы скрыть краску, зажегшую ея щеки; потомъ встала и, застыдившись, пошла на встрѣчу Тайрону.
   -- Я не засталъ васъ дома, заходя узнать о здоровья мистера Эспара, и пришелъ сюда, надѣясь васъ видѣть, сказалъ откровенно Тайронъ.
   -- О какъ вы добры! прошептала Дженни, стараясь осилить волненіе.
   -- Я давно увидѣлъ васъ. Вы казались такой печальной; но мистеру Эспару лучше?
   -- Да, ему лучше и, вѣроятно съ нимъ ничего не случится; но я не знаю почему, я мучила себя все утро тяжелыми предчувствіями. Мнѣ кажется, надо всѣмъ нависли чорныя тучи.
   -- Вы слишкомъ тревожитесь, миссъ Эспаръ. Отецъ вашъ вовсе не серьезно боленъ.
   -- Я надѣюсь, что нѣтъ. Но я не знаю, что со мной. Впрочемъ, я дурно плачу вамъ за вашу доброту, наводя на васъ уныніе моей тоской.
   -- Вы не могли лучше отплатить мнѣ, какъ говоря со мной откровенно и видя во мнѣ друга.
   -- Я вѣрю, что вы мнѣ другъ, мистеръ Тайронъ; и я думаю, что у меня нѣтъ другого. Но не лучше ли намъ идти домой. Темнѣетъ и будетъ дождь, прибавила она въ замѣшательствѣ; она вспомнила запрещеніе отца на счетъ Тайрона.
   Но Тайронъ вовсе не хотѣлъ уйти и отнять у себя то чистое наслажденіе, которое давало ему ея общество. Онъ жадно упивался имъ, повторяя себѣ: быть можетъ, въ послѣдній разъ. Дженни сама рада была остаться. Они сѣли на траву и онъ началъ разговоръ, какой любила Дженни: о дѣйствительной жизни, о томъ великомъ мірѣ, проникнуть въ который она такъ страстно желала. Лицо Дженни просіяло.
   -- О какъ вы добры, говорила она:-- что приходите сюда изъ настоящаго міра, чтобы говорить со мной. Я знаю, вы нарочно остались говорить, чтобы утѣшить меня. Теперь я не несчастна болѣе. Но вы посреди вашей настоящей жизни...
   -- Вы не знаете, какое наслажденіе уйти на мигъ изъ того, что вы зовете настоящимъ міромъ.
   -- Нѣтъ, не знаю. Я могу только мечтать о немъ. Мы жили здѣсь точно въ клѣткѣ, повѣшенной на деревѣ, внѣ настоящей жизни. Я часто хотѣла увидѣть этотъ настоящій міръ и только недавно начала думать, что когда настанетъ для меня настоящая жизнь, если она настанетъ когда нибудь, то я найду ее болѣе печальной, нежели ожидала. Сегодня у меня было предчувствіе о настоящемъ мірѣ, мистеръ Тайронъ.
   -- Скажите мнѣ, о чемъ они вамъ говорили?
   -- Много неопредѣленнаго. Они говорили объ обманутыхъ надеждахъ, разбитыхъ очарованіяхъ, о тяжелой борьбѣ, одиночествѣ, о чемъ-то страшномъ, какъ смерть. О, какъ я желала бы, что бы отецъ не держалъ насъ здѣсь, какъ въ клѣткѣ, въ такомъ безпомощномъ, нелѣпомъ, жалкомъ невѣдѣніи. Но я не хочу объ этомъ говорить. Что вы скажете о такой настоящей жизни? Похожа ли она...
   -- Ваша жизнь не должна походить на то, о чемъ вамъ говорило предчувствіе; хотя одиночество и обманутыя надежды, какъ и смерть, обыкновенны въ "настоящей жизни". Но что у васъ общаго съ первыми? Ваша жизнь должна быть свѣтла, полна надеждъ и...
   -- И чего?
   -- И любви, миссъ Эспаръ.
   Это слово вырвалось у него невольно. Щеки Дженни запылали, и Тайронъ пожалѣлъ, что оно вырвалось.
   -- Смотрите, сказала она:-- какъ небо чернѣетъ. Слушайте, громъ.
   -- Я долженъ довести васъ домой, сказалъ онъ, быстро поднявшись.
   Онъ взялъ ее подъ руку и повелъ черезъ сёррейскія поля. Онъ хотѣлъ сказать ей, что если въ ея настоящей жизни ей нуженъ будетъ другъ, то она должна разсчитывать на него. Мысль о дуэли остановила слова, и онъ молча велъ ее, чувствуя, какъ сильно билось ея сердце. Громъ гремѣлъ надъ ними, молнія сверкала со всѣхъ сторонъ, дождь билъ имъ въ лицо. Онъ думалъ, что если ему суждено умереть, то онъ дорого бы далъ за то, чтобы она сохранила о немъ воспоминаніе.
   Они дошли до воротъ коттэджа, промокшіе насквозь; Тайронъ простился съ Дженни и уѣхалъ. Дома онъ нашелъ записку отъ Мэкана, увѣдомлявшую его, что они оба должны на слѣдующій день вечеромъ отправиться въ Кале, и что Квентинъ и Шарретъ въ тоже время отправятся въ Булонь.
   Въ то время, когда Дженни и Тайронъ шли подъ грозой, грозная судьба свершила свой приговоръ въ лавкѣ рѣдкостей мистера Джезефа Эспара. Онъ пріѣхалъ поздно изъ Сёррея, и напугалъ своего вѣрнаго Карпентера искаженіемъ своего лица.
   -- Слушайте, Карпентеръ, говорилъ онъ:-- докторъ сказалъ, что я приговоренъ къ смерти. Онъ говоритъ, что я могъ бы прожить съ годъ, еслибы былъ спокоенъ. Спокойствіе -- а я раззоренъ! А мои дѣвочки! У нихъ нѣтъ ничего... ничего!... Все, что здѣсь есть, заложено -- и деньги ухнули. Я не воръ, Карпентеръ, я честный человѣкъ, вы знаете. Вотъ письмо къ мистеру Тайрону. Въ немъ росписка на семьсотъ фунтовъ. Если что случится, отдайте ихъ ему, они въ кожанной дорожной чернильницѣ. Я припряталъ ихъ для него... Я не мошенникъ...
   Лицо его передернулось судорогой.
   -- Воздуха, Карпентеръ, воздуха! Откройте окна... Нѣтъ, доведите меня до двери. Я могу идти... Я еще не умираю.
   Онъ задыхался и вытягивалъ руки, какъ человѣкъ, ощупывающій въ потьмахъ дорогу. Карпентеръ схватилъ его.
   -- Я умираю, Карпентеръ. Дженни!...
   Въ этомъ судорожномъ крикѣ сказалась послѣдняя сила, и все кончилось. Мистеръ Эспаръ умеръ въ маленькой прихожей, находившейся позади его лавки рѣдкостей. Карпентеръ и два прикащика, подозрѣвая, что все кончено, положили его на кушетку стиля Людовика XVI. Надъ нею прекрасная копія картины Гогарта улыбалась широко здоровымъ юморомъ; въ головахъ у умершаго стояла флорентинская Венера, стояла въ свѣтломъ сознаніи своей красоты, а возлѣ таинственно глядѣли два египетскіе сфинкса. Юморъ судьбы далъ этихъ свидѣтелей смерти, и придалъ ей новый ужасъ. Присутствіе вѣчной красоты искусства дѣлало еще болѣе страшнымъ искаженіе, наложенное смертью на человѣка. Тайна протекшихъ вѣковъ, казалось, въ изумленіи смотрѣла на самую древнюю изо всѣхъ тайнъ -- тайну смерти.
   Мистеръ Эспаръ, по приговору доктора, могъ бы прожить еще годъ, если, бы онъ былъ спокоенъ. Странный человѣкъ былъ мистеръ Эспаръ, хотя даже хорошо знавшіе его люди видѣли въ немъ только обыкновеннаго дѣльца. Есть характеры, которые напоминаютъ нѣкоторые кварталы Лондона, въ которыхъ есть своего рода оригинальная живописность, невидимая глазу въ однообразный туманъ и сумракъ лондонской зимы. Прохожій, осенью и зимой, въ этихъ кварталахъ не увидитъ ничего, если будетъ глядѣть съ наружной стороны домовъ; ему нужно весной и лѣтомъ зайти за заднюю сторону домовъ и передъ нимъ откроется картина, полная своеобразной поэзіи. Вдали виднѣется коттэджъ, крытый красной черепицей. За нимъ поднимается колокольня старинной церкви, кругомъ тянутся маленькіе садики съ чисто подстриженными клумбами и деревьями, гдѣ дѣти играютъ въ крокетъ, а надъ ними изъ готическаго окна причудливой формы, мальчикъ выпускаетъ голубей. Такъ и характеры эти въ обыденной жизни выказываютъ только свою будничную, формальную, чтобы не сказать пошлую сторону; нужно умѣть заглянуть за эту сторону, чтобы увидѣть, что скрывается въ нихъ поэзіи страсти, надеждъ, стремленій, поэзіи, быть можетъ, не особенно высокой, но которою они, тѣмъ не менѣе, живутъ. Характеръ мистера Эспара былъ именно такого рода. Рѣдкій человѣкъ казался такимъ будничнымъ дѣльцомъ, какъ онъ. Но въ жизни его была своя башня и свой сфинксъ. Онъ жилъ, боролся, строилъ планы, льстилъ, унижался, работалъ для одной цѣли, и умеръ для нея. Мелкая натура во многихъ отношеніяхъ, онъ поднимался до самоотверженія въ одномъ, хотя, правда, самоотверженіе это, было не особенно высоко. У него была та упорная энергія, которая, если при ней судьба послала въ даръ талантъ, создаетъ геніевъ. Онъ любилъ до безумія свою жену. Она сошла къ нему изъ высшихъ сферъ жизни, какъ богиня, и была счастлива съ нимъ; никогда ни словомъ, ни взглядомъ не показала она, что снизошла до его низшей сферы. Мистеръ Эспаръ считалъ, что жизнь его не можетъ имѣть болѣе высокой цѣли, какъ упрочить ее всѣми дарами богатства. Она умерла и цѣлью его жизни стало -- поднять дочерей своихъ, ея дочерей до той сферы, изъ которой она снизошла къ нему. Онъ жилъ, чтобы сдѣлать ихъ знаменитыми леди. Онъ окружилъ ихъ роскошью, чтобы пріучить ихъ къ тому положенію, къ которому готовилъ ихъ. Онъ далъ имъ хорошее воспитаніе, чтобы онѣ не уронили себя въ кругу англійскихъ леди. Онъ заперъ ихъ въ сёррейской золотой клѣткѣ, для того, чтобы онѣ не имѣли никакихъ другихъ знакомыхъ, кромѣ тѣхъ, которыхъ онъ привозилъ. Средствомъ для достиженія его завѣтной цѣли было его ремесло. Онъ отыскивалъ молодыхъ людей знатныхъ фамилій и служилъ имъ не какъ обыкновенный ростовщикъ. Онъ давалъ большія суммы денегъ наслово, за клочекъ бумаги съ подпискою, часто не беря ни пенни процентовъ. Многіе изъ кліентовъ его недоумѣвали, удивлялись: многіе думали, что онъ глубокій хитрецъ и какимъ-то тайнымъ способомъ наживался на ихъ счетъ; иные считали его эксцентрикомъ, а нѣкоторые думали, что онъ дѣлалъ все это изъ удовольствія и чести прикоснуться къ воскриліямъ одежды аристократовъ.
   Мистеръ Эспаръ былъ очень разборчивъ въ отношеніи молодыхъ людей, которыхъ привозилъ къ себѣ въ домъ. Дочери его были очень хороши собой и рискъ былъ великъ. У него сложился идеалъ молодого великодушнаго аристократа, который сказалъ бы себѣ: "Вотъ молодая, прелестная, чистая, прекрасно воспитанная дѣвушка, съ манерами природной леди; отецъ ея не имѣетъ претензіи на свѣтскія манеры, но у него душа джентльмена. Онъ былъ мнѣ другомъ, болѣе нежели другомъ въ моихъ затруднительныхъ обстоятельствахъ, и онъ, повидимому, добровольно останется въ сторонѣ, если я женюсь на его дочери. Чего же лучше мнѣ сдѣлать, какъ не жениться". Какъ скоро первый шагъ сдѣланъ, одна дочь выдана замужъ, незамужняя сестра переѣзжаетъ къ ней, будетъ пользоваться ея высокимъ положеніемъ, и мистеръ Эспаръ отойдетъ въ сторону. Онъ даже не просилъ награды видѣться съ своими дочерьми-леди. Ему довольно было знать, что онѣ леди -- и дѣло жизни его было совершено.
   Мистеръ Эспаръ думалъ, что оно совершится, когда онъ встрѣтилъ Тайрона. Слухи о мотовствѣ и разстройствѣ дѣлъ Тайрона не испугали его: онъ зналъ о наслѣдствѣ. Тайронъ носилъ аристократическое имя, жена его могла быть принята всюду. Было время, что мистеръ Эспаръ отдалъ бы дочь и за бѣдняка съ громкимъ титуломъ, но оно давно прошло, и когда Тайронъ появился въ сёррейской золотой клѣткѣ, мистеру Эспару. стали нужны и титулъ и деньги. Слухи о распущенной жизни Тайрона не испугали мистера Эспара, онъ зналъ, что среди молодежи Бельгравіи не найти цѣломудреннаго Іосифа, и полагалъ, что Пентефріева жена была дурна собой. Молодой человѣкъ сѣетъ плевелы, но женится -- перемѣнится. Мистеръ Эспаръ не разъ устраивалъ подобные браки, давая въ долгъ деньги. Иногда молодой женѣ доводилось узнать горькій вкусъ плевелъ, иногда она была счастлива. Онъ запретилъ Дженни думать о Тайронѣ, только узнавъ, что его наслѣдство исчезало, въ случаѣ женитьбы его до сорокалѣтняго возраста.
   Этотъ способъ веденія дѣлъ не могъ быть особенно прибыленъ; но дѣла его шли кое-какъ: если не было барышей, то долги на честное слово уплачивались. Но къ несчастію, одинъ изъ молодыхъ аристократовъ, наслѣдникъ громаднаго состоянія, за полгода до полученія наслѣдства, умеръ отъ послѣдствій сѣянія плевелъ, не оставивъ никакой записки о своемъ долгѣ, и мистеръ Эспаръ потерялъ на немъ большую часть состоянія. Другой молодой аристократъ оказался такимъ безнадежнымъ шелопаемъ, что родной отецъ его, еще не старый и здоровый мужчина, съ вѣрными задатками долговѣчности, отказался отъ него, и молодой человѣкъ поступилъ въ австрійскую службу, былъ убитъ подъ Садовой, и съ смертью его тоже погибъ крупный кушъ у мистера Эспара. Мистеръ Эспаръ началъ спекулировать и неудачно. Онъ заложилъ свою лавку и сёррейскій котэтажъ, чтобы расплатиться. Этотъ человѣкъ, имѣвшій всю жизнь дѣло съ мотами и ростовщиками, былъ человѣкъ строгой честности въ денежныхъ дѣлахъ. Всѣ надежды его были уничтожены. Ужасъ раззоренія, нищета для любимыхъ дочерей,-- вотъ что вставало передъ нимѣнравственныя страданія развили наслѣдственную болѣзнь. При полномъ душевномъ спокойствіи онъ могъ-бы прожить еще цѣлый годъ. Но онъ не могъ быть спокойнымъ, пока въ немъ была искра жизни, и въ страшно мучительныхъ думахъ объ участи дочерей, онъ умеръ. Его схоронили, и только одинъ вѣрный Карпентеръ зналъ, какая была цѣль его жизни и какъ дорого заплатилъ онъ за то, что не достигъ ея; для чего онъ жилъ и ради чего умеръ.
   На другой день смерти мистера Эспара, Тайронъ, собираясь уѣхать изъ Англіи на свой "донкихотскій анахронизмъ", проходя мимо лавки, увидѣлъ закрытыя ставни и зашелъ узнать, что случилось. Онъ засталъ Карпентера и узналъ, что лавка и коттэджъ уйдутъ кредиторамъ, и что у дочерей мистера Эспара нѣтъ ничего, кромѣ платья, которое у нихъ на плечахъ.
   -- Какъ перенесли онѣ этотъ ударъ? спросилъ онъ, забывая обо всемъ, при мысли о печали Дженни.
   -- Странно, замѣтилъ Карпентеръ:-- Миссъ Дженни хоть сильнѣе чувствуетъ, но лучше переноситъ. Она не плачетъ и распоряжается всѣмъ. Миссъ Алиса плачетъ и совершенно потерялась.
   -- Знаютъ ли онѣ все?
   -- Миссъ Дженни знаетъ. Она обо всемъ догадалась въ послѣднее время, Миссъ Алиса не знаетъ ничего.
   -- И послѣ мистера Эспара не осталось ничего?
   -- Ничего, сэръ, кромѣ семи сотъ фунтовъ, которые мы нашли въ конторкѣ его банковыми билетами. Онъ сказалъ мнѣ передъ смертью, что эти деньги слѣдуетъ отдать, но не успѣлъ сказать кому, и голосъ Карпентера прервался.
   Карпентеръ зналъ хорошо, что эти деньги Тайрона, и Тайронъ зналъ это. Они оба избѣгали глядѣть другъ другу въ глаза.
   -- Извините, сэръ, я совсѣмъ забылъ, мой бѣдный хозяинъ оставилъ вамъ вотъ это письмо, сказалъ Карпентеръ, передавая Тайрону записку.
   Онъ зналъ, что въ ней была росписка въ деньгахъ. Тайронъ прочелъ ее, избѣгая взгляда Карпентера, и сказалъ притворно холоднымъ тономъ:
   -- Бѣдный мистеръ Эспаръ! онъ хотѣлъ устроить мои дѣла и пишетъ, что это ему не удалось. Я очень обязанъ ему за его хлопоты и желалъ бы сдѣлать все, что могу, чтобы отблагодарить его. Моя сигара погасла, а разъ человѣкъ сдѣлалъ эту скверную привычку, онъ долженъ курить, когда что-нибудь разстроитъ его.
   Въ комнатѣ горѣла тонкая струйка газа. Тайронъ сложилъ записку въ узкую полоску, зажегъ ее, закурилъ сигару и смотрѣлъ какъ бумага догорѣла до конца.
   -- Эти жалкіе семьсотъ фунтовъ -- все, что осталось молодымъ дѣвушкамъ?
   -- Все, сэръ.
   -- И никто не имѣетъ права требовать ихъ?
   -- Никто, сэръ. Эти деньги для нихъ.
   На минуту, они взглянули въ глаза другъ другу, сознавая, что оба соучастники обмана. Невольный порывъ заставилъ Карпентера протянуть руку; Тайронъ отвѣчалъ дружескимъ и сильнымъ пожатіемъ. Въ глазахъ стараго Карпентера стояли слезы и онъ мигалъ и прищуривался, провожая Тайрона до двери и долго смотря ему вслѣдъ.
   Тайронъ ушелъ съ облегченнымъ сердцемъ и облегченнымъ кошелькомъ. У него оставалось теперь очень немного отъ трехъ сотъ фунтовъ, уплаченныхъ ему мистеромъ Эспаромъ. Но онъ думалъ о томъ такъ же мало, какъ и о предстоявшей дуэли. Въ немъ жила еще крѣпкая вѣра молодости въ жизнь и близкая смерть казалась ему вещью столь же невозможной, какъ и внезапное уничтоженіе свѣта.
   

IV.

   Тайронъ и Мэканъ медленно ходили взадъ и впередъ; на разсвѣтѣ лѣтняго утра, по узкой полосѣ морского берега. Волнъ не было, но вся масса воды, казалось, разомъ трепетала, поднимаясь и опускаясь будто ровной пульсаціей и каждую минуту слышалось тяжелое паденіе ея на песчаный берегъ, разносившееся протяжнымъ ударомъ. Приливъ поднимался.
   Узкая полоса берега, по которой они ходили, была окаймлена, двумя далеко тянувшимися грядами наносныхъ холмовъ. Не легко было взобраться на вершины ихъ. Мягкая, осыпавшаяся земля дѣлала доступъ невозможнымъ для самаго привычнаго горца. Берегъ былъ пустынный: самая близкая деревня находилась въ двухъ миляхъ. Мѣстность эта находилась на половинѣ дороги между Булонью и Кале, и это положеніе между двумя центрами притяженія туристовъ дѣлало ее такъ же безопасной отъ любопытныхъ прохожихъ, какъ положеніе коттэджа между двумя большими строеніями съ громоотводами. Но эта мѣстность представляла и другую выгоду: когда приливъ былъ высокъ, она была отрѣзана отъ берега грядами наносныхъ холмовъ.
   -- Они опоздали, сказалъ Мэканъ, безпокойно смотря вдаль берега.-- Это странно. Люди вообще не мѣшкаютъ, когда надо явиться поработать чорту. Еслибы дѣло шло о томъ, чтобы оказать кому-нибудь дѣйствительную услугу, то я бы не удивлялся; но для такого дѣла...
   -- Намъ нечего дѣлать, отвѣчалъ Тайронъ: -- и мы можемъ ждать. Они не могли сбиться съ дороги?
   -- Никакимъ образомъ. Шарретъ самъ указалъ мѣсто, потому что удобнѣе его не найти. Разъ подойдетъ приливъ, до насъ доберутся только въ лодкѣ. Онъ говорилъ, что здѣсь у него было не одно дѣло. Клянусь честью, мистеръ Тайронъ, я иногда желаю, чтобы чортъ унесъ его. Мнѣ иногда сдается, что вы правы, говоря объ этихъ красныхъ иностранцахъ. Что можетъ знать Шарретъ объ Ирландіи?
   -- Почти ничего. Бѣдная Ирландія. Только этого недоставало теперь.
   -- А теперь, знаете ли, сказалъ Мэканъ, останавливаясь и взявъ Тайрона за локоть, чтобы заставить его обернуться лицомъ:-- знаете ли, мистеръ Тайронъ: вѣдь въ томъ, что онъ говоритъ, есть доля правды. Вы не разсердитесь; вы не увидите оскорбленія въ откровенномъ словѣ простаго ирландца. Я говорю теперь съ моимъ природнымъ вождемъ, и онъ и я стоимъ лицомъ къ лицу.
   -- Говорите, генералъ Мэканъ, я готовъ выслушать все, что вы ни скажете.
   -- Я скажу, что нѣтъ ничего удивительнаго въ томъ, что мы беремъ вождей чужеземцевъ, когда наши природные вожди покидаютъ насъ. На безрыбьи и ракъ рыба, вы знаете, говоритъ старая пословица. Вы должны, я убѣжденъ, идти съ нами. Чего ждете вы отъ англійской палаты общинъ? Идите съ нами и ведите насъ. Подумайте о тысячахъ, о сотняхъ тысячъ, которыя сомкнулись бы рядами около имени Мориса Тайрона, и которыхъ нужно уговаривать, убѣждать всѣми доказательствами, чтобы идти за Феликсомъ Мэканомъ. Не лучше ли было бы для васъ и для вашей души, если вы только думаете объ этомъ, рискнуть жизнью за ваше отечество, нежели ставить ее подъ пулю этого рыжаго дьявола Шаррета?
   Тайронъ покачалъ головой.
   -- Нѣтъ, Мэканъ. Жизнь моя принадлежитъ мнѣ. Если Шарретъ застрѣлитъ меня сегодня, міръ немного потеряетъ. Пожалуй, даже общій уровень человѣческой нравственности и полезности поднимется нѣсколько выше. Но если я буду содѣйствовать возстанію и поведу десятки и сотни несчастныхъ жертвъ на смерть, то проклятія вдовъ и сиротъ ихъ падутъ на мою голову... И это будетъ совершенно справедливо, потому что дѣло, о которомъ мы говоримъ,-- безнадежное дѣло.
   -- О, полноте, повѣрьте...
   -- Я говорю, что знаю. Жизни этихъ людей пропадутъ даромъ. Я говорю вамъ: вы не знаете положенія вещей. Вы замышляете въ Америкѣ гигантскій фарсъ, который окончится трагедіей. Нѣтъ и тѣни надежды, чтобы ваше возмущеніе имѣло приличный видъ даже въ газетномъ отчетѣ. Я и прежде говорилъ и теперь скажу, что со стороны правительства не нужно будетъ даже залпа кавалеріи, чтобы разогнать ваши толпы.
   -- По вашему дошло до того, что ирландцы стали народомъ трусовъ.
   -- Нѣтъ. Но у нихъ нѣтъ никакой организаціи. Никогда никакое возстаніе не удастся, если нѣтъ историческихъ основъ и мѣстныхъ условій, на которыя она можетъ опереться. Народъ нашъ чувствуетъ, что оно не будетъ имѣть успѣха, и потому холодно относится къ нему. Онъ не встанетъ поголовно. Вы не знаете англичанъ. Вы воображаете, что дни Кромвеля и теперь повторятся. Въ англійскомъ парламентѣ, со всѣми его недостатками, есть люди, которые хотятъ справедливости для ирландскаго народа, какъ и для своего. Въ англійскомъ народѣ пробуждается то же сознаніе. Эти люди -- меньшинство. Усиливъ ихъ, мы можемъ добиться, что хотя часть нашихъ требованій будетъ исполнена. Устраивая возстаніе, мы только все потеряемъ и съиграемъ жалкую роль въ исторіи. Я говорю о настоящей минутѣ.
   -- Мнѣ больно слышать, что вы такъ говорите, отвѣчалъ Мэканъ.-- Горе дѣлу Ирландіи, когда потомокъ Тайроновъ защищаетъ англійскій парламентъ. Увидите. Пусть вашъ парламентъ узнаетъ только, что вы были на митингѣ феніевъ и скрыли о замыслахъ его, и вы увидите какъ честно отнесется онъ къ вамъ! О, нѣтъ! "Мы никогда не повѣримъ Джону Булю и не сдадимся на его лживыя слова!" запѣлъ генералъ Мэканъ, чтобы дать исходъ своему неудовольствію.
   -- Наконецъ, одинъ изъ нихъ идетъ, сказалъ Тайронъ.-- Капитанъ Квентинъ взбирается на тотъ холмъ.
   -- Какъ разъ во время. Приливъ почти поднялся. Еще нѣсколько минутъ и ему пришлось-бы плыть къ намъ.
   Полковникъ Квентинъ подошелъ къ нимъ съ своимъ обычнымъ воинственнымъ раскачиваньемъ. На плечахъ его былъ наброшенъ широкій плащъ. Онъ приложилъ пальцы къ шляпѣ, подходя къ Тайрону; тотъ отвѣтилъ поклономъ.
   -- Я жалѣю, что заставилъ васъ дожидаться, господа, сказалъ онъ: -- но вина не моя. Прежде всего, позвольте мнѣ просить васъ слѣдовать за мной на эти холмы, потому что если приливъ застанетъ насъ здѣсь, то мы будемъ арестованы на нѣсколько часовъ и совершенно напрасно.
   -- Но гдѣ-же вашъ французъ? Гдѣ Шарретъ? спросилъ Мэканъ, съ разинутымъ отъ изумленія ртомъ.
   Тайронъ, не менѣе его удивленный, не говорилъ ни слова.
   -- Я принесъ вамъ извиненіе генерала Шаррета, отвѣчалъ спокойно Квентинъ: -- то есть извиненіе въ томъ, что онъ не можетъ явиться. Обстоятельства, совершенно не зависящія отъ него, лишаютъ насъ удовольствія его общества. Но не лучше-ли намъ продолжать наши объясненія по ту сторону холмовъ. Я не особенно желаю провести здѣсь нѣсколько часовъ, слушая, что говорятъ дикія волны.
   -- Для меня рѣшительно все равно, что задержало генерала Шаррета, замѣтилъ Тайронъ: -- но я нахожу, что полковникъ Квентинъ могъ-бы дать болѣе удовлетворительное объясненіе на счетъ его отсутствія. Я не особенно люблю разыгрывать роль въ фарсѣ.
   -- Это не фарсъ, мистеръ Тайронъ, увѣряю васъ. Я только хотѣлъ сберечь время. Генералъ Шарретъ арестованъ.
   -- Вотъ дьявольская штука! вскричалъ Мэканъ.-- Арестованъ, за что?
   -- Арестованъ по волѣ британскаго правительства, какъ заговорщикъ феній.
   -- Они не могли это сдѣлать! Они не смѣли это сдѣлать! восклицалъ Мэканъ.
   -- Можетъ быть, но я увѣряю васъ, что они сдѣлали это, отвѣчалъ хладнокровно Квентинъ.-- Генералъ Шаррета теперь такъ-же крѣпко запертъ, какъ и мы будемъ заперты здѣсь на нѣсколько часовъ, если промѣшкаемъ здѣсь хоть пять минутъ долѣе.
   Приливъ подходилъ уже къ нимъ, и перспектива въ нѣсколько часовъ ареста не была особенно пріятна. Всѣ трое поспѣшили взобраться на холмы, которые рыхлой и крутой стѣной отдѣляли узкую полосу песку отъ берега. Они не обмѣнялись ни однимъ словомъ во время своей довольно затруднительной переправы, только Мэканъ все время то насвистывалъ маршъ, то напѣвалъ феніанскій гимнъ, то ворчалъ про себя. Наконецъ, они безопасно добрались до той части берега, куда не доходилъ приливъ. Разсвѣта теперь загорѣлся длинными пурпуровыми полосами по золотистому небу. На берегу моря показались дѣвушки рыбачки съ корзинами.
   -- Теперь, Филь, скажите намъ, какъ все это случилось, вскричалъ нетерпѣливо Мэканъ.
   -- Все это можно разсказать въ немногихъ словахъ. Тѣмъ или другимъ путемъ англійское правительство узнало обо всемъ, что замышлялось; у Шаррета былъ сдѣланъ обыскъ въ то время, какъ онъ считалъ себя совершенно безопаснымъ; захватили его бумаги, а самого увезли въ тюрьму.
   -- Можетъ-ли это быть? спросилъ Мэканъ, взглянувъ на Тайрона.-- Какое право имѣетъ британскее правительство арестовать людей, которые не подданные Англіи.
   -- Имѣетъ, если уличитъ ихъ въ устройствѣ заговоровъ на британской почвѣ. Меня это нисколько не удивляетъ, нисколько. Я зналъ, что всѣ ваши заговоры будутъ открыты, какъ скоро они созрѣютъ для открытія. Это должно убѣдить васъ въ безнадежности вашей агитаціи, Мэканъ.
   -- Вы думаете, что правительство будетъ судить его и осудитъ?
   -- Если оно найдетъ нужнымъ. Конечно, если-бы я былъ на мѣстѣ правительства, то счелъ бы это напраснымъ.
   -- Шарретъ въ тюрьмѣ, сказалъ Квентинъ: -- и будь я на вашемъ мѣстѣ, Мэканъ, я бы не вернулся теперь въ Лондонъ.
   -- Вздоръ. Неужели вы думаете, что звѣздное и полосатое знамя безсильно защитить меня. Старый дядя Сэмъ не позволитъ шутить съ собой. Нѣтъ! Если они возьмутъ меня, то тотчасъ же выпустятъ изъ рукъ, какъ горячій картофель.
   -- Можетъ быть. Но я не слишкомъ вѣрю этому, и не думаю, чтобы наши выказали особенную готовность выручить васъ изъ бѣды. Можно увѣрять, Мэканъ, что правительство дяди Сэма стоитъ за вами; но это годится только для рекрутовъ феніанизма; мы съ вами знаемъ хорошо, какъ дядя Сэмъ поддерживаетъ феніевъ. Къ тому же, если вамъ и удастся выпутаться, то предварительное слѣдствіе можетъ повредить вашимъ планамъ.
   -- Да. Теперь оно повредитъ дѣлу, и мнѣ придется послушаться васъ. Что касается лично меня самого, то я былъ-бы радъ этой потѣхѣ; я бы отпѣлъ имъ. Что вы скажете, мистеръ Тайронъ?
   -- Одно и одно буду я повторять вамъ. Откажитесь отъ вашихъ замысловъ, генералъ Мэканъ. Я радъ всѣмъ сердцемъ, что это несчастное дѣло открылось такъ рано и такъ безвредно. Пусть это будетъ вамъ урокомъ. Отдѣльнымъ личностямъ не направить судебъ исторіи. Вы честный человѣкъ. Употребите ваши силы на болѣе благородное дѣло. Не прибавляйте новыхъ бѣдствій къ тому злу, которое гнететъ Ирландію; не подвергайте ее новымъ ранамъ и новому посмѣянію. Распустите вашу организацію феніевъ...
   -- Никогда, клянусь Всемогущимъ! Никогда, пока есть еще капля крови въ... началъ Мэканъ, но Квентинъ перебилъ его.
   -- Клятвы не поведутъ теперь ни къ чему, Мэканъ. Мистеръ Тайронъ не воодушевится ими. Послушайтесь моего совѣта, Мэканъ, и уѣзжайте въ Парижъ переждать бурю.
   -- Я думаю, что лучше такъ сдѣлать, сказалъ Мэканъ уныло и, снявъ шляпу, нѣсколько минутъ смотрѣлъ на нее, будто ожидая отъ нея совѣта, какъ поступить.-- Да, я думаю, такъ лучше будетъ. Провались я на мѣстѣ, если я это дѣлаю съ охотой. Выходитъ такъ, будто я оставляю Шаррета въ бѣдѣ, и хоть я никогда особенно не любилъ его, но мнѣ противна самая мысль о томъ, чтобы бѣжать и оставить его одного выкарабкиваться изъ ямы.
   -- Вы не можете помочь Шаррету, сказалъ Квентинъ: -- ваше присутствіе скорѣе принесетъ ему вредъ, нежели пользу. А мистеръ Тайронъ, я убѣжденъ, употребитъ все свое вліяніе для того, чтобы съ Шарретомъ поступили справедливо.
   -- И въ самомъ дѣлѣ. Вы великій индѣецъ, вы членъ парламента, ну и все такое. Вы не дадите Джону Булю нечестно расправиться съ Шарретомъ? спросилъ генералъ Мэканъ, серьёзно и убѣдительно обращаясь къ Тайрону.-- Вы не будете помнить тѣ непріятности, которыя были между вами?
   -- О, Шаррету не угрожаетъ никакой опасности, сказалъ Тайронъ.-- Его вѣроятно продержатъ, пока дѣло не выяснится. Но вы можете быть увѣрены, что я сдѣлаю все, что могу.
   -- Теперь намъ нужно разстаться, сказалъ Мэканъ: -- но я надѣюсь, что мы разойдемся, какъ лезвія ножницъ, только для того, чтобы снова встрѣтиться.
   -- Ради васъ, Мэканъ, я не желаю этого, отвѣчалъ серьёзно Тайронъ.-- Уѣзжайте въ Америку и служите ей. Вы не можете служить Ирландіи тѣмъ путемъ, которымъ вы идете.
   -- Если я забуду тебя, о Іерусалимъ! началъ генералъ Мэканъ и умолкъ съ мрачной улыбкой.-- А вы куда ѣдете, Филь?
   -- Я ѣду въ Парижъ съ вами, Мэканъ, на нѣсколько дней; а потомъ вернусь въ свой домъ. Я тамъ совершенно безопасенъ. Какъ и мистеръ Тайронъ, я только разглагольствую о кинжалахъ феніевъ, но не употребляю ихъ.
   Тайронъ обернулся съ засверкавшими отъ гнѣва глазами, но лицо Квентина было невозмутимо спокойно, какъ будто онъ и не подозрѣвалъ, что сказалъ что нибудь оскорбительное.
   -- Что-жъ дѣлать! одни должны бодрствовать, пока другіе спятъ! сказалъ Мэканъ.
   -- Насъ ждетъ здѣсь карета на верху, на дорогѣ, сказалъ капитанъ Квентинъ.-- Мы доѣдемъ до города и потомъ разойдемся.
   Они молча поднялись на послѣднюю гряду холмовъ. Квентинъ курилъ съ обычнымъ хладнокровіемъ, Мэканъ насвистывалъ что-то сквозь зубы. Тайрону легко дышалось, какъ человѣку, избавленному отъ двухъ страшныхъ тяжестей. Онъ былъ спасенъ отъ глупости, которая навлекла бы на него посмѣяніе общества, и былъ увѣренъ, что, благодаря раннему открытію заговора феніевъ, не будетъ напрасныхъ жертвъ. Имъ овладѣло странное и необъяснимое чувство, ему казалось, что онъ получилъ новый патентъ на жизнь. Хотя онъ мало думалъ о смерти, выходя на дуэль съ Шарретомъ, но когда гроза пронеслась мимо, онъ увидѣлъ, что она могла-бы принести ему смерть. Теперь опасность представилась ему въ полной яркости. Еслибъ онъ былъ убитъ пулей отчаяннаго француза,-- Тайронъ, отличный стрѣлокъ, рѣшился, что онъ, не смотря ни на какой вызовъ, не будетъ цѣлить въ своего противника -- что за смерть, и послѣ какой жизни! Послѣ жизни, исполненной нелѣпостей, безумія, постыдныхъ долговъ, праздности, игры въ патріотизмъ и политику! И все это оканчивалось смертью вслѣдствіе нелѣпой ссоры. Неожиданное избавленіе, видъ природы, восходъ солнца, свѣжій запахъ моря на французской почвѣ, связанной для него съ дорогими воспоминаніями дѣтства и надеждъ первой молодости, все это вмѣстѣ, разомъ нахлынуло на сердце Тайрона и наполнило его жгучимъ сожалѣніемъ о прошломъ и твердой рѣшимостью относительно будущаго. Молча поднявшись нахолмъ, онъ кинулъ смѣлый, полный увѣренности взглядъ на море; въ этомъ взглядѣ былъ обѣтъ снова связать нити своей безумно разорванной жизни и отдать ее на благо Ирландіи. И къ этой рѣшимости примѣшивалось неотразимо воспоминаніе о Дженни Эспаръ.
   

V.

   Полковникъ Квентинъ не думалъ оставаться долго въ Парижѣ; онъ не походилъ на большинство американцевъ и не особенно увлекался парижскими бульварами и Елисейскими полями. Онъ пріѣхалъ въ Лондонъ по дѣламъ; Парижъ задержалъ-бы его. Сверхъ того, въ Парижѣ ему трудно было попасть въ высшее общество иначе, какъ по рекомендаціи американскаго посланника и американцевъ высшаго общества, а тѣ не особенно желали дать ее полковнику Квентину. Въ Лондонѣ онъ могъ обойтись и безъ рекомендаціи своихъ соотечественниковъ. Высшее англійское общество, бѣдное развлеченіями, принимаетъ иностранцевъ несравненно болѣе свободно, нежели французское. Полковникъ Квентинъ могъ знакомиться съ англичанами безъ рекомендаціи своего посланника, а ему было дѣло только до англичанъ.
   Филиппъ Квентинъ, имя, которое онъ принялъ еще юношей, былъ человѣкъ съ извѣстнаго рода талантами и большимъ честолюбіемъ, очень раздражительнымъ и эгоистичнымъ. Онъ провелъ жизнь, сознавая, что несъ клеймо паріи; отецъ и мать его принадлежали къ классу бѣдняковъ, который въ южной Америкѣ заклейменъ названіемъ "бѣдныхъ бѣлыхъ". Мать Квентина была сестра жены стараго Тайрона, сынъ котораго теперь лежалъ мертвый въ жалкомъ жилищѣ своемъ въ Лондонѣ. Обѣ сестры были хорошенькія, бѣдныя и бойкія барышни. Старый Тайронъ изъ Нью-Іорка женился на одной изъ нихъ и былъ несчастливъ; онъ всю жизнь подозрѣвалъ ее въ невѣрности, хотя не имѣлъ возможности уличить. Семейное несчастіе объясняетъ отчасти его странное завѣщаніе въ пользу Тайрона. Другая сестра, гораздо моложе, была увезена на югъ богатымъ плантаторомъ изъ Тенесси, который пріѣхалъ на зиму въ Нью-Іоркъ и познакомился съ нею во время переѣзда на паромѣ. Молодой южанинъ вскорѣ бросилъ ее и она вышла замужъ за бѣднаго сѣдельщика въ Виргиніи; у ней родился сынъ и вся семья принадлежала къ подонкамъ южнаго общества -- "бѣднымъ бѣлымъ", жалкимъ существамъ, лишеннымъ и положенія въ обществѣ и состоянія, которое считалось необходимымъ условіемъ свободы въ глазахъ южанъ. Филиппъ былъ умнымъ, не по лѣтамъ развитымъ ребенкомъ. Онъ рано понялъ все свое униженіе. Онъ рано началъ понимать семейныя ссоры, въ которыхъ поведеніе его матери подвергалось очень откровенной критикѣ, и въ которыхъ ясныя обвиненія по пунктамъ со стороны отца были встрѣчаемы лживыми отговорками, сомнительными оправданіями и наконецъ презрительнымъ и циническимъ признаніемъ. Филиппъ скоро порѣшилъ, что какое бы то ни было мѣсто все-таки приличнѣе для него, нежели родительскій кровъ. Онъ убѣжалъ тайкомъ,-- что было, впрочемъ, излишне, такъ какъ, вѣроятно, дома не сдѣлали бы ни малѣйшей попытки удержать его,-- и, послѣ долгаго утомительнаго странствованія и многихъ лишеній, очутился въ Нью-Іоркѣ. Онъ не хотѣлъ идти къ мужу тетки, ирландцу Тайрону, не ожидая тамъ особенно радушнаго пріема, и взялъ мѣсто разсыльнаго при какомъ-то складѣ товаровъ. Онъ съумѣлъ содержать себя почти на ничто и получить кое-какіе обрывки образованія. Ему удалось заинтересовать какого-то благодѣтеля, очень вліятельнаго человѣка, который опредѣлилъ его въ Уэстъ-Пойнтъ, военную академію Соединенныхъ Штатовъ. Разъ Филиппъ попалъ туда -- дорога сама собой открылась передъ нимъ. Жалованье и раціоны кадета за глаза обезпечивали его содержаніе. Наконецъ онъ вышелъ офицеромъ арміи Соединенныхъ Штатовъ и во время стоянки гарнизономъ въ одномъ изъ фортовъ юга, встрѣтился съ Селиной Сольсбёри, которая сіяла тамъ, какъ звѣзда баловъ и какъ поэтесса.
   Филиппъ, входя въ Нью-Іоркъ, рѣшился перемѣнить имя. Онъ поступилъ по плану Кольриджа, взглянулъ на вывѣску ближайшей лавки, прочелъ имя: Квентинъ и сдѣлался Филиппомъ Квентиномъ. Когда война кончилась, онъ занялся спекуляціями по части разработки рудниковъ и выказалъ замѣчательныя способности; хотя же ему не удалось принять участіе въ первоклассныхъ предпріятіяхъ, но карманы его были полны денегъ, которыя такъ же быстро уходили, какъ и приходили. Онъ собирался съѣздить въ Европу по поводу одной спекуляціи, когда узналъ о смерти стараго Тайрона въ Нью-Іоркѣ и о его странномъ завѣщаніи. Старикъ, узнавъ что племянникъ его жены отрекся; отъ своей семьи, бѣжалъ и пробилъ самъ себѣ дорогу, проникся къ нему нѣкоторымъ удивленіемъ и назначилъ его, если онъ живъ и можетъ доказать свою личность, наслѣдникомъ въ случаѣ, если глава рода Тайроновъ не удовлетворитъ условіямъ завѣщанія. Передъ Квентиномъ открывалась такая блестящая будущность, о какой онъ не смѣлъ и мечтать, но между нимъ и ею стоялъ Морисъ Тайронъ. Онъ разузналъ всѣ обстоятельства и не заявилъ ни о своемъ имени, ни о своихъ правахъ. Подъ чужимъ именемъ ему удобнѣе было дѣйствовать. Мэканъ, самъ того не подозрѣвая, оказалъ большую помощь его планамъ. Агитація феніевъ была ниспослана благодѣтельной судьбой Квентину. Оба товарища пріѣхали въ Лондонъ вербовать Тайрона. Квентинъ нашелъ неожиданную союзницу въ Селинѣ Лорнъ.
   Онъ не простилъ ей, что она играла его любовью, и было что-то женское, въ худшемъ значеніи этого слова, въ томъ злобномъ удовольствіи, съ какимъ онъ мучилъ ее. Квентинъ не былъ золъ отъ природы и при лучшихъ обстоятельствахъ изъ него вышелъ бы лучшій человѣкъ. Но слѣды дѣтства, проведеннаго въ омутѣ униженія и нищеты, нельзя было вытравить. Для него было пыткой думать, что общество постоянно наводитъ справки о томъ, джентльменъ ли онъ; это было причиной, почему и измѣна Селины оставила такое отравленное воспоминаніе. Встрѣча съ нею была для него большимъ несчастіемъ; сильная страсть, будившая лучшіе инстинкты его природы и такъ безжалостно поруганная, обратилась въ адъ, разложившій все, что было въ этомъ человѣкѣ добраго. Даже война за освобожденіе не могла поднять его нравственно. Онъ всталъ подъ флагъ Сѣвера изъ ненависти къ Югу, гдѣ онъ зналъ одно униженіе.
   Полковникъ Квентинъ зналъ все, что касалось Тайрона, и по возвращеніи въ Англію тотчасъ отправился къ Селинѣ Лорнъ.
   -- Вотъ для васъ отличный случай, Селина, сказалъ онъ послѣ обычныхъ привѣтствій:-- имѣть подъ своимъ надзоромъ ненавистную соперницу.
   -- Это милое дитя -- моя соперница! Вы хотите унижать меня, полковникъ Квентинъ. Я знаю, впрочемъ, что я должна сносить все, отвѣчала она, и яркая краска выступила у ней на щекахъ.
   -- Говорите со мной искренно, Селина, или научите ваши щеки лгать за одно съ вами. Я не унижать хочу васъ, а служить вамъ; вы знаете, что я не люблю бросать словъ на вѣтеръ, и, конечно, не сказалъ бы ни слова, еслибы это не было нужно. Эта дѣвушка теперь въ нищетѣ.. Вы можете разыграть великодушную роль и отмстить ей. Перевезите ее къ себѣ.
   -- Я не понимаю васъ.
   -- А еще говорятъ о женской проницательности! Вопервыхъ, это выставитъ васъ съ великолѣпной стороны и въ его и въ ея глазахъ; вовторыхъ, вы покажете, какъ мало опасаетесь ее и тѣмъ уроните ее въ его глазахъ; въ третьихъ, она будетъ въ вашихъ рукахъ и вамъ легко намеками и откровенностями убить ея надежды. Нужно сдѣлать дѣло умно. У ней были любимыя вещи, какой нибудь инструментъ. Отыщите это и выкупите для нея. Такого рода мелочи много значатъ для молодыхъ дѣвушекъ. Слышите?
   -- Вижу, что мнѣ придется сдѣлать это. Но у ней есть сестра.
   -- Сестру не приглашайте ни подъ какимъ видомъ. У нихъ есть какая-то смѣшная тетка. Пусть та беретъ ее. Вы понимаете вашу роль?
   -- Да, отвѣчала она со вздохомъ.-- О Филиппъ, какое у васъ искусство дѣлать низкимъ каждое доброе дѣло. Я стыжусь теперь оказать услугу бѣдной дѣвушкѣ.
   -- Не стыдитесь, моя милая. Вы увидите, что услуга будетъ не велика, когда вы окажете ее.
   Квентинъ ушелъ, оставивъ Селину изливать свою безсильную ярость. Онъ каждый разъ унижалъ ее въ собственныхъ глазахъ ея. Онъ безжалостной рукой срывалъ мишуру и лоскутья пурпура романической чувствительности и напускнаго героизма и показывалъ ей низость и эгоизмъ побужденій ея во всей наготѣ ихъ. "О какъ бы я желала, чтобы кто нибудь убилъ его", повторяла она себѣ:-- "я бы хотѣла имѣть мужество убить его. Я трушу -- я женщина юга, и трушу!" Она раза два пробовала смягчить его силой прежнихъ очарованій. Онъ въ глаза насмѣялся надъ нею, сказавъ, что видитъ штуки ея насквозь. Въ отчаяніи отказалась она отъ этого плана и увидѣла, что ей остается одно -- покориться и надѣяться на смерть Квентина.
   -- О мама! вскричалъ Теодоръ, врываясь въ комнату.-- Какая страшная новость! Бѣдная Дженни Эспаръ!
   -- Да, я слышала. Это тяжелый ударъ провидѣнія.
   -- Но мы должны же что нибудь сдѣлать. Мы не можемъ допустить такую вещь.
   -- А какую, Теодоръ?
   -- Что дѣвушка остается безъ пріюта. Пригласите ихъ. Я уступлю одной свою комнату. Я перейду на верхъ. Мужчины вездѣ могутъ спать.
   -- Милый мальчикъ. Я уже подумала, и ѣду за ними.
   -- Молодецъ, мама! Я прикажу подать экипажъ.
   Мистрисъ Лорнъ поѣхала за Дженни, услаждая себя великодушіемъ собственной особы, и забывъ всю унизительность своей роли. Ей и въ голову не приходило, что у полковника Квентина были свои цѣли. Селина Лорнъ постоянно слѣдила только за своими собственными чувствами. Но еслибы она знала о его цѣляхъ, то сердце ея забилось бы радостью.
   Дженни нѣсколько успокоилась отъ удара. Тайное предчувствіе подготовило ее, она по лицу отца давно угадывала, что должно случиться что нибудь. Предложеніе мистрисъ Лорнъ было принято съ благодарностью, но Дженни сказала, что не останется долго у нея праздной гостьей. Она горько упрекала себя за то, что не старалась понять дѣла отца; ей казалось, что на ней лежитъ отвѣтственность за его банкротство и смерть. Алиса не знала подобнаго чувства. Она никогда не доискивалась до причинъ и считала постигшее ихъ несчастіе ударомъ провидѣнія; ей и въ мысль не приходило, что обстоятельства могли бы сложиться иначе. Она принимала и жизнь и людей такими, какими они казались съ перваго взгляда. Отецъ ея былъ примѣрнымъ отцомъ, тетка ея -- примѣрной теткой. Всѣ люди, кого она знала, были хорошими людьми. Ничто не могло бы отвратить то, что случилось. Во время беззаботной жизни дома, Алиса не разъ удивлялась, видя, какъ маленькая Дженни нетерпѣливо билась о раззолоченные прутья ихъ клѣтки, находила дурнымъ и то и другое въ жизни, и хотѣла повернуть по своему всю систему вселенной. Она подумала, что младшія сестры всегда такія и, примирившись съ этимъ, потакала Дженни и баловала ее, а Дженни становилась часто еще причудливѣе и раздражительнѣе отъ этого потаканья и баловства.
   Алиса уѣхала къ тетушкѣ Грэнджеръ, которая прямо сказала, что не можетъ взять обѣихъ сестеръ. Дженни не сказала ни слова сестрѣ объ упрекахъ совѣсти, которые мучили ее, и рѣшила, что вступитъ въ "настоящую" дѣятельную, полезную жизнь. Она не будетъ праздно качаться на раззолоченномъ кольцѣ, какъ попугай въ клѣткѣ, и вести жизнь, которую многія женщины такъ охотно принимаютъ, какъ высшую свою миссію. Что она будетъ дѣлать -- она еще не знала, но она знала, что будетъ что нибудь дѣлать и не будетъ жить праздно на чужой счетъ
   Она была спокойна, но печальна, и такъ хороша въ траурѣ, что мистрисъ Лорнъ поспѣшила начать разыгрывать роль, назначенную ей Квентиномъ. Она выкупила арфу Дженни -- воспоминаніе о дняхъ золотыхъ сновъ. Теодоръ, который выказалъ самую нѣжную преданность Дженни, привезъ ей вѣтку ея дерева и посадилъ въ цвѣточный горшокъ, гдѣ она скоро засохла и почернѣла. Квентинъ купилъ на аукціонѣ ея маленькій книжной шкапъ и прислалъ съ своей карточкой. Тайронъ скупилъ всѣ ея книги и прислалъ безъ карточки или записки, которая бы указала, отъ кого онѣ присланы.
   -- Какъ всѣ добры ко мнѣ, говорила Дженни.-- И мистеръ Квентинъ, который меня едва знаетъ, и вы, и мистеръ Тайронъ. Онъ прислалъ мнѣ книги.
   -- Почему же вы знаете, что это онъ, дитя?
   -- Потому что я увѣрена, что онъ одинъ могъ такъ сдѣлать.
   Мистрисъ Лорнъ подавила досаду и сказала:
   -- Бѣдный мистеръ Тайронъ! разумѣется, это онъ. Стоитъ ему услышать о чьемъ-нибудь несчастіи, онъ сейчасъ поможетъ, хоть средства его очень ограниченны теперь. Странно только, что онъ мнѣ не сказалъ ничего. Я съ нимъ часто говорила о вашемъ положеніи.
   -- Вы давно знаете мистера Тайрона? спросила Дженни.
   -- О, да. Между нами давнишняя дружба. Я очень цѣню его, несмотря на его недостатки. Онъ легкомысленъ, избалованъ женщинами; но мы, женщины, не создаемъ себѣ идеаловъ, мы знаемъ мужчинъ и не требуемъ невозможнаго. Вы знаете, что онъ не можетъ жениться. Если онъ женится ранѣе сорока лѣтъ, онъ лишится богатаго наслѣдства. Вы не знали этого? Отецъ вашъ, вѣроятно, не говорилъ вамъ. Мужчины не говорятъ съ молодыми дѣвушками о дѣлахъ. Онъ завѣдывалъ послѣднее время дѣлами мистера Тайрона.
   -- Да, отвѣчала Дженни слабымъ голосомъ.
   -- Разумѣется, мистеръ Тайронъ могъ бы жениться на богатой, но онъ слишкомъ гордъ для этого.-- И мистрисъ Лорнъ громко вздохнула.-- Да, онъ хочетъ потратить лучшіе годы жизни, блестящіе таланты въ борьбѣ съ бѣдностью, вмѣсто того, чтобы открыть себѣ каррьеру, гдѣ онъ составитъ себѣ громкое имя, принявъ состояніе изъ рукъ любящей его женщины... Кто можетъ не удивляться ему за это... Даже я... я благодарю Бога, что въ нашъ продажный вѣкъ встрѣчаются такіе люди. Онъ отказался отъ моего дружескаго предложенія и пошелъ къ вульгарнымъ ростовщикамъ. Большое счастье, что онъ напалъ на честнаго человѣка, какъ вашъ отецъ.
   Щеки Дженни вспыхнули.
   -- Но все это не должно интересовать васъ, дитя мое. Простите, что я говорю съ вами такъ откровенно, но я не привыкла встрѣчать сочувствіе и преданность отъ женщинъ. Моя судьба, Дженни, была такъ странна, и я много страдала. И мистрисъ Лорнъ начала длинное повѣствованіе о собственной жизни, въ которомъ она выставила себя идеальнѣйшей изъ идеальныхъ героинь.
   Дженни ушла въ свою комнату. Каждое слово мистрисъ Лорнъ жгучей каплей упадало на ея сердце. Она была для Тайрона предметомъ жалости, какъ дочь ростовщика, который честно устроивалъ его дѣла, какъ бѣдная сирота. Она сидѣла печально, опустивъ голову. Теодоръ подошелъ къ ней и, посмотрѣвъ нѣсколько минутъ молча, взялъ ее за руку и сказалъ:
   -- О, Дженни, я все сдѣлаю, чтобы вы не смотрѣли такъ печально.
   Тронутая искренностью и задушевностью голоса мальчика, Дженни обвила руками его шею и поцѣловала его. Она не замѣтила, какимъ яркимъ румянцемъ вспыхнули щеки мальчика.
   Дженни подошла къ окну и долго смотрѣла на деревья парка. Ей показалось, что она различала вдали очертанія сёррейскихъ холмовъ, за которыми скрывался ея родной домъ, и ей страстно хотѣлось быть унесенной далеко, чтобы между ею и Лондономъ легли моря и горы, и, забывъ обо всемъ, начать новую жизнь.
   

VI.

   Тайронъ, получивъ отъ судьбы контрактъ на новую жизнь, вернулся въ Англію присутствовать на двухъ похоронахъ: мистера Эспара и своего родственника, Мориса Тайрона, который, по желанію жены, былъ похороненъ на католическомъ кладбищѣ. Онъ былъ воспитанъ въ католической религіи; старый Тайронъ обрекъ его священству, и отправилъ въ Англію въ коллегію іезуитовъ. Студентомъ онъ встрѣтилъ молодую дѣвушку хорошей фамиліи, красавицу; влюбился и отрекся отъ католицизма и своихъ обѣтовъ. Семьи жениха и невѣсты отказались отъ нихъ. Бракъ ихъ далъ имъ нѣсколько мѣсяцевъ упоенія страсти и долгіе годы борьбы съ бѣдностью, освященною преданной, самоотверженной любовью, которая обращалась для нихъ въ мучительное страданіе другъ за друга. Жена его, считая себя причиной его измѣны своей вѣрѣ, видѣла какое-то искупленіе въ томъ, что похоронила его на кладбищѣ, принадлежавшемъ религіи, отъ которой онъ отрекся.
   Тайронъ отыскалъ Дженни. Не отдавая себѣ отчета въ своемъ чувствѣ, онъ былъ недоволенъ, узнавъ, что она живетъ у мистрисъ Лорнъ. Когда слуга подалъ Дженни его карточку, она была подъ вліяніемъ только. что слышанныхъ ею словъ мистрисъ Лорнъ и хотѣла отказать; но раздумавъ, что не имѣетъ права отталкивать участіе, сказала, что сейчасъ выйдетъ. Оправившись и скрывъ слѣды слезъ, она вышла къ Тайрону. Въ рукахъ его былъ букетъ цвѣтовъ. Онъ пошелъ къ ней на встрѣчу и взглядъ его симпатичныхъ сѣровато-голубыхъ глазъ согрѣлъ ее, какъ лучъ солнца.
   -- Я давно не видалъ васъ. Это цвѣты изъ Сёррея, изъ вашего сада.
   Она взяла ихъ и не могла сказать ни слова. Тайронъ сѣлъ возлѣ нея. Онъ не говорилъ ни слова обычныхъ избитыхъ утѣшеній. Дженни закрыла платкомъ лицо и рыдала.
   -- Мнѣ стыдно, что я даю волю своимъ чувствамъ, мистеръ Тайронъ. Я рада васъ видѣть.
   -- Я бы давно пришелъ къ вамъ, Дженни, но я боялся потревожить васъ. У меня теперь будетъ дѣло.
   Тонъ голоса его поразилъ Дженни.
   -- Да, продолжалъ онъ, отвѣчая на ея взглядъ серьёзной улыбкой: -- я хочу искупить жизнь, потраченную въ безуміи. Я не буду болѣе празднымъ зрителемъ жизни.
   -- И я также, сказала Дженни просто и искренно.
   -- Я зналъ это, и вотъ почему я пришелъ къ вамъ. Я не о себѣ хотѣлъ говорить, но о васъ. Что вы думаете дѣлать, Дженни?
   -- Я не знаю. Я такъ мало знаю свѣтъ. Что вы мнѣ посовѣтуете?
   -- Мнѣ совѣтывать!-- и онъ поднялъ брови.-- Одно, что я могу вамъ посовѣтывать -- не оставаться долго здѣсь.
   -- О, я не хочу быть долго въ тягость мистрисъ Лорнъ.
   -- Не въ томъ дѣло, Дженни. Мистрисъ Лорнъ полна великодушныхъ порывовъ и ей ничего не стоитъ оказать вамъ гостепріимство. Но я скажу вамъ откровенно: мистрисъ Лорнъ умная женщина, съ блестящими талантами, но атмосфера здѣсь не годится для васъ: она слишкомъ свѣтская, пошлая и раздушенная. Вы не сердитесь на меня?
   -- Сердиться за дружбу?
   -- Это не дружба, Дженни. Знаете ли, почему я такъ говорю съ вами, знаете ли, почему я съ первой минуты, какъ увидѣлъ васъ, чувствую себя неотразимо увлеченнымъ вами? Знаете ли, почему я вижу въ васъ все лучшее, все чистое, что есть въ женщинахъ?
   Онъ говорилъ со всѣмъ увлеченіемъ страсти. Дженни задрожала невольно.
   -- Я скажу вамъ почему, докончилъ онъ, вставъ и опершись на спинку стула ея, такъ что она могла слышать слова его, но не могла видѣть его лицо.-- Потому что я люблю васъ, Дженни.
   -- О, мистеръ Тайронъ! Дженни вскочила и смотрѣла на него въ удивленіи, граничившимъ съ ужасомъ.
   Онъ тихо положилъ ей руку на плечо.
   -- Я боролся съ своею любовью, Дженни, и боролся ради васъ. Моя любовь ничего не принесетъ вамъ; и отчасти,-- я долженъ покаяться передъ вами,-- изъ низкихъ трусливыхъ побужденій. Но я не могъ побѣдить себя. Я люблю васъ, Дженни. Что вы скажете мнѣ?
   -- Что мнѣ сказать? Это такъ поразило меня. Я не думала объ этомъ. Въ вашихъ словахъ и счастье мое и горе.
   -- Такъ вы любите меня? И онъ взялъ ея руку.
   -- О, мистеръ Тайронъ! Какъ мало счастья отъ того, что вы сказали!
   -- Отчего же мало? Отъ того-ли, что я бѣденъ, жалкая партія, по мнѣнію свѣта? Но вы не то хотѣли сказать, Дженни.
   -- О, нѣтъ! о, нѣтъ!
   -- Такъ почему же, если вы меня любите, вы не хотите быть моей женой? Если вы меня любите,-- вы моя жена! И онъ обнялъ ее, притянулъ къ себѣ и, поднявъ лицо ея, поцѣловалъ въ губы. Румянецъ залилъ ея щеки и она задрожала отъ страннаго, новаго счастія, смѣшаннаго со стыдомъ и ужасомъ.
   Вся рѣшимость ея пропала съ этимъ поцѣлуемъ. Она знала, что съ этой минуты они связаны на всю жизнь. Она тихо высвободилась изъ его объятій и сѣла поодаль отъ него, закрывъ руками лицо. Ее мучило не опасеніе отдать свою жизнь раззорившемуся моту, человѣку, оглашенному развратникомъ, отъ котораго ее предостерегали друзья; что бы ни говорили они, она вѣрила ему беззавѣтно. Какая женщина любила и не вѣрила беззавѣтно! Тайронъ замѣтилъ ея ужасъ.
   -- Вы не боитесь меня, Дженни? спросилъ онъ тихо.
   -- О, нѣтъ, нѣтъ! Я объ васъ думаю. Развѣ я пара вамъ! У меня нѣтъ ни ума, ни знанія. Не такая жена нужна вамъ. Въ. чемъ могу я помочь вамъ?
   -- Дженни, вы нужны мнѣ; съ вами связаны лучшіе мои помыслы, чувства, мое рѣшеніе стать инымъ человѣкомъ.
   Онъ снова привлекъ ее къ себѣ. Дженни тихо отвела его руку.
   -- Дайте мнѣ подумать до завтра, сказала она умоляющимъ голосомъ.-- Мнѣ нужно подумать. Мнѣ не у кого просить совѣта, кромѣ меня самой.
   -- Хорошо, Дженни. Можетъ быть, съ моей стороны нечестно вырвать у васъ слово въ минуту увлеченія. Я бы настаивалъ, еслибы звалъ васъ раздѣлить богатство, блестящее положеніе. Но я предупреждаю васъ, ваша жизнь будетъ жизнью самоотреченія и жертвъ.
   -- О, не говорите объ этомъ, Тайронъ. Это не будетъ ни самоотреченіемъ, ни жертвой.
   -- Я думаю, Дженни,-- и твердая увѣренность зазвучала въ его голосѣ и наполнила сердце ея надеждой и гордостью: -- что я подалъ вамъ руку не на безплодную жизнь.
   -- Вы забыли, сказала она: -- что вы дорого заплатите, если женитесь такъ рано.
   -- Кто сказалъ вамъ объ этомъ? быстро спросилъ Тайронъ.-- Неужели вы хотите, Дженни, чтобы я сталъ рабомъ изъ-за наслѣдства, которое съумасшедшій старикъ обѣщалъ мнѣ, погубивъ родного сына. И такъ, до завтра, Дженни?
   -- До завтра. Я буду думать и думать... О, я кажусь вамъ холодной, перебила себя Дженни въ волненіи.-- Вы подумаете, что я боюсь, что я не цѣню васъ. О, не думайте этого... но я боюсь... не такая жена нужна вамъ... Я за васъ боюсь, мистеръ Тайронъ. И если я откажу... вы простите мнѣ.
   -- Я не боюсь этого, отвѣчалъ онъ, цѣлуя ея руку.-- Отдайтесь мнѣ и мы будемъ счастливы. До завтра!
   Разставшись съ Дженни, Тайронъ медленно пошелъ къ палатѣ общинъ. Сессіи приходили къ концу и онъ невольно подумалъ, что ему, быть можетъ, не много придется видѣть парламентской жизни. Жертва эта не была тяжела для его честолюбія; передъ рѣшеніемъ начать новую жизнь замерли всѣ мелкія побужденія; но до сихъ поръ мѣсто его въ парламентѣ было средствомъ для его цѣлей. Теперь передъ нимъ всталъ вопросъ, что ему дѣлать безъ состоянія, безъ мѣста въ парламентѣ? Еслибы дѣло шло только о томъ, чтобы пробить себѣ каррьеру для Дженни, онъ бы не задумался ни на минуту уѣхать съ нею въ Австралію или въ лѣса Америки.
   Когда Тайронъ вошелъ въ парламентъ, его охватило чувство невольнаго сожалѣнія. Онъ любилъ волненіе борьбы партій, которая ежедневно возобновлялась; любилъ побѣду, вырвавъ которую у противниковъ, на другой же день приходилось снова вырывать. Онъ любилъ парламентъ за то поле для способностей его, которое онъ открывалъ, за жизненность тѣхъ вопросовъ, ради которыхъ ему приходилось бороться. Онъ любилъ все это со всѣмъ пыломъ молодости, той молодости, когда онъ впервые съ головой окунулся въ парламентскую жизнь. Тогда онъ любилъ переходить изъ парламента въ свой клубъ и проводить тамъ часа два-три въ предварительныхъ разговорахъ о текущихъ вопросахъ; ѣхать на политическій обѣдъ къ кому нибудь изъ вождей партіи, заглянуть въ двѣ-три гостиныя, чтобы прислушаться къ общественнымъ толкамъ, потомъ вернуться въ парламентъ, слушать рѣчи великихъ людей парламента, принимать участіе въ голосованіи, снова ѣхать въ клубъ агитировать о вопросѣ, стоящемъ на очереди, и поздно ночью, вернувшись домой, читать и писать до разсвѣта; изрѣдка эта работа смѣнялась чтеніемъ какого нибудь романа. Его желѣзное здоровье выносило такую лихорадочную дѣятельность; темпераменту его нужно было постоянное движеніе и возбужденіе. Онъ чувствовалъ себя, какъ нельзя лучше, когда у него было двадцать дѣлъ на рукахъ. Сверхъ того, роль вождя Ирландіи придавала еще большій интересъ его увлеченію ролью парламентскаго дѣятеля. Его самолюбію льстило то, что на него указывали, какъ на замѣчательнаго человѣка, что консервативныя газеты нападали на него, какъ на врага общественнаго спокойствія, на геній разрушенія. Не смотря на эту слабость, онъ былъ горячо преданъ дѣлу Ирландіи. Но съ годами увлеченіе прошло; онъ пресытился оваціями, приглядѣлся къ парламентской механикѣ; дѣло Ирландіи стало казаться ему слишкомъ исключительнымъ, одностороннимъ, отжившимъ свой вѣкъ; хотя воспоминаніе о ней было дорого ему, передъ нимъ сталъ носиться другой, болѣе широкій и жизненный идеалъ. Парламентская механика оказалась въ этомъ смыслѣ очень бѣднымъ средствомъ, но тѣмъ не менѣе бросить, разстаться съ этимъ прошлымъ было жаль.
   Ему стало на мгновеніе жаль парламента съ другой стороны. Онъ подумалъ, какъ Дженни въ дамской галлереѣ слушала бы его съ радостной гордостью, и онъ обмѣнивался бы съ ней взглядомъ, улыбкой, и вдохновлялся бы ею, чтобы съ новой силой защищать права народа, и справедливости. Потомъ онъ невольно подумалъ о трудной жизни, которая ждала ее, которая могла затмить всѣхъ красавицъ Бельгравіи и предмѣстья Сентъ-Опоре; подумалъ о томъ, какъ онъ бы повезъ ее въ Ирландію, гдѣ народъ боготворитъ молодость и красоту, и гдѣ имя Тайрона было бы идеаломъ для Дженни.
   Онъ могъ бы добыть все это для нея. Многія не офиціальныя лица, пользовавшіяся довѣренностью правительства, не разъ очень осторожно пытались вызвать его расположеніе. Какъ онъ ни возставалъ энергически противъ правительства, какъ рѣзко ни преслѣдовали его министерскіе органы, правительство признало, что онъ оказалъ ему услугу, возставая противъ замысловъ феніевъ и другихъ еще болѣе отчаянныхъ плановъ своихъ соотечественниковъ. Тайрону дали понять, что правительство очень охотно доказало бы ему благодарность за его услуги; въ тоже время, хотя ему и не дали понять, но смыслъ предложенія былъ все равно ясенъ, что правительство будетъ очень радо купить его и такимъ образомъ убрать его съ дороги. Разумѣется, ни одно изъ офиціальныхъ правительственныхъ лицъ не намекнуло Тайрону ничего подобнаго. Вещи такого рода не обдѣлываются такимъ грубымъ и неуклюжимъ образомъ, ставящимъ обѣ стороны въ равно неловкое положеніе. Нѣтъ. Короткій пріятель перваго министра, постоянно сидѣвшій на задней скамьѣ въ парламентѣ, почти никогда не принимавшій участія въ преніяхъ и вообще имѣвшій репутацію человѣка безъ опредѣленныхъ политическихъ мнѣній, взялъ въ одинъ вечеръ Тайрона подъ руку, и пошелъ съ нимъ по Паль-Малю и Сентъ-Джемской улицѣ, и въ разговорѣ небрежно сдѣлалъ ему два-три, повидимому, незначащихъ вопроса. Но Тайронъ понялъ все какъ нельзя лучше и зналъ, что стоитъ только дать удовлетворительный отвѣтъ, и ему предложатъ какое нибудь видное и выгодное мѣсто. Есть множество разныхъ комиссій, которыя даютъ возможность жить въ Лондонѣ людямъ, для которыхъ Лондонъ составляетъ необходимое условіе жизни. Съ тысячью двумя стами или полутора тысячью фунтовъ человѣкъ имѣетъ совершенно обезпеченное положеніе въ Лондонѣ и всѣ гостиныя открыты для него и его жены. Между вѣрными полутора тысячью фунтовъ и тремя стами, представлявшими остатки состоянія, на которые Тайронъ могъ разсчитывать, разница была велика. Тайронъ, однакожъ, не далъ ожидаемаго отвѣта. Онъ рѣшился, что бы ни ждало его, не продавать своей независимости.
   Тѣмъ не менѣе, непріятные слухи проникли въ газеты. Была вечерняя либеральная газета, постоянно осмѣивавшая либеральныхъ министровъ и мѣры ихъ, и вотъ въ ней появилась ѣдкая и небольшая статья, намекавшая, что ходятъ слухи, будто правительство намѣрено предложить мѣсто губернатора колоній мистеру Тайрону, джентльмену, который, какъ говорятъ, пользуется полнымъ довѣріемъ феніевъ. Когда Тайронъ вошелъ въ переднюю парламента, пріятель его капитанъ Кэдсби спросилъ его, видѣлъ ли онъ газету и подалъ ему листокъ. Тайронъ казался очень раздосадованнымъ.
   Въ этотъ вечеръ онъ сдѣлалъ слѣдующую замѣтку на программѣ очередныхъ дѣлъ: "обратить вниманіе на арестъ и заключеніе въ тюрьму генерала Шаррета, француза по происхожденію и натурализованнаго гражданина Соединенныхъ Штатовъ Америки, спросить, было ли спрошено мнѣніе представителей короннаго суда о законности его ареста и тюремнаго заключенія, и потребовать явки бумагъ и корреспонденціи его по этому предмету". Тайронъ сильно желалъ сдѣлать что нибудь для генерала Шаррета и былъ искренно убѣжденъ, что самое лучшее, что правительство можетъ сдѣлать, это отпустить Шаррета. Феніанская паника достигла тогда своей высшей степени; арестъ Шаррета возбудилъ общее вниманіе и придалъ феніанскому заговору страшную печать страшной дѣйствительности. Генералъ Шарретъ не былъ неумѣлый ирландскій мужикъ, съ ржавымъ ружьемъ затѣвающій возстаніе. Онъ командывалъ не на одной баррикадѣ, и рѣзкій голосъ его кричалъ слова команды не на одномъ полѣ битвы. Имя Шаррета говорило о сраженіяхъ и крови. Имя это было давно знакомо англійской публикѣ и участіе его придавало совершенно другой видъ заговору феніевъ. Англичане очутились въ положеніи человѣка, который спѣша разогнать своихъ грызущихся собакъ, вдругъ видитъ между ними пантеру.
   Парламентъ находился въ возбужденномъ состояніи, когда Тайронъ всталъ. Видъ полныхъ скамей и серьезныхъ внимательныхъ лицъ воодушевилъ его и онъ говорилъ хорошо. Онъ не принадлежалъ къ числу первыхъ ораторовъ, но занималъ видное мѣсто между ораторами втораго разряда. Голосъ его былъ звученъ, движенія свободны. Онъ умѣлъ сказать двѣ, три блестящія и мѣткія остроты, которыя задѣвали глубоко, и когда онъ вполнѣ владѣлъ своимъ предметомъ, то могъ говорить превосходно, когда бывалъ возбужденъ. Тайронъ говорилъ сдержанно, но ни одно слово его не пропадало даромъ. Онъ доказывалъ, что Шарретъ не былъ англійскимъ подданнымъ и что единственнымъ поводомъ заподозрить его въ участіи въ феніанскомъ заговорѣ, были рѣчи, которыя онъ говорилъ въ Соединенныхъ Штатахъ. Тайронъ заключилъ, что такъ какъ теперь феніанскій заговоръ открытъ, то самымъ разумнымъ образомъ дѣйствія правительства будетъ великодушное снисхожденіе.
   Генеральный прокуроръ былъ вызванъ отвѣчать Тайрону, что онъ сдѣлалъ очень коротко и рѣзко. Арестъ былъ вполнѣ законенъ. Граждане чужой страны не имѣютъ права замышлять на британской почвѣ заговоры противъ британскаго правительства, какъ не имѣютъ этого права и британскіе подданные. Онъ завѣрялъ собраніе, что заговоръ далеко не такъ незначителенъ и безсиленъ, какимъ представлялъ его достопочтенный членъ, мистеръ Тайронъ Правительство знаетъ какъ нельзя лучше его значеніе и распространенность, а равно и большую часть участниковъ его и вождей. Въ заключеніе онъ выразилъ свое удивленіе, что достопочтенный членъ, мистеръ Тайронъ, могъ выказать такое незнаніе относительно настоящаго значенія и характера заговора. Это было намекомъ не въ бровь, а въ глазъ. Парламентъ понялъ его, благодаря газетной статьѣ, о которой было говорено выше, и отвѣтилъ громкими кликами на рѣчь прокурора.
   Одинъ изъ членовъ торіевъ, самой яркой синей и оранжевой окраски, рослый, тяжелый, сложенный по образу гиппопотама мущина, съ сморщеннымъ лицомъ, сѣдыми бакенбардами и хриплымъ, царапающимъ ухо голосомъ, всталъ и началъ говорить. Этотъ джентльменъ, какъ искренній ханжа и одинъ изъ самыхъ рьяныхъ болвановъ консерватизма, жестоко напалъ на Тайрона и обвинилъ его въ трескучихъ и грубыхъ выраженіяхъ въ союзѣ съ феніями и даже въ устройствѣ заговора. Не многіе члены парламента рѣшились бы высказать такое важное обвиненіе на основаніи такихъ незначительныхъ данныхъ, но тѣмъ не менѣе обвиненіе было встрѣчено громкими кликами.
   Тайронъ сохранилъ полнѣйшее хладнокровіе, и когда пришелъ его чередъ отвѣчать, онъ просто заявилъ, что онъ не только не принималъ участія въ замыслахъ феніевъ и не одобрялъ ихъ, но употреблялъ всѣ усилія, чтобы убѣдить своихъ соотечественниковъ не рисковать своею жизнью и не нарушать мира страны движеніемъ, которое -- здѣсь Тайронъ остановился и обдуманно, медленно и отчетливо произнесъ слова:-- которое такъ совершенно безнадежно.
   Громкіе и гнѣвные взрывы криковъ раздались съ разныхъ сторонъ собранія въ отвѣтъ на эти слова. Большинство членовъ ожидало совершенно другаго, ожидало безпощаднаго осужденія принциповъ феніанизма, какъ измѣнническихъ и позорныхъ. Многіе члены любили Тайрона, жалѣли, что онъ находился подъ подозрѣніемъ и рады бы были услышать отъ него искреннее заявленіе противъ цѣлей возмущенія и заговора. Слова, сказанныя имъ, обманули ихъ ожиданія и раздражили ихъ; въ особенности то удареніе, съ какимъ они были произнесены и которое заключало въ себѣ намекъ, что возмущеніе встрѣтило бы полное сочувствіе Тайрона, если бы была хоть какая нибудь тѣнь успѣха. И члены парламента продолжали кричать противъ Тайрона, который, сказавъ все, что хотѣлъ сказать, сѣлъ съ видомъ полнѣйшаго самообладанія.
   Если сказать правду, самообладаніе было только наружное, внутри же кипѣло раздраженіе. Одинъ изъ вождей партіи правительства всталъ и мягкимъ, примирительнымъ тономъ выразилъ свое сожалѣніе, что достопочтенный членъ случайно употребилъ выраженіе, которое дало парламенту такое понятіе, какого достопочтенный членъ никогда бы не желалъ дать. Министръ высказался противъ освобожденія Шаррета, но намекнулъ, что хотя и противно парламентскому порядку допустить Тайрона говорить во второй разъ, но онъ увѣренъ, что присутствующіе члены будутъ очень довольны выслушать нѣсколько словъ объясненія. Собраніе отвѣтило криками одобренія.
   Но Тайронъ не сказалъ ни слова. Онъ только дотронулся до шляпы, въ отвѣтъ на любезность министра, и продолжалъ сидѣть нахмурясь. Собраніе снова заревѣло и зазвенѣлъ колокольчикъ, призывавшій къ подачѣ голосовъ. Голосовали. Предложеніе Тайрона было отвергнуто громаднымъ большинствомъ и Тайронъ вышелъ изъ палаты, чувствуя себя отверженнымъ и зная, что политическая каррьера закрылась для него навсегда.
   Онъ избѣгалъ встрѣчи съ знакомыми членами. Онъ видѣлъ серьёзныхъ и пожилыхъ членовъ, которые спѣшили къ нему, съ совѣтами и замѣчаніями, но онъ упорно, съ безпечнымъ и разсѣяннымъ видомъ, смотрѣлъ въ сторону, проходя мимо нихъ.
   Есть очень обыкновенный и извѣстный типъ членовъ парламента, который отличается убѣжденіемъ, что цѣль каждаго человѣка, попавшаго въ парламентъ,-- это получить или мѣсто съ хорошимъ окладомъ, или кресло въ кабинетѣ министровъ, или перство. Члены этого типа обсуждаютъ каждый случай и поступокъ каждаго члена исключительно по отношенію къ этимъ великимъ цѣлямъ. Они вообще пріятные и добрые малые и вполнѣ честные люди въ своихъ частныхъ дѣлахъ, но такъ долго жили парламентской жизнью, что она не можетъ уже имѣть для нихъ ни малѣйшаго романическаго очарованія. Нечему тутъ удивляться. Члены парламента, сохранившіе эксцентричную вѣру въ святыню долга представителя страны, могутъ, въ какое угодно время, всѣ до одного умѣститься въ одной каретѣ, возвращаясь изъ засѣданій; но, въ концѣ-концовъ, эти немногіе члены будутъ управлять и парламентомъ, и страной. Люди обыденнаго уровня и житейской пошлости, повидимому, устроиваютъ все по своему, но романтики и эксцентрики двигаютъ міръ.
   Кучка людей обыденнаго уровня и житейской пошлости остановилась у бокового входа въ Уэстминстеръ-Галлѣ.
   -- Какимъ отпѣтымъ дуракомъ выставилъ себя сегодня Тайронъ, сказалъ мистеръ Шэверсъ М. П.-- Теперь правительство не можетъ ничего сдѣлать для него. А ему приходится чертовски плохо. Не могу понять, чѣмъ онъ живетъ?
   -- О, Тайронъ не дурно устроилъ себя, отвѣчалъ мистеръ Уинтеръ М. П.-- Онъ женится на американкѣ съ мѣшками золота и совсѣмъ оставляетъ политику. Эти красивые молодцы ирландцы всегда женятся на богатыхъ.
   -- Да, такъ вотъ что! Я такъ и думалъ, что онъ не можетъ же быть такимъ дуракомъ, чтобы отказаться отъ своего послѣдняго шанса. Правительство несомнѣнно сдѣлало бы что-нибудь для него, еслибы не сегодняшняя исторія.
   -- Вся сегодняшняя исторія не болѣе, какъ комедія. Все это было съиграно, чтобы понравиться американкѣ. Она была въ дамской галлереѣ. Я видѣлъ ее. Она воображаетъ, что республиканская и феніанская болтовня и тому подобная дичь великолѣпная вещь. Тайронъ отлично знаетъ, что дѣлаетъ, я говорю вамъ.
   Великій министръ прошелъ мимо говорившихъ. То былъ пожилой человѣкъ съ изрѣзаннымъ глубокими морщинами блѣднымъ лицомъ и темно-карими глазами, сверкавшими, какъ глаза оленя. Министръ разговаривалъ съ другимъ и тоже о Тайронѣ.
   -- Я жалѣю, что онъ вышелъ изъ себя, говорилъ министръ.-- Я убѣжденъ, что вслѣдствіе этого, онъ сказалъ болѣе, нежели хотѣлъ. Онъ нравится мнѣ. Въ немъ и характеръ, и умъ, и я вѣрю въ него. Я не знаю человѣка, который бы могъ лучше служить намъ въ Ирландіи, если только онъ довѣрится намъ. Только такой человѣкъ спасетъ Ирландію отъ феніевъ.
   -- Но онъ самъ въ сношеніяхъ съ феніями.
   -- Вздоръ. Развѣ вы не слышали, какъ онъ самъ говорилъ, что нѣтъ. Ему можно вѣрить.
   

VII.

   Для Дженни настала "настоящая" жизнь. Жизнь эта пришла для нея, какъ и для большей части изъ насъ, и въ оцѣпенѣніи горя, и въ упоеніи радости. Она не могла опомниться, что лишилась отца и въ тоже время пріобрѣла любимаго и любящаго человѣка. Для нея настала роковая минута въ жизни женщины, когда вся будущность ея зависитъ отъ да или нѣтъ. У нея не было живой души въ мірѣ, къ кому бы она могла обратиться за совѣтомъ или помощью. Такой кризисъ или вырабатываетъ характеръ, или лишаетъ его.
   Дженни сдѣлала въ умѣ своемъ смотръ родственницъ, совѣта которыхъ, по кодексу поведенія благовоспитанныхъ дѣвицъ, она должна была спросить. Алиса посовѣтывала бы ей немедля отказать мистеру Тайрону, потому что отецъ не довѣрялъ ему, а тетушка Люси настаивала бы, чтобы она дала немедленно свое согласіе, потому что Тайронъ былъ человѣкъ съ именемъ и положеніемъ въ обществѣ.
   "Я должна идти своей дорогою", сказала себѣ Дженни. "Мнѣ кажется, я чувствую то, что долженъ чувствовать молодой король, то есть бояться своего новаго положенія и гордиться имъ". И Дженни гордилась. Она была въ опьяненіи счастья; но счастье это отравляла мысль, что она можетъ стать между Тайрономъ и его цѣлью, что она будетъ ему въ тягость. "Что если я въ его жизни только побочный эпизодъ?"
   Наконецъ, она нашла совѣтъ въ своемъ сердцѣ и написала Тайрону письмо, которое она, краснѣя, опустила въ почтовый ящикъ. Она написала:
   "Мой дорогой мистеръ Тайронъ. Я все обдумала и знаю только, что я люблю васъ и любила съ перваго же дня, когда васъ увидѣла. Болѣе говорить нечего. Я только думаю, что мы можемъ оставаться вѣрны другъ другу и пусть никто о томъ не знаетъ, кромѣ насъ самихъ. Такимъ образомъ, я не стану вамъ помѣхой на вашемъ пути, пока вы не устроите свои дѣла. Я же буду стараться сдѣлаться достойною васъ и счастья начать съ вами новую жизнь труда и свободы, о которой вы говорили. Вы мой герой и я люблю васъ. Ваша навсегда,

Дженни Эспаръ.

   Тайрону не легко было видѣть Дженни одну, и онъ не хотѣлъ подвергнуть ее какимъ нибудь замѣчаніямъ со стороны мистриссъ Лорнъ. Изрѣдка ему удавалось обмѣниваться съ нею немногими словами и два утра сряду любящіе гуляли вмѣстѣ въ Гайдъ-Паркѣ въ тѣ ранніе часы, когда аллеи его пустынны. Тайронъ говорилъ а Дженни слушала съ восторгомъ. Онъ съ наслажденіемъ открывалъ Дженни всю свою душу, свои планы, надежды и предпріятія. То было первое, свѣжее и вѣчно живое наслажденіе, которое дала ему женщина.
   Онъ былъ полонъ надеждъ и увѣренности въ себѣ. Онъ собирался уѣхать не надолго въ Ирландію, увидѣть своими глазами, что еще можно сдѣлать для поправленія своихъ дѣлъ. Онъ еще не рѣшилъ на счетъ своей карьеры; немедленно-ли отказаться отъ парламента, и поступить въ адвокаты, или поселиться въ Ирландіи и жить тамъ бѣднымъ землевладѣльцемъ. Дженни должна была имѣть голосъ въ этомъ рѣшеніи. Но это рѣшеніе было только о кускѣ хлѣба. Во всемъ другомъ, Дженни, еслибы даже и была способна противиться, не имѣла бы никакого голоса. Она совершенно растерялась въ новыхъ отношеніяхъ, въ какія была поставлена, и признала себя неспособной рѣшать такіе практическіе вопросы. Ей казалось, что она изъ молодой дѣвушки превратилась въ богиню. То были счастливые часы для Дженни и она сказала Тайрону, что теперь золотые сны ея сбылись на яву.
   Разумные люди говорятъ, что женщина никогда, тѣмъ болѣе до свадьбы, не должна показывать любимому человѣку, какъ много она любитъ его. Они утверждаютъ, что она должна постоянно показывать ему въ перспективѣ, что ему остается получить отъ нея еще долю чувства. Дженни была очень неразумной молодой дѣвушкой, не имѣвшей ни малѣйшей опытности въ искусствѣ привлекать и удерживать обожателя, но еслибы даже разумные люди стали учить ее этому искусству, то она все-таки была-бы на столько неразумна, что отвергла бы ихъ съ презрѣніемъ. Глубина ея преданности, ея страстная вѣра даже испугали Тайрона; они налагали на него обязанность стоять всегда на извѣстной высотѣ, чтобы оказаться достойнымъ ихъ. Онъ сказалъ ей объ этомъ съ своей обычной прямотой.
   -- Дженни, вы ставите меня такъ высоко, и если когда либо обманетесь...
   -- Т-съ, ни слова объ этомъ, отвѣчала она умоляющимъ голосомъ.
   -- Любовь моя! Вы не знаете жизни!
   -- И зная ее, я бы все равно вѣрила въ васъ,-- вотъ вамъ моя рука! И она полушутливымъ, полусерьезнымъ движеніемъ сняла перчатку и положила руку въ руку Тайрона. Перчатка упала на землю. Тайронъ поднялъ ее.
   -- Могу я сохранить ее? спросилъ онъ.
   -- Сохраните, пока я не перестану вамъ вѣрить.
   Тайронъ сжалъ ея руку. Когда любящіе разстались, старый Карпентеръ вышелъ изъ боковой аллеи и встрѣтился съ ними, но они не замѣтили его.
   Дни проходили, и положеніе Дженни у мистриссъ Лорнъ становилось все непріятнѣе. Свѣтлый умъ ея начиналъ видѣть недостатки мистриссъ Лорнъ. При близкомъ знакомствѣ, мишура и лохмотья пурпура оказывались очень плохимъ средствомъ прикрыть мелкій эгоизмъ, ложь и тщеславіе. Когда мистриссъ Лорнъ не ожидала никого, она любила лежать въ постелѣ, а наша энергическая героиня ненавидѣла женщинъ способныхъ лежать цѣлую половину дня въ постелѣ. Мистриссъ Лорнъ посылала за Дженни и просила ее говорить съ нею; Дженни находила ее лежащей на вышитой подушкѣ, съ распущенными волосами и раздѣлявшей свое вниманіе между французскимъ романомъ и зеркаломъ, приспособленнымъ такъ, что она могла изучать свою фигуру и позу. Тонъ разговора мистриссъ Лорнъ всегда зависѣлъ отъ книги, которую она читала, а она не знала здороваго чтенія. Сегодня она была приторно сентиментальна, завтра полна разочарованія и мизантропіи и увѣряла, что не вѣритъ въ людей. Въ понедѣльникъ она до смерти надоѣдала Дженни мистицизмомъ и ханжествомъ, стремленіями къ небу, къ монастырю, къ искупленію легкомысленной жизни, а во вторникъ завѣряла съ самодовольствомъ, что по натурѣ презираетъ предразсудки. Иногда намекала, что извѣдала всѣ бездны порока, и что природа не имѣетъ для нея тайнъ, иногда поднимала себя на пьедесталъ добродѣтельнѣйшей и вѣрнѣйшей жены стараго Лорна и описывала героизмъ, котораго ей стоило сохраненіе добродѣтели.
   Теодоръ былъ для Дженни утѣшеніемъ. Онъ теперь оставался часто дома и не отходилъ отъ Дженни и матери. Въ мальчикѣ произошла замѣтная перемѣна. Онъ сталъ менѣе обезьянничать взрослаго, въ немъ замѣтно стало болѣе дѣтскаго и вмѣстѣ съ тѣмъ серьёзнаго. Онъ началъ рѣже толковать тономъ дѣльца о политикѣ и партіяхъ и сталъ съ наслажденіемъ читать произведенія лучшихъ поэтовъ и историковъ, съ увлеченіемъ декламируя лучшія мѣста и рѣчи, и монологи героевъ древняго и новаго міра. Въ немъ произошла и другая перемѣна, которую зоркій глазъ Дженни замѣтилъ съ сожалѣніемъ. Она не разъ ловила его взглядъ, останавливавшійся въ странномъ удивленіи, недоумѣніи и сомнѣніи на его красавицѣ мама. Онъ, казалось, хотѣлъ удостовѣриться въ "тождественности реальной мама настоящаго времени съ идеальной мама прошедшаго. Иногда его невольно передергивало, когда какая-нибудь не совсѣмъ красивая черта мама выказывалась слишкомъ неосторожно; были даже дни, когда онъ холодно принималъ ея ласки и именно это были тѣ дни, когда она воображала себя наиболѣе эффектной въ роли нѣжной матери. Искренность и простота Дженни очень невыгодно оттѣняли мишуру и лохмотья пурпура. Дженни глубоко привязалась къ мальчику и очень тревожилась яркимъ румянцемъ, вспыхивавшемъ на его щекахъ, считая это признакомъ чахоточнаго расположенія. Она баловала и нѣжила его какъ старшая сестра, видя, какъ съ каждымъ днемъ недостатки матери все болѣе и болѣе огорчали его.
   Теодоръ инстинктивно ненавидѣлъ полковника Квентина. Былъ и дѣтскій поводъ къ этому. Квентинъ, разъ совершивъ обрядъ пожатія руки, постоянно дѣлалъ видъ, что не замѣчаетъ существованія Теодора. Чувство достоинства мальчика возмущалось, онъ дѣлалъ дерзости Квентину, но тотъ продолжалъ не замѣчать его. Но былъ поводъ и поглубже, чуткій дѣтскій инстинктъ, который всегда отворачивается отъ недобрыхъ людей. Дженни заступалась за Квентина. Разговоръ съ нимъ былъ для нея отдыхомъ отъ манерной болтовни мистриссъ Лорнъ. Онъ многое зналъ и видѣлъ, и говорилъ съ Дженни совершенно иначе, нежели съ мистриссъ Лорнъ. Разговаривая съ первой, онъ будто хотѣлъ сказать: "Я нахожу въ васъ ясный и здоровый умъ, съ которымъ мущина можетъ обмѣниваться серьезными мыслями". Это было лестно даже для дѣвушки, чистой отъ всякаго кокетства или тщеславія. Онъ вносилъ въ изнѣженную раздушенную атмосферу умственный интересъ, какъ струю свѣжаго воздуха, и она ждала его прихода съ удовольствіемъ.
   Дженни благодарила его за выкупленный шкафъ.
   -- О, за эту бездѣлицу! Я прислалъ ее, какъ присылаетъ другъ вещь, потерянную другимъ. Я не дамскій кавалеръ, миссъ Эспаръ,
   -- Я ненавижу дамскихъ кавалеровъ, сказала Дженни.
   -- Я никогда не умѣлъ говорить комплиментовъ, и признаюсь въ этомъ только вамъ, потому что и вы ихъ не любите.
   -- Но и это комплиментъ, засмѣялась Дженни.
   -- Можетъ быть. Но я не хотѣлъ сказать его, и потому извиняюсь. Я долженъ ненавидѣть женщинъ, потому что одна измѣнила мнѣ.
   -- Право? Я никогда бы не подумала, что...
   -- Что нашлась-бы женщина, которая рѣшилась измѣнять такому очаровательному...
   -- Нѣтъ, наивно отвѣчала Дженни.-- Я не то хотѣла сказать,
   -- Что я способенъ къ нѣжнымъ чувствамъ? Но я былъ способенъ и они были безжалостно осмѣяны. И Квентинъ разсказалъ Дженни, какъ измѣнила ему Селина за деньги стараго Лорна, въ то время, когда онъ, какъ военноплѣнный южанъ, былъ брошенъ въ тюрьму Лобби въ Ричмондѣ.
   Это ловкое признаніе подвинуло впередъ отношенія Квентина къ Дженни. Она стала относиться къ нему съ искренней дружбой и съ участіемъ сестры. Присутствіе его стало необходимо для Дженни, какъ избавленіе отъ намековъ и откровенностей мистриссъ Лорнъ, постоянно намекавшей, что Тайронъ влюбленъ въ нее, и что только ея богатство стоитъ между ними. Отношенія ихъ становились все натянутѣе и кончились разрывомъ. Въ одинъ день мистриссъ Лорнъ уѣзжала на обѣдъ, и на нее нашелъ припадокъ мизантропіи.
   -- Не знаю зачѣмъ я ѣзжу туда! Какое удовольствіе могу я найти въ этой пустотѣ! повторяла она. Хозяйка ненавидитъ меня, потому что я кокетничала съ ея мужемъ, объ чемъ я, разумѣется, никогда и не думала.
   -- О я увѣрена! сказала Дженни горячо.
   -- Конечно, нѣтъ. Развѣ только чуть-чуть, чтобыподразнить ее и заставить ревновать. Я еще въ пансіонѣ любила заставлять женщинъ ревновать. Онѣ нервничаютъ и становятся смѣшны. Вы еще слишкомъ невинны для такого удовольствія. Но подождите, когда выѣдете въ свѣтъ. Придетъ и вашъ чередъ.
   -- Я бы лучше желала окривѣть или ослѣпнуть, нежели находить удовольствіе мучить другихъ, сказала Дженни.
   Мистриссъ Лорнъ повела плечами и съ удовольствіемъ оглядѣла ихъ.
   -- Молодыя дѣвушки всегда начинаютъ прекраснѣйшими намѣреніями, а кончаютъ тѣмъ-же, чѣмъ и мы грѣшныя. Но эта дѣвка можетъ быть совершенно спокойна; ея красивый и глупый супругъ не можетъ занимать меня. Всѣ мои мысли о немъ. Какъ вы думаете, дитя мое, у васъ зоркіе глазки, думаетъ ли онъ обо мнѣ?
   -- Право, мистриссъ Лорнъ, я не умѣю наблюдать, и не люблю говорить о такихъ вещахъ.
   -- Но вы не сердитесь на меня? Я знаю, что вы, не смотря на вашу чопорность, дѣлали глазки миртеру Тайрону.
   -- Мистриссъ Лорнъ, какъ можете вы... едва могла вымолвить Дженни.
   -- О дитя, объ этомъ не стоитъ говорить. Я и не думаю осуждать васъ. Онъ самъ сказалъ мнѣ обо всемъ.
   Дженни, блѣдная, и дрожа всѣмъ тѣломъ, не сводила глазъ съ мистриссъ Лорнъ, которая, избѣгая ея взгляда, смотрѣла на свои ножки и вертѣла кольцо, продолжая:
   -- Разумѣется. У него есть глаза, а мужчины самыя тщеславныя созданія въ мірѣ. Онъ сказалъ"паѣ, что вы влюблены въ него, но что при извѣстныхъ обстоятельствахъ, онъ на это не обратитъ вниманіе. Иначе, дитя мое, изъ этого вышла бы очень опасная игра для васъ. Вы такъ невинны, что не понимаете опасности.
   Дженни, не сводя глазъ, отвѣчала холодно: -- Вы ошибаетесь, мистриссъ Лорнъ, мистеръ Тайронъ неспособенъ солгать и сдѣлать низость.
   Мистриссъ Лорнъ плохо понимала ощущенія другихъ. Она подумала, что Дженни унижена, и продолжала съ циничной усмѣшечкой.
   -- Мое милое созданіе, вы не знаете мужчинъ; лучшіе изъ нихъ видятъ въ насъ игрушку, даже тогда, когда насъ любятъ. Я увѣрена, что мистеръ Тайронъ разсказывалъ въ своемъ клубѣ... что я влюблена въ него, но мнѣ это все равно; я только очень осторожна въ письмахъ къ нему, потому что мужчины любятъ показывать пріятелямъ письма, получаемыя ими отъ женщинъ.
   -- Я бы не вышла замужъ за человѣка, способнаго на такую низость, сказала спокойно Дженни, вставая.-- И если есть такіе дурные мужчины, то мистеръ Тайронъ не такой, и я знаю это. И взглянувъ прямо въ глаза мистриссъ Лорнъ, она спокойно вышла изъ комнаты.
   Дженни шла въ свою комнату, чтобы наплакаться въ волю, что не слишкомъ шло идеальной и романической героинѣ. Въ гостиной она встрѣтилъ мистера Квентина, который замѣтилъ ея разстроенный видъ и сказалъ:
   -- Она мучила васъ?
   -- О, не спрашивайте. Она была такъ добра ко мнѣ. Но я не могу оставаться долѣе здѣсь, мистеръ Квентинъ.
   -- Перестаньте, забудьте все. Женскія ссоры и тому подобныя дрязги недостойны васъ.
   -- Меня мучаетъ то, что я не могу уйти отсюда съ легкимъ сердцемъ. Она такъ много сдѣлала для меня. Я готова отдать свою правую руку, чтобы оказать ей какую-нибудь услугу.
   -- Я до сихъ поръ думалъ, что женщины готовы отдать правую руку только для того, чтобы сдѣлать другъ другу зло, усмѣхнулся Квентинъ: -- но если вы вѣрите мнѣ, то не уѣзжайте сегодня, и подождите день-другой. Вы вѣрите мнѣ? Моему искренному участію и дружбѣ?
   -- О, да!
   -- Въ такомъ случаѣ, можетъ быть, я найду средство. Впрочемъ, я не хочу задерживать васъ. Вы хотите быть одной. Одно слово:-- вы останетесь хоть до завтра.
   Она подала ему руку и поспѣшно ушла. Она едва обратила вниманіе на его слова, но участіе тронуло ее.
   Квентинъ, проводивъ ее глазами, подошелъ къ зеркалу надъ каминомъ и началъ разсматривать свое лицо, какъ разсматриваютъ люди принадлежащую имъ и нѣсколько попорченную картину. Шелестъ шолковаго шлейфа заставилъ его обернуться: передъ нимъ стояла мистриссъ Лорнъ.
   -- Вы оскорбили ее, сказалъ Квентинъ, вмѣсто всякаго привѣтствія.
   -- Кого?
   -- Вздоръ, вы очень хорошо знаете.
   -- Филиппъ, вы жестоки и несправедливы. Я дѣлала то, что вы сказали.
   -- Я не зналъ ее. Я думалъ, что она хорошенькая куколка, эгоистка, въ родѣ васъ, но она не такая.
   -- Филиппъ! сказала она тихимъ голосомъ и, подойдя къ нему, положила бѣлые пальчики свои на его руку.-- Филиппъ! неужели это правда? и что неутѣшный утѣшился? Она околдовала васъ?
   Квентинъ холодно и почти сурово взглянулъ на нее.
   -- Ни вы, ни я, Селина, не изъ тѣхъ людей, которые могутъ оцѣнить такую дѣвушку. Я невольно смущаюсь въ ея присутствіи. Вы, конечно, не смутитесь, я это знаю.
   -- Нѣтъ. Мы женщины не видимъ ангеловъ и богинь другъ въ другѣ. Было время, что вы и во мнѣ видѣли богиню.
   -- Да. Но тѣмъ не менѣе я видѣлъ всѣ ваши недостатки.
   -- Если есть въ мірѣ женщина, которой безпощадно выставляютъ на видъ ея недостатки и безуміе, то это я, сказала горько мистриссъ Лорнъ.
   -- Будьте добры къ ней, Селина.
   -- Боже мой, Филиппъ, чѣмъ же я могла оскорбить ее! Не могу же я въ ней видѣть божество! И мистриссъ Лорнъ повела ослѣпительными плечами, и взглянула въ зеркало.
   -- Васъ о томъ и не просятъ; но будьте добры къ ней, и она, можетъ быть, окажетъ вамъ услугу! можетъ быть, она вамъ уже оказала ее, сказалъ Квентинъ значительнымъ тономъ и медленно вышелъ изъ комнаты.
   -- Филиппъ влюбленъ въ нее. И что есть въ этой дѣвочкѣ, что всѣ мужчины сходятъ по ней съ ума! Да, онъ влюбленъ. Онъ теперь болѣе похожъ на прежняго Филиппа. Какъ часто я прежде такъ смотрѣла въ окно, когда онъ уѣзжалъ верхомъ! И она откинула занавѣсы у окна.-- Это напомнило мнѣ прежнее, прежнее, прежнее время. Она вздохнула. Проходя назадъ по комнатѣ, она взглянула въ зеркало и увидѣла блѣдное, увядшее лицо.
   -- Я не старѣю, сказала она.-- Я не могла состарѣться. Отчего-же я стала такою?
   Прощальныя слова Филиппа и тонъ ихъ внезапно припомнились ей.
   -- О, я понимаю все, сказала она.-- Онъ простилъ мнѣ, ради ея. Онъ отдастъ мнѣ назадъ письма и я буду свободна.
   

VIII.

   Тайронъ, полный энергіи и надеждъ, устраивалъ дѣла свои въ Ирландіи. Джоганна настояла, чтобы онъ взялъ отъ нея въ уплату стараго долга тысячу фунтовъ, которые онъ далъ ей для устройства квартиръ въ дни своего богатства. Дѣла Джоганны шли такъ хорошо, что онъ рѣшился принять уплату этихъ тысячи фунтовъ. Онъ устроилъ вдову своего родственника съ дочерью на своей квартирѣ на время своего отъѣзда въ Ирландію, а послѣ онъ надѣялся обезпечить ее. Все казалось ему теперь легко и удобоисполнимо. Онъ имѣлъ долгій и печальный разговоръ съ вдовою Мориса. Тайронъ сказалъ ей, что вскорѣ лишится права на наслѣдство, и обѣщалъ отыскать наслѣдника, которому должно было достаться состояніе стараго Тайрона. Онъ убѣжденъ, что ему легко будетъ уговорить этого наслѣдника раздѣлить состояніе съ внучкой стараго эксцентрика.
   Покончивъ съ мелкими дѣлами, Тайронъ уѣхалъ въ Ирландію. Онъ тамъ усидчиво занялся приведеніемъ въ извѣстность своего имѣнія и имѣлъ утѣшеніе узнать, что еслибы онъ ранѣе занялся этимъ, то можно бы сдѣлать что-нибудь путное. Но главнымъ дѣломъ его было спасти народъ отъ напрасныхъ жертвъ. Въ округѣ его, феніанизмъ имѣлъ уже много приверженцевъ. Крестьяне вѣрили жадно слуху, что изъ Америки явится армія освобожденія, высадится гдѣ нибудь на берега Ирландіи и начнется великое дѣло. Вѣра въ эту армію глубоко засѣла въ умы народа его округа. Тайронъ имѣлъ неудовольствіе увидѣть, что совѣты его и увѣренія ненавистны народу, и что онъ уже болѣе не популярный и обожаемый потомокъ государей древняго Эрина. Носятся слухи о вѣроятномъ исходѣ предстоящихъ выборовъ въ парламентъ. Встаютъ угрожающія тѣни и Тайронъ получаетъ множество дружескихъ намековъ, что онъ не можетъ разсчитывать быть выбраннымъ, если не привлечетъ на свою сторону симпатіи феніанизма. Вслѣдствіе этого, герой нашъ возстаетъ противъ феніанизма еще энергичнѣе; и хотя онъ не задолго передъ тѣмъ рѣшилъ, что ему придется отказаться отъ мѣста въ парламентѣ по недостатку средствъ, онъ объявляетъ, что теперь никакая сила въ мірѣ не остановитъ его выступить кандидатомъ при новыхъ выборахъ. Онъ рѣшилъ положить на это послѣднія средства. А Дженни? Чѣмъ жить потомъ? И нашъ герой, который смѣло смотрѣлъ въ лицо смерти, честолюбивый, гордый своею популярностью политическій дѣятель, который прямо смотрѣлъ въ лицо непопулярности, трусливо отворачивается отъ мысли, какъ жить съ женой на ничто.
   Дженни ничего не знаетъ объ этомъ. Тайронъ не хотѣлъ писать ей, пока она у мистрисъ Дорнъ. Она только тоскуетъ и рвется къ нему. Она никому не сказала ни слова о своемъ счастіи. Она убѣждена, что никогда никто не пойметъ, какъ велико оно. Въ одно утро пріѣхала къ ней Алиса. Въ лицѣ ея было что-то необычайное. Всегда блѣдная и нѣсколько вялая, Алиса была оживлена; на щекахъ былъ румянецъ, а въ глазахъ свѣтился небывалый полустыдливый, полугордый огонь.
   -- Ахъ, Алиса, какъ ты хороша сегодня! вскричала Дженни обнимая сестру.
   Алиса спокойнымъ и серьёзнымъ тономъ дѣловаго человѣка, обсуждающаго какое нибудь дѣло, сказала Дженни, что удѣлъ женщины -- семейная жизнь, что каждая дѣвушка желаетъ имѣть свой домъ, друга, что она выходитъ замужъ и что домъ ея всегда будетъ домомъ для Дженни.
   Дженни задрожала отъ волненія и едва не назвала капитана Кэдсби.
   -- Ты знаешь, моя душа, какъ онъ всегда былъ внимателенъ къ намъ; но никому изъ насъ не приходило на мысль. Вдругъ онъ дѣлаетъ предложеніе, это меня такъ удивило.
   -- Меня это нисколько не удивляетъ. Я это давно ожидала.
   -- Неужели? А я была поражена. Это такая честь для меня. Я горжусь ею, но мистеръ Принкеръ такъ не молодъ...
   -- Мистеръ Принкеръ? Такъ это онъ сдѣлалъ предложеніе! вскричала въ ужасѣ Дженни.
   -- Да, вчера, Дженни. И сдѣлалъ такъ, хорошо, такъ искренно.
   -- И ты выйдешь за старика, Алиса? плачевно говорила Дженни.-- Ему пятьдесятъ лѣтъ.
   -- Болѣе душа моя, пятьдесятъ-шесть, онъ самъ сказалъ мнѣ.
   -- О, Алиса!
   -- Что же, Дженни? Онъ не противенъ мнѣ, я благодарна ему Мнѣ онъ не кажется слишкомъ старымъ. Я всегда была и по характеру гораздо старше тебя. У меня не было, Дженни, твоихъ романическихъ фантазій, и я думаю, я никогда не способна влюбиться, какъ пишутъ въ книгахъ.
   -- О, Алиса! Я не того желала для тебя.
   -- Но я довольна, Дженни. Я ничего другого не хочу. Подумай объ томъ, что мы такое: бѣдныя дѣвушки, безъ одного пенни.
   -- И`дочери обанкрутившагося ростовщика, съ горечью сказала Дженни.
   -- Но чѣмъ же мы хуже отъ того?
   -- Ничѣмъ! ничѣмъ! Но, Алиса! какъ бы я хотѣла, чтобы мы во время знали всю истину. Мы бы выучились какой нибудь работѣ, чтобы содержать себя и не были бы принуждены жить въ зависимости, какъ бѣдныя дѣвушки, призрѣнныя изъ жалости, или выходить за перваго старика, который сдѣлаетъ намъ честь своимъ предложеніемъ. О, прости меня, милая, милая сестра, за эти слова. Ты знаешь, я никогда не умѣла удержать свой языкъ. Я тебя такъ люблю, и мнѣ больно, что ты не выходишь замужъ за человѣка, котораго любишь.
   -- Но, Дженни, я не люблю никого, и еслибы всѣ неженатые мужчины сдѣлали мнѣ предложеніе, я полагаю, что я вышла бы замужъ за мистера Принкера такъ же охотно, какъ и за всякаго другого.
   -- Пусть будетъ такъ, сказала Дженни, вставъ съ утомленнымъ видомъ: она стояла на колѣняхъ передъ сестрой.-- Я надѣюсь, что это къ лучшему для тебя. Но я, Алиса, я бы не могла жить безъ любви, сильной, глубокой. Я лучше бы согласилась умереть, умереть, умереть. О, я готова была бы кинуться въ пропасть съ любимымъ человѣкомъ! И лучше бы было. Это лучшій исходъ изъ всѣхъ мукъ.
   -- Дженни, что съ тобой? Ты такъ дико говоришь!
   -- Не буду болѣе. Поздравляю тебя, милая, милая сестра. Дай Богъ, чтобы ты была счастлива.
   Она страстно, судорожно обняла Алису, подавивъ слезы. Потомъ подошла къ окну и закрыла рукою глаза. Передъ нею разомъ встало затворничество ея дѣтства и молодости, банкротство и смерть отца; ихъ собственная безпомощность, жертва Алисы; и для себя страшная мысль быть безполезнымъ бременемъ, тормазомъ на пути любимаго человѣка, или холодная, одинокая будущность.
   -- Когда это будетъ? спросила она, возвращаясь къ Алисѣ.
   -- Что такое? А! свадьба! Когда трауръ кончится. Мистеръ Принкеръ такъ добръ и такъ любитъ тебя. И ты будешь жить у насъ. Но я боюсь, что ты не долго у насъ останешься.
   Дженни взглянула на нее въ удивленіи.
   -- Неужели ты не подозрѣваешь ничего? А полковникъ Квентинъ! Для кого же онъ бываетъ у тёти Люси! И всѣ думаютъ, что такъ будетъ.
   -- О, Алиса! Это невозможно, невозможно! вскричала разогорченная Дженни.
   -- Хороню, хорошо, сказала Алиса, улыбаясь съ тѣмъ видомъ опытной и знающей женщины, который принимаютъ молодыя дѣвушки, выходящія замужъ, въ отношеніи подругъ.
   Алиса уѣхала, и когда Дженни цѣловала пунцовыя губки сестры, ею овладѣло странное и непонятное чувство отвращенія, дрожью пробѣжавшее по всѣмъ членамъ ея. Она подумала, что старый мистеръ Принкеръ, съ сухимъ пергаментнымъ лицомъ, будетъ имѣть право цѣловать эти губы.
   -- Я думаю, что для Алисы это къ лучшему, говорила Дженни, оставшись одна.-- Но это ужасно. Она будетъ счастлива! Но развѣ это бракъ? Зачѣмъ должны женщины выходить замужъ? Зачѣмъ насъ не учатъ заработывать себѣ хлѣбъ? Зачѣмъ насъ всѣхъ такъ воспитываютъ?
   Эти вопросы жизнь поставила передъ Дженни. Она рѣшила, что не будетъ жить въ зависимости, и ей нужно было подумать о томъ, какъ заработать себѣ хлѣбъ; и чѣмъ болѣе она думала, тѣмъ страшнѣе казались ей препятствія. Несмотря на свою романическую и пылкую головку, Дженни была наблюдательная и смышленная дѣвочка, съ запасомъ здраваго смысла. Она была убѣждена въ томъ, что была бы въ состояніи исполнять половину тѣхъ работъ, которыя дѣлаютъ мужчины, и такъ же хорошо, какъ большинство изъ нихъ, еслибы только ее учили тому. Но ее не выучили ничему. Алиса играла на фортепьяно несравненно лучше, нежели она, и сверхъ того, могла бы быть превосходной экономкой при старой и богатой леди. Дженни не имѣла понятія о хозяйствѣ; вещамъ подобнаго рода не выучиваются, качаясь на вѣтвяхъ дерева, какъ героиня Виктора Гюго "Sara la baigneuse". Дженни провела томительные часы, разбирая свои познанія, таланты и способности, и пришла къ заключенію, что они не могутъ составить основнаго капитала для оборота въ практической жизни. Вотъ инвентарь статей этого капитала:
   Дженни мастерски ѣздила верхомъ.
   Дженни могла ходить пѣшкомъ десятки миль.
   Она могла влѣзать на дерево, какъ любой школьникъ, еслибы не длинное платье и если никто не смотрѣлъ.
   Она играла на фортепьяно плохо.
   Она играла на арфѣ безъ всякихъ правилъ, но съ глубокой, потрясающей и порой дикой страстностью и чувствомъ -- именно исполненіе такого рода, какого приличныя мамаши очень не желаютъ для своихъ дочерей.
   Она умѣла поддержать разговоръ съ кѣмъ угодно и любила говорить со всѣми, кромѣ фэшіонебельныхъ и пошлыхъ особъ, что доставило ей въ гостиныхъ репутацію нелюбезности и дикости.
   Она прочла всѣхъ извѣстныхъ поэтовъ, знала всѣ современныя поэмы и лучшіе романы Англіи, Франціи и Германіи. Она очень любила Рихтера и Жоржъ-Занда. Она любила исторію и въ особенности Карлейля. Она непритворно любила Шекспира, что рѣдкость для женщины, и охотно сознавалась, что не особенно цѣнитъ Мильтона, за исключеніемъ немногихъ отрывковъ.
   Она умѣла пѣть -- для собственнаго удовольствія.
   Она не была мастерица шить, ненавидѣла тамбурный крючокъ, и очень плохо писала цифры. Изъ цифръ ея рѣдко выходилъ итогъ.
   Она презирала крикетъ.
   Въ заключеніе, она была слишкомъ раздражительна и нетерпѣлива, чтобы быть учительницей чего бы то ни было, кромѣ развѣ при особенно благопріятныхъ условіяхъ. Она любила и мучилась колебаніями, какъ рѣшить вопросъ любви.
   Сверхъ того Дженни чувствовала себя несчастной и ради Алисы, и въ то же время не могла не сознавать, что домъ сестры былъ единственно-возможнымъ пріютомъ, гдѣ она могла осмотрѣться и приготовиться къ чему нибудь; и это сознаніе унижало ее. Но дѣлать было нечего. Осмотрѣвшись, она найдетъ себѣ заработокъ. Несмотря на неутѣшительный результатъ инвентаря, Дженни была убѣждена, что женщина съ умомъ и съ характеромъ всегда найдетъ средство заработать себѣ кусокъ хлѣба. Она читала не разъ въ романахъ о бѣдныхъ и талантливыхъ героиняхъ, которыя, въ крайности, продавали свои рисунки въ магазины картинъ и, послѣ многихъ отказовъ и неудачъ, нападали на знатока живописи -- купца, который оцѣнивалъ произведенія таланта ихъ, покупалъ ихъ дорогой цѣной и продолжалъ покупать, пока, по ходу романа, нажившій состояніе герой являлся предложить руку и сердце героинѣ. Дженни рисовала и писала акварелью и красками. Разъ, она въ порывѣ надежды, вытащила изъ портфеля всѣ свои произведенія, и, несмотря на невеселыя мысли, не могла не разсмѣяться, видя бѣлыя и розовыя, будто лакированныя щеки женщинъ, деревянные обтянутые кожей члены животныхъ и завитые усы героевъ. Она давно не смотрѣла своихъ рисунковъ, но было время, когда она думала, что они хороши.
   -- И въ съумасшедшемъ домѣ не найдешь для нихъ цѣнителя купца, сказала она и нѣжно положила ихъ въ огонь камина.
   Дженни рѣшилась не оставаться долѣе подъ кровомъ мистрисъ Лорнъ. У ней были деньги, ея доля въ семи стахъ фунтахъ, отъ которыхъ отказался Тайронъ. Она думала переѣхать на квартиру, несмотря на весь ужасъ, съ какимъ встрѣтила бы тётя Люси такое намѣреніе. Тётя Люси теперь пригласила бы ее непремѣнно къ себѣ и на какое угодно время, лишь бы не допустить ее до такого позора. Но Дженни предвидѣла столько непріятныхъ объясненій и споровъ на счетъ плановъ ея заработывать себѣ хлѣбъ и столько грубыхъ и непріятныхъ допросовъ, подозрѣній, пошлыхъ совѣтовъ, а, быть можетъ, и вмѣшательствъ, что страстно захотѣла разомъ окунуться въ жизнь независимости и избавиться отъ покровительства и совѣтовъ. Ее душило отвращеніе при мысли, что каждый поступокъ, каждый шагъ героя ея будетъ обсуждаться и перетолковываться при ней мистеромъ Грэнджеромъ, тётей Люси и друзьями, и знакомыми ихъ. Дженни замѣтила и слабую сторону Тайрона -- его гордость; она боялась, что многаго ей будетъ стоить пріучить его къ мысли, что невѣста его будетъ заработывать себѣ хлѣбъ. Ветхій человѣкъ не совлекается такъ легко. но какъ бы то ни было, Дженни чувствовала, что она должна такъ поступить. Она сдѣлалась очень предусмотрительна съ тѣхъ поръ, какъ полюбила. "Онъ, вѣроятно, не менѣе года будетъ устроивать свои дѣла. Каково будетъ его положеніе, если его каждый день, при мнѣ и за глазами, будутъ осуждать, критиковать каждый его шагъ, дѣлать нелѣпыя замѣчанія. Я бы никогда не снесла этого, никогда, никогда! О, какъ бы я хотѣла уйти и спрятаться въ заднихъ закоулкахъ Ислингтона или Клеркенуэля и вернуться, когда все будетъ устроено."
   Эти мысли пришли на умъ Дженни послѣ двухъ прогулокъ по утру въ Гайдъ-Паркѣ. Она поняла, что любовь одна не можетъ составить всего въ жизни, что кромѣ нея нужно многое и многое, чтобы жизнь была полна.
   Дженни начала укладывать свои вещи. Когда она сошла къ завтраку, мистрисъ Лорнъ не вышла къ столу. Теодоръ, по обыкновенію, пришелъ съ книгой и угостилъ Дженни чтеніемъ, сопровождавшимся хмуреньемъ бровей, выпячиваньемъ губъ, вращеніемъ глазъ и отчаяннымъ сжиманіемъ и потрясаніемъ кулаковъ для болѣе сильной передачи наиболѣе драматическихъ мѣстъ любимаго автора. Дженни старалась и на этотъ разъ показать, что внимательно слушаетъ, но лицемѣріе ея пропало даромъ. Теодоръ круто оборвалъ чтеніе и спросилъ:
   -- Были-ли вы когда нибудь въ Ирландіи, Дженни?
   -- Нѣтъ, отвѣчала она, слегка покраснѣвъ.
   -- Я поѣду туда, Тайронъ возьметъ меня въ другой разъ. Я посмотрю на выборы въ Ирландіи. Это будетъ славная потѣха. Вы бы не побоялись ѣхать туда. Вы не изъ тѣхъ, которые трусятъ. Мама говоритъ, что она побоялась бы. Не находите ли вы, Дженни, что Тайронъ ужасно измѣнился въ послѣднее время?
   -- Я такъ недавно познакомилась съ мистеромъ Тайрономъ.
   -- О, такъ вы не могли замѣтить. Но онъ страшно измѣнился.
   -- Въ какомъ отношеніи, Теодоръ?
   -- Онъ сталъ такимъ серьёзнымъ, даже меланхолическимъ и никуда не показывается. Капитанъ Кэдсби говоритъ, что онъ его нигдѣ не встрѣчаетъ. Онъ говоритъ, что Тайронъ ужь слишкомъ быстро сѣетъ свои плевелы, хватилъ черезъ край. Но Кэдсби дуракъ, вы знаете, закончилъ Теодоръ тономъ, не допускавшимъ апелляціи.
   -- Капитанъ Кэдсби не особенно блестящій и свѣтлый умъ, сказала злобно Дженни.
   -- Но что нибудь да случилось съ нимъ. Мама то же самое думаетъ. Не думаете ли вы, что его скоро запрутъ, Дженни?
   -- Запрутъ?
   -- Ну, да, въ крѣпкое мѣстечко, изъ-за денегъ. Я боюсь этого, продолжалъ Теодоръ, печально качая головой, съ видомъ опытнаго человѣка.-- О, я такъ жалѣю его. Но онъ такъ великолѣпенъ, онъ слишкомъ великолѣпенъ, пояснялъ мальчикъ, мѣшая американскую фразеологію съ жаргономъ лондонскаго большого свѣта.-- Это фактъ, Джепни; Тайронъ такой человѣкъ, что не можетъ жить безъ денегъ и большихъ денегъ. Я думаю, что и я бы не могъ. Онъ повезетъ меня въ Ирландію; у него тамъ развалины замка. Онъ развалился, вы знаете?
   -- Да, я слышала.
   -- Знаете ли вы, Дженни, что у него былъ великій предокъ, знаменитый Тайронъ, который разбилъ англичанъ.
   Дженни не была сильна въ исторіи Ирландіи и ничего не знала о знаменитомъ Тайронѣ.
   -- Знаете ли, откуда я это узналъ? изъ "Роксби" Вальтеръ-Скотта, въ примѣчаніяхъ. Онъ побѣжалъ за книгой. Читайте: "Главная побѣда Тайрона надъ англичанами была одержана въ сраженіи близь Блэкъ-уатера". Скоттъ говоритъ, что онъ приводитъ слова стараго историка. Посмотрите, какое странное правописаніе и языкъ. "Когда англичане вступили въ эту мѣстность и залегли въ пустые лѣса за Армэномъ съ восточной стороны, Тайронъ, со всѣми отрядами мятежниковъ, подстрекаемый ненавистью, завистью и непримиримой злобой противъ маршала, напалъ на англичанъ и, обративъ всѣ свои силы противъ особы маршала, имѣлъ удачу убить его, въ то время, какъ онъ мужественно сражался въ самой гущѣ рядовъ мятежниковъ. Вслѣдствіе того, англичане были смущены его смертью, и мятежники одержали великую побѣду надъ ними. Я называю ее великой, потому что англичане со времени своего вступленія въ королевство Ирландіи, не выносили еще такого великаго пораженія, извѣстнаго подъ именемъ пораженія при Блэкъ-уатерѣ". Смотрите, тамъ еще пропасть написано объ этомъ. Этотъ Тайронъ былъ предокъ нашего Тайрона.
   -- Я думаю такъ, Теодоръ.
   -- Дженни, не обидѣлъ ли я васъ? Вамъ что-то не по себѣ. Я не долженъ бы былъ читать вамъ объ этомъ.
   Дженни взглянула на Теодора, вспыхнувшая и смущенная.
   -- Потому что дѣвушкѣ англичанкѣ не можетъ быть пріятно слушать, какъ ей читаютъ о томъ, что разбивали англичанъ.
   -- О, это было такъ давно, сказала Дженни со вздохомъ облегченія:-- да я и не особенно принимаю это къ сердцу.
   -- О, какъ я радъ этому. Вы, слѣдовательно, не будете чувствовать нерасположенія къ Тайрону, къ нашему Тайрону?
   -- Нисколько. Онъ не виноватъ, и что бы тамъ ни было, я прощаю его.
   -- Вотъ и прекрасно. Я это люблю. Мы не должны поддерживать старыя вражды. Тайронъ и васъ побѣдилъ, Дженни.
   Слуга прервалъ болтовню мальчика, подавъ Дженни карточку Квентина. Теодоръ сердито схватилъ ее.
   -- Ну, вы не примете эту скотину. Онъ пришелъ къ мама. Прогоните его, Дженни.
   -- Нѣтъ, милый, онъ пришелъ ко мнѣ.
   -- Все равно, не принимайте его. Охота его видѣть.
   -- И все-таки я приму его.
   Теодоръ сдѣлалъ движеніе досады.
   -- Полно, Теодоръ. Философъ, какъ вы, долженъ быть выше предубѣжденій. За что вы такъ ненавидите полковника?
   -- Не оставайтесь долго, Дженни, я буду ждать васъ.
   Дженни вышла къ Квентину, вспоминая съ сожалѣніемъ, что ей сегодня же придется разстаться съ Теодоромъ.
   Мрачное лицо Квентина просвѣтлѣло, когда вошла Дженни.
   -- Я очень благодаренъ вамъ, сказалъ Квентинъ:-- за то, что вы послушали моего совѣта и не оставили домъ мистрисъ Лорнъ подъ первымъ непріятнымъ впечатлѣніемъ. Впрочемъ, я увѣренъ, что вы никогда не даете зайти солнцу во гнѣвѣ.
   -- Я тогда не была разсержена, увѣряю, васъ. Я увидѣла, что обманулась, и не могла оставаться въ прежнихъ отношеніяхъ, когда ихъ измѣнили.
   -- И вы рѣшились уѣхать? Но когда и куда?
   -- Сегодня вечеромъ къ сестрѣ и мистрисъ Грэнджеръ, а послѣ увижу.
   -- Вчера вы говорили, что были бы рады расплатиться съ мистрисъ Лорнъ за все, чѣмъ вы считаете себя обязанной ей. Я хочу дать вамъ средство расплатиться съ нею въ десять, въ двадцать разъ.
   -- Полковникъ Квентинъ, я думаю, что мнѣ лучше не пользоваться этимъ средствомъ.
   -- Вы можете быть увѣрены, что я не поставлю васъ въ непріятное положеніе.
   -- Нѣтъ; но я бы лучше желала расплатиться съ ней сама, своими средствами.
   -- Вамъ не нравится мысль имѣть меня участникомъ? Даже для хорошаго дѣла?
   Дженни улыбнулась.
   -- Но это дѣло не мое и, слѣдовательно, можетъ быть сдѣлано безъ меня. Если вы можете оказать услугу мистрисъ Лорнъ, почему вы не окажете ее прямо, просто, безъ меня?
   -- Потому что я вовсе не хочу оказать ей услугу, а хочу только сдѣлать удовольствіе вамъ, сказалъ Квентинъ холодно.-- И васъ не мучаетъ любопытство узнать эту тайну?
   -- О, любопытства у меня не менѣе, чѣмъ у другихъ женщинъ. Но, вы сами не разъ говорили, полковникъ Квентинъ, что женщины не имѣютъ понятія о чести, особенно въ отношеніи другъ къ другу. Съ моей стороны, нечестно будетъ узнавать о дѣлахъ мистрисъ Лорнъ безъ ея вѣдома.
   -- Но еслибы мечъ висѣлъ надъ головой ея, вы бы не отняли его, не получивъ ея согласія?
   -- Я не сильна въ метафорахъ и аналогіяхъ, но чувствую, что мнѣ лучше не вмѣшиваться въ это дѣло.
   -- Какъ хотите, но выйдетъ все-таки, что вы оказали ей услугу. Слушайте. Я пріѣхалъ сюда тоже и затѣмъ, чтобы отмстить этой жалкой женщинѣ. Она играла мной и бросила меня. Я ненавидѣлъ ее, тѣмъ болѣе, что въ порывѣ бѣшенства, послѣ измѣны ея, я унизилъ себя. Средство отмстить ей въ моихъ рукахъ. Видите эту связку писемъ. Каждое изъ нихъ погубитъ ее въ глазахъ свѣта; но она не падшая женщина, она только глупая комедіантка, которая пустенькія объясненія въ любви описывала язызомъ Лукреціи Флоріани или Индіаны.
   -- Но я не хочу ничего этого знать.
   -- Я хотѣлъ держать ее въ рукахъ, чтобы заставить ее служить моимъ планамъ, угрожая ей оглаской.
   -- Стыдъ! стыдъ! Какъ вы могли такъ низко и жестоко поступить.
   -- Теперь я отказался отъ этого намѣренія. Возьмите эту связку писемъ и скажите, что она возвращена только ради васъ.
   -- Нѣтъ, сказала твердо Дженни.-- Исполните сами то, что вамъ велитъ честь. Какъ мало вы знаете женщинъ, полковникъ Квентинъ. Каждая женщина, гордая, честная возненавидѣла бы меня за исполненіе такого порученія. Это было бы жестокимъ ударомъ для женщины, которая была добра ко мнѣ. Мнѣ стыдно за то, что я выслушала. Какъ могли вы быть такъ жестоки, если любили ее.
   -- Вы не знаете, отвѣчалъ онъ злобно: -- что значитъ быть обманутымъ, осмѣяннымъ. Вы не знаете, что значитъ отдать цѣлые годы любви и быть брошеннымъ, какъ негодная тряпка. Если вамъ придется узнать...
   -- Если мнѣ придется узнать это, сказала Дженни, блѣднѣя какъ смерть: -- я надѣюсь, что сохраню хоть уваженіе къ себѣ. Прощайте, полковникъ Квентинъ.
   -- Не уходите. Я долженъ говорить съ вами. Не объ этомъ дѣлѣ, Миссъ Эспаръ! я велъ безпутную жизнь, но я не дурной человѣкъ. Недавно я увидѣлъ, что для меня можетъ открыться новая жизнь. У меня есть способности и честолюбіе; я не бѣденъ: у меня впереди большія надежды. Такой человѣкъ можетъ составить себѣ карьеру, не такъ ли?
   -- Разумѣется.
   -- Я еще не слишкомъ старъ? Отвѣчайте. Старъ ли я? спросилъ онъ съ нетерпѣніемъ, столь несвойственнымъ его обычной сдержанной манерѣ.
   -- Что за мысль? Но къ чему вы спрашиваете меня объ этомъ?
   -- Потому, что я хочу знать, не слишкомъ ли я старъ, чтобъ быть вашимъ мужемъ. Онъ схватилъ ея руку прежде, чѣмъ она успѣла замѣтить движеніе его.-- Дженни! я люблю васъ. Вы единственная женщина, которую я могу любить. Я не думалъ, что могу снова узнать это чувство.
   Дженни не пыталась вырвать свою руку съ негодованіемъ оскорбленной невинности, какъ сдѣлала бы другая барышня. Вѣрный инстинктъ подсказалъ ей, что самое лучшее средство сдержать такого пламеннаго обожателя -- хладнокровіе и самоувѣренность.
   -- Вы не ожидали этого? Да, вы не изъ тѣхъ женщинъ, которыя проводятъ жизнь, разбирая смыслъ каждаго слова каждаго мужчины, который скажетъ имъ нѣсколько любезностей. Вы считали меня только другомъ.
   -- Да.
   -- Вы ошиблись, Дженни. Я люблю васъ. Я прошу васъ быть моей женой. Я вижу въ васъ способности, энергію и силу характера, которую не поймутъ дураки, встрѣчаемые нами въ обществѣ. Съ вами жизнь имѣетъ цѣну. Будьте моей женой, Дженни, и я даю вамъ слово, что буду для васъ мужемъ, котораго вы никогда не будете стыдиться. Будьте моей женой.
   Глаза его сверкали какъ раскаленные уголья и рука его, все еще державшая ея руку, дрожала.
   -- Я никогда не могу быть вашей женой.
   Онъ мрачно усмѣхнулся.
   -- Почему же нѣтъ? Вы меня не любите? Вамъ не нужно говорить мнѣ это. Я знаю это, но и не требую отъ васъ романической любви. Я пережилъ тотъ возрастъ, Дженни, когда вѣрятъ въ вѣчность первой любви молодой дѣвушки. Я буду ждать вашей любви. Она придетъ. Мнѣ нужна подруга жизни, равная мнѣ. Вамъ нуженъ такой же другъ.
   Она покачала головой.
   -- Я буду ждать. Какъ можетъ, такая дѣвушка, какъ вы, скитаться по Лондону?
   -- Такъ вы готовы жениться на дѣвушкѣ, которая вышла бы за васъ замужъ, чтобы избавиться отъ необходимости заработывать себѣ хлѣбъ? Еслибы я была мужчиной, я бы не взяла себѣ жену на такихъ условіяхъ.
   -- Я возьму васъ на какихъ бы то ни было условіяхъ. Васъ стоитъ купить какою бы то ни было цѣной. Я не оскорбилъ васъ, Дженни?
   -- Нѣтъ, отвѣчала печально Дженни.-- Хотя, можетъ быть, я и должна бы оскорбиться. Но мнѣ очень жаль, что это такъ. Я думаю, ваши слова искренни, полковникъ Квентинъ, и я искренно благодарна вамъ. Но, прошу васъ, не говорите мнѣ никогда болѣе объ этомъ. Этого быть не можетъ. Никогда. Вы найдете лучшую жену, но не думайте обо мнѣ.
   -- Я не спрашиваю почему, сказалъ онъ: -- но я знаю. Я не теряю надежды. Можетъ быть, вы иначе взглянете на меня, когда найдете, какъ и я нашелъ, какъ мало стоютъ люди той любви, первой любви, которую мы имъ расточаемъ.
   -- Довольно, полковникъ Квентинъ. Ни слова болѣе, или я буду считать васъ своимъ врагомъ и возненавижу васъ.
   Онъ улыбнулся.
   -- Я не хочу оскорблять васъ, но я не считаю вашу теперешнюю ненависть дурнымъ предзнаменованіемъ для будущаго. Но если вы этого хотите, миссъ Эспаръ, я беру назадъ свои слова, и прошу васъ только быть по прежнему вашимъ другомъ.
   -- Не знаю, сказала Дженни.-- Лучше бы вы не говорили ничего.
   -- Полноте, сказалъ онъ съ добродушной грустью.-- Вы не изъ тѣхъ глупенькихъ дѣвушекъ, которыя воображаютъ, что онѣ должны быть на ножахъ съ человѣкомъ за то только, что имъ не хочется выйти за него замужъ? Если кто оскорбленъ, то это я. Вамъ бы слѣдовало просить меня о прощеніи.
   -- Я и дѣлаю это отъ всего сердца. Вотъ я сказала.
   -- И я прощаю. Вотъ я сказалъ.
   -- И вы болѣе не будете....
   -- Не теперь, во всякомъ случаѣ. Не блѣднѣйте больше и не дрожите такъ. Я не могу же заставить васъ насильно выйти за меня. Но я хочу сохранить вашу дружбу. Дайте мнѣ вашу руку.
   Она неохотно подала ему руку. Онъ сжалъ ее и въ глазахъ его сверкнулъ странный огонь.
   -- Все приходитъ тому, кто умѣетъ ждать, сказалъ онъ.-- Я буду ждать. Во всякомъ случаѣ, миссъ Эспаръ, вы оказали большую услугу миссъ Лорнъ. Онъ вышелъ изъ комнаты, прежде чѣмъ она подняла глаза, опущенные, чтобы не встрѣтить его сверкавшаго взгляда. Въ корридорѣ онъ встрѣтилъ Теодора, который шелъ вызвать Дженни.
   -- Слушайте, маленькій человѣчекъ, сказалъ Квентинъ, взявъ Теодора за воротъ и поворачивая къ себѣ лицомъ.-- Передайте этотъ пакетъ вашей милой мама и скажите ей, что я посылаю его по особенной просьбѣ миссъ Дженни Эспаръ.
   -- Я вообще не исполняю ни чьихъ порученій, сказалъ Теодоръ, сердито вырываясь изъ его рукъ.-- Скажите кому-нибудь изъ слугъ.
   -- Вѣжливый маленькій мальчикъ. Но ваша мамаша будетъ очень недовольна, если пакетъ попадетъ въ руки слугъ; и миссъ Дженни, тоже, мой молодой другъ.
   -- Положите это сюда, сказалъ Теодоръ величественнымъ жестомъ, указывая на столъ.-- Если это отъ Дженни?
   -- Да, увѣряю васъ. Это другое дѣло, не правда ли?
   -- Совершенно другое дѣло. Доброе утро.
   Полковникъ Квентинъ расхохотался и ушолъ. Тогда Теодоръ взялъ пакетъ и унесъ къ матери.
   Дженни все еще стояла у камина въ гостиной, не успѣвъ опомниться отъ странной сцены, когда мистрисъ Лорнъ, въ живописномъ утреннемъ нарядѣ изъ пунцоваго кашемира съ широкими рукавами, открывавшемъ ея бѣлую шею и руки, съ распущенными по плечамъ волосами, быстрой, плывущей поступью вошла въ комнату, раскрыла руки и прижала ее къ своему сердцу.
   -- О милая, добрая, славная, дорогая, дорогая дѣвочка! О мой лучшій, лучшій и вѣрный другъ! О любовь моя, къ которой я была такъ неблагодарна въ душѣ! Дженни, Дженни, дорогая моя, вы спасли меня!
   

IX.

   Полковникъ Квентинъ, послѣ свиданія съ Дженни, прошелъ черезъ паркъ и нѣсколько улицъ до Паль-Маля, ожесточенно куря сигару. Добродушно откровенное выраженіе лица, съ какимъ онъ предложилъ Дженни дружбу, смѣнилось мрачнымъ. Онъ встрѣтилъ многихъ знакомыхъ, но только обмѣнивался съ ними поклономъ, измѣнивъ свой обычай вступать въ разговоры, котораго онъ держался для поддержанія знакомства. У него было уже много знакомыхъ въ Лондонѣ.
   Близь Трафальгаръ-сквера онъ остановился у одного дома по лѣвой сторонѣ улицы, гдѣ находятся большіе клубы. Этотъ домъ былъ занятъ конторами. Въ нижнемъ этажѣ была контора виноторговаго товарищества; въ первомъ этажѣ патентованная компанія для очистки фарватера Темзы; въ томъ этажѣ, который въ частныхъ домахъ занятъ гостиной, находилась контора Уэстэндской вѣтви Лондонскаго агентства компаніи для разработки рудниковъ Новой Потозы (Аризона). Этой конторой завѣдывалъ полковникъ Квентинъ. Онъ шибко велъ дѣла. Контора состояла изъ комнаты окнами на Паль-Маль, которую занялъ Квентинъ, изъ конторы писца или секретаря и пріемной комнаты. Квентинъ жилъ попрежнему въ Лэнгэмсѣ. Онъ открылъ контору лондонскаго агенства компаніи разработки рудниковъ Новой Потозы, разнообразными трапезами: обѣдами, завтраками съ шампанскимъ и прочими гастрономическими пиршествами въ помѣщеніи агентства, которыми онъ пріобрѣлъ много новыхъ знакомствъ и сдѣлался популярнымъ въ извѣстномъ кругу. Мистеръ Принкеръ былъ изъ числа тѣхъ людей, на кого Квентинъ произвелъ впечатлѣніе. Принкера сначала расположила къ Квентину его сдержанность и самообладаніе, особенно выгодно выставленныя рѣзкими манерами и болтливостью Мэкана. Онъ полюбилъ Квентина за осторожность его сужденій и наконецъ проникся къ нему глубочайшимъ довѣріемъ. Квентина очень часто встрѣчали въ корридорахъ и передней парламента подъ руку съ мистеромъ Принкеромъ, и черезъ него Квентинъ познакомился съ многими членами парламента, а затѣмъ и съ нѣкоторыми журналистами.
   Полковникъ Квентинъ, съ сигарой въ зубахъ, сѣлъ въ конторѣ разбирать письма и бумаги, но дѣло не шло ему на умъ; онъ былъ тревоженъ и разсѣянъ. Неожиданное событіе сбило всѣ его планы и разсчеты. Онъ пріѣхалъ въ Лондонъ въ полной увѣренности, что пережилъ періодъ юношеской страсти и что, теперь передъ нимъ въ жизни одна цѣль -- честолюбіе. Нажить богатство, добиться наслѣдства стараго Тайрона, чтобы блескомъ золота затмить свое темное происхожденіе и, вернувшись въ Америку, занять одно изъ первыхъ мѣстъ въ обществѣ -- вотъ стремленіе, наполнявшее все существо Квентина до встрѣчи съ Дженни. Теперь эта цѣль отошла на второй планъ. Огонь страсти горѣлъ еще сильнѣе въ лѣта возмужалости. Квентинъ боролся со своею страстью, звалъ ее безуміемъ, но не могъ подавить ее, и теперь положилъ всѣ силы на то, чтобы удовлетворить ее. Страсть кипѣла въ немъ огнемъ. Онъ былъ южанинъ и наслѣдовалъ темпераментъ матери. Ему стыдно было сознаться себѣ въ своемъ безуміи и онъ увѣрялъ себя, что любовь эта внушена ему его честолюбіемъ и здравымъ смысломъ. Дженни Эспаръ съ ея умомъ, энергіей, говорилъ онъ себѣ:-- была именно такой женщиной, которая поможетъ мужу составить себѣ каррьеру. Но въ глубинѣ души, онъ зналъ очень хорошо, какой натяжкой была эта мысль и что она пришла къ нему уже послѣ того, какъ онъ началъ искать любви Дженни. Сила страсти ошеломляла и пугала его самого. Сегодня Квентинъ былъ особенно взволнованъ. Онъ высказался передъ Дженни, а его эгоизмъ, тщеславіе и самолюбіе побуждали его добиться цѣли. Одна дѣвушка насмѣялась надъ его любовью, другая должна вознаградить его. Во что бы то ни стало, но онъ добьется цѣли.
   Полковникъ Квентинъ не долго занимался письмами. Ему сказали, что его спрашиваетъ одна дама. Трепетъ радостнаго изумленія пробѣгаетъ по его лицу; но почти въ тотъ же мигъ оно становится по прежнему сурово. Онъ знаетъ, что эта дама не можетъ быть Дженни. Входитъ мистрисъ Лорнъ.
   -- Филиппъ, вы удивляетесь, что я пришла сюда мѣшать вамъ. Но я должна была пріѣхать спросить вашего совѣта и благодарить васъ. И я пріѣхала въ извозчичьемъ кэбѣ. Подумайте только объ этомъ, Филиппъ.
   -- О кэбѣ, мистрисъ Лорнъ?
   -- Нѣтъ, о моей странной выходкѣ.
   -- Я думаю, что Паль-Маль безопасное мѣсто и днемъ, отвѣчалъ Квентинъ:-- и даже если извозчикъ окажется Лотаріо, потому что на каждомъ углу стоятъ полисмены.
   -- Филиппъ! Я вижу, что мои слова не имѣютъ цѣны для васъ. Но я должна благодарить васъ.
   -- Благодарить, я думаю, удобнѣе сидя. Онъ подалъ ей стулъ.
   -- Благодарю васъ. О, какъ я благодарна вамъ за письма, Филиппъ! Мои бѣдныя, глупыя письма пансіонерки. О, какимъ я была тогда слабымъ и любящимъ созданіемъ. Ахъ, теперь все это перемѣнилось. Какими черствыми стали мы! И она повела плечами, хотя они были покрыты кружевной косынкой сверхъ кашемироваго платья.-- Но я пріѣхала сказать вамъ, что эта дѣвочка уѣзжаетъ отъ меня. Неблагодарная дѣвчонка!
   -- Я зналъ это.
   -- Она сказала вамъ? Вы уже въ такихъ дружескихъ отношеніяхъ?
   -- Она сказала мнѣ, и я совѣтовалъ ей уѣхать.
   -- Къ чему же вы заставили меня пригласить ее?
   -- Тогда у меня были другіе планы. Теперь я не хочу, чтобы дѣвушка, въ которой я принимаю участіе, оставалась подъ вашимъ надзоромъ, Селина. Вы безхарактерны, мстительны и слишкомъ любите читать французскіе романы и разглагольствовать объ нихъ.
   -- Но я не понимаю васъ. Вы же требовали, чтобы я имѣла на нее вліяніе.
   -- Не теперь, Селина.
   -- Говорите прямо, Филиппъ, вы хотите жениться на ней?
   -- Да.
   -- Но вы ее всегда звали... вы знаете, какъ... для меня унизительно повторять.
   -- Говорите. Ничего не значитъ унизиться передо мной.
   -- Вы издѣвались надо мной, звали ее моей ненавидимой соперницей. Кто же теперь вашъ ненавидимый соперникъ?
   -- Неужли вы думаете, мистрисъ Лорнъ, что я не гляжу всему прямо въ лице. Мы съ вами, Селина, знаемъ, чего стоитъ первая любовь; я надѣюсь убѣдить ее забыть Тайрона. Желаю чтобы шансы ваши были такъ же ясны.
   Мистрисъ Лорнъ встала, эффектно прошуршавъ платьемъ.
   -- Вы говорите, какъ будто я преслѣдую мистера Тайрона!
   -- А вы этого не думаете дѣлать? неужли? спросилъ Квентинъ совершенно серьёзнымъ тономъ.-- Что касается меня, то я очень этого желаю и возвратилъ вамъ полную свободу.
   -- О, Филиппъ, какъ бы я желала, чтобы вы не говорили такимъ тономъ, унижающимъ все прекрасное, благородное, святое!
   -- Я называю вещи ихъ именами; но если вы любите покрывать ихъ оболочкой сентиментальности, то можете это дѣлать для себя. Слушайте, Селина, я скажу вамъ новость: вашъ другъ, мистеръ Тайронъ, влюбленъ въ миссъ Эспаръ.
   Селина закрыла лицо раздушеннымъ платкомъ.
   -- О, я боюсь, что это правда. Я ненавижу это маленькое созданіе, и ненавижу себя за эту слабость, и васъ, Квентинъ, за то, что вы это знаете. Ну, положимъ, онъ влюбленъ: но вы знаете, это не можетъ продолжаться. Онъ молодъ, дѣвочка хорошенькая -- это я признаю. Я могу ждать, пусть онъ ухаживаетъ за ней. Можетъ быть, полковникъ Квентинъ, это болѣе ваше дѣло, чѣмъ мое.
   Квентинъ взглянулъ на нее съ особеннымъ выраженіемъ и ея злые глаза невольно опустились подъ его взглядомъ. Въ немъ былъ такой ядъ презрѣнія, который для женщины хуже удара.
   -- Вы ошибаетесь, мистрисъ Лорнъ, сказалъ онъ холодно:-- вашъ другъ предложилъ руку миссъ Эспаръ.
   -- Это ложь! вскричала она, бросая скомканный платокъ на столь, какъ будто хотѣла бросить его въ лицо кому-нибудь.-- Это ложь, если она это говоритъ. Кто бы ни говорилъ это -- это ложь.
   -- Она не говорила этого; но это правда, мистрисъ Лорнъ, и я знаю это такъ же вѣрно, какъ будто я самъ былъ при объясненіи.
   -- Какъ же вы узнали?
   -- По ея взгляду, по выраженію лица ея, по голосу, когда скажутъ слово или намекнутъ о Тайронѣ. Я знаю, что они видѣлись по уграмъ въ паркѣ, когда вы спали, ничего не подозрѣвая, Селина.
   -- О, злая, неблагодарная дѣвчонка!
   -- Правда! въ отношеніи такой безкорыстной благодѣтельницы. Дѣвушка оказалась умнѣе насъ. Я, однакожъ, не чувствую къ ней злобы за это.
   -- Я ненавижу ее!
   -- Это естественно; такова женская логика. Но знаете ли, Селина, я даже радъ этому. Положеніе выяснилось и съ вашею помощью, мистрисъ Лорнъ, можно еще остановить свадьбу.
   -- Скажите какъ?
   -- Чтобы объяснить это, я долженъ вамъ сказать, что миссъ Эспаръ совершенно другое существо, нежели мы съ вами. У насъ нѣтъ никакихъ "смѣшныхъ предразсудковъ" на счетъ нравственности. Она и теперь чище душой, нежели вы были, Селина, даже въ колыбели. Тайронъ добрый малый, но онъ насѣялъ довольно плевелъ. Теперь, поймите меня: еслибы можно было выискать хоть нѣсколько изъ нихъ и показать ихъ ей... Я убѣжденъ, что она способна отказать любимому человѣку за вещи, которыя заставили бы васъ, Селина, только пожать вашими хорошенькими плечами. На югѣ, мы снисходительно смотрѣли на шалости молодыхъ людей. Вѣрьте моему слову, она не посмотритъ такъ.
   -- О, да, она ангелъ! сказала презрительно Селина, дрожа отъ бѣшенства.
   -- Чѣмъ она ближе къ ангеламъ, мистрисъ Лорнъ, тѣмъ лучше для меня и для васъ. Мнѣ самому неловко будетъ мѣшаться въ это дѣло; но вамъ легко разузнать о чемъ нибудь, придумать что нибудь. Впрочемъ, женщинѣ нечего объяснять, какъ обдѣлываются такія дѣла. Судьба сдѣлала насъ участниками. Я положилъ всю душу на то, чтобы жениться на этой дѣвушкѣ. Мы гребемъ въ одной лодкѣ.
   Онъ взялъ ея руку; она въ удивленіи и недоумѣніи подняла глаза на него.
   -- Да, продолжалъ онъ: -- кто бы могъ объ этомъ подумать. Вы и я, пожившіе люди, снова молодѣемъ; вы съума сходите по заносчивомъ молодомъ ирландскомъ нищемъ, а я по хорошенькой пансіонеркѣ. Селина, это мое послѣднее безуміе. Я сказалъ вамъ что дѣлать, теперь ваше дѣло. Прощайте. Я провожу васъ до кареты, т.-е. до кэба.
   -- Прощайте, Филиппъ, сказала съ особеннымъ удареніемъ мистрисъ Лорнъ, остановивъ на немъ черные глаза.-- И такъ, это правда. Вы любите ее, и мы съ вами, наконецъ, друзья, только друзья и ничего болѣе! Было время, когда я все въ мірѣ сочла бы возможнымъ -- кромѣ этого.
   Она опустила вуаль. Квентинъ довелъ ее до кэба, въ которомъ она доѣхала до улицы, сосѣдней съ тою, гдѣ жила. Квентинъ, мрачно улыбаясь, вернулся къ своей конторкѣ. "Странно, думалъ онъ:-- я положительно получилъ цѣну въ ея глазахъ, потому что она узнала, что я люблю другую женщину. Мы выучиваемся понимать женщинъ, когда уже слишкомъ поздно.
   -- Неблагодарная, лукавая, злая дѣвчонка, разразилась мистрисъ Лорнъ потокомъ весьма нелестныхъ для Дженни эпитетовъ при Теодорѣ.-- Я рада, что она ѣдетъ.
   -- О, какой дѣвчонкѣ говорите вы, мама? спросилъ Теодоръ, надувая губы и хмуря брови.
   -- Объ этой неблагодарной твари, Дженни Эспаръ.
   -- Дженни Эспаръ лучшая дѣвушка въ цѣломъ мірѣ, и стыдно вамъ такъ говорить, мама, это на васъ не похоже. И я радъ, что она уѣзжаетъ изъ дома, гдѣ ее не умѣютъ цѣнить.
   Онъ спрыгнулъ со стула и сердито вышелъ изъ комнаты.
   -- Она и тебя околдовала, сказала мистрисъ Лорнъ.-- Право, я думаю это. Поди сюда, Теодоръ.
   Мальчикъ подошелъ, краснѣя и надувшись.
   -- Дай посмотрѣть тебѣ въ лицо. Дитя! отчего ты такъ покраснѣлъ. И ты тоже одинъ изъ обожателей Дженни Эспаръ?
   -- Ну, мнѣ все равно, отвѣчалъ Теодоръ, вырываясь изъ рукъ матери съ разобиженнымъ видомъ, и тутъ же не совсѣмъ логично прибавилъ:
   -- Я знаю только, что все это скотски пошло.
   Мистрисъ Лорнъ ушла къ себѣ въ комнату, сначала плакала, потомъ неистовствовала, потомъ снова плакала и наконецъ пришла въ сентиментальное и великодушное настроеніе. Она до того задушила Дженни нѣжностями при разставаніи, что молодая дѣвушка упрекала себя за то, что не могла лучше отплатить ей за дружбу. Слѣды слезъ злобы и ревности на щекахъ мистрисъ Лорнъ придали видъ искренности ея оплакиванью отъѣзда ненавистной соперницы.
   -- Я не прощаюсь съ вами, Дженни, я каждый день буду ходить къ вамъ, сказалъ Теодоръ.
   

X.

   Прошло нѣсколько мѣсяцевъ; они принесли много перемѣнъ въ отношеніяхъ многихъ изъ нашихъ знакомыхъ. Мистеръ Принкеръ женился на Алисѣ и нанялъ большой чиннаго вида домъ на одномъ изъ скверовъ. Алиса спокойна и довольна. Дженни живетъ съ ними Она объявлена невѣстой Мориса Тайрона. Они оба объявили о своихъ отношеніяхъ родственникамъ, которымъ осталось принять этотъ фактъ, какъ имъ было угодно, потому что у нихъ не спрашивали совѣта на счетъ его, а только сообщили о немъ. Тайронъ, приведя въ извѣстность положеніе своихъ дѣлъ въ Ирландіи, увидѣлъ, что оно не такъ безнадежно, какъ казалось съ перваго взгляда. Продавъ часть, онъ можетъ очистить остальную отъ долговъ, и разсчитывать, что у него останется небольшой доходъ, на которой онъ проживетъ съ женой въ приличной бѣдности, пока не пробьетъ себѣ дороги. Въ ожиданіи дня свадьбы, онъ ежедневно ссорится съ r-жей Пинель, которую ежедневно видитъ проливающей потоки слезъ по случаю унизительнаго и позорнаго брака его съ дочерью продавца рѣдкостей, ростовщика, или чего-то въ этомъ родѣ. Она ежедневно приходитъ въ изумленіе, какъ тѣни древнихъ Тайроновъ не встаютъ изъ могилъ; наконецъ, она объявляетъ Тайрону, что видѣла его тетку при лунномъ свѣтѣ, въ ногахъ своей постели, тетка была вся въ бѣломъ и взглядъ ея былъ страшный и зловѣщій. Но тѣни древнихъ Тайроновъ не показываются въ ногахъ постели потомка ихъ, да еслибы и показались, то не заставили бы его измѣнить свое рѣшеніе жениться на Дженни Эспаръ. Тайронъ такъ разсердился на Джоганну, что она не смѣетъ болѣе говорить ни слова о женитьбѣ и дочери ростовщика; за то она ходитъ по дому, съ зловѣщимъ видомъ качая головой, и смотритъ мученицей.
   Мистеръ Прнккеръ и полковникъ Квентинъ теперь друзья; мистеръ Принкеръ предсѣдатель компаніи Новой Потозы, а Квентинъ одинъ изъ директоровъ, завѣдующихъ дѣлами; за то полковникъ Квентинъ теперь членъ комитета одного товарищескаго банка, руководящій геній котораго -- мистеръ Принкеръ. Обращеніе Квентина съ Дженни прежнее, простое и дружеское, быть можетъ, съ легкимъ оттѣнкомъ чего-то трогательнаго; но, повидимому, онъ отказался отъ всякихъ надеждъ и примирился съ ролью непритязательнаго друга. Дженни очень благодарна ему за это.
   Зимній сезонъ наступилъ въ Лондонѣ; но въ немъ чуется раннее вѣяніе лѣтняго. Политика занимаетъ всѣ умы и столица обращаетъ ночь въ день какъ лѣтомъ. Причиной тому волненія въ Ирландіи. Волненія эти возбуждаютъ общее опасеніе не столько своей силой, сколько тѣмъ, что они могутъ быть предвѣстіемъ другихъ, и парламентъ былъ созванъ для зимней сессіи, чтобы обсудить вопросъ объ Ирландіи. Правительство имѣло, или дѣлало видъ, что имѣло самыя положительныя свѣдѣнія о планахъ феніевъ, о которыхъ публика не знала. Публика была въ такомъ настроеніи, что готова была вѣрить всему, и послѣ долгаго затишья слуховъ о феніяхъ они внезапно воскресли съ новой, изумительной силой и разительнымъ правдоподобіемъ. Между тѣмъ, о генералѣ Мэканѣ ничего не было слышно и Тайронъ началъ надѣяться, что онъ уѣхалъ на главную квартиру феніевъ близь Юніонъ сквера въ Нью-Іоркѣ. Шарретъ по прежнему оставался въ заключеніи въ какой-то провинціальной тюрьмѣ; приближался срокъ слѣдствія надъ нимъ. Чиновники правительства говорили каждому, кто справлялся о немъ: "Ни одно иностранное правительство, американское или французское, не выказало ни малѣйшаго желанія вступиться за него, или выказать какое либо участіе въ отношеніи его".
   Дженни Эспаръ счастлива. "Настоящая" жизнь настала для нея и дала ей героя. Еслибы Дженни думала только о себѣ одной, то она была бы на верху блаженства. Но она думала только о любимомъ человѣкѣ и узнала долю любящей женщины -- искать счастіе въ каждомъ взглядѣ любимаго человѣка и въ немъ измѣрять свое собственное счастіе. Дженни часто съ тревогой замѣчала, что лицо Тайрона было пасмурно.
   Было многое въ положеніи жениха, что не нравилось Тайрону. Его раздражалъ пріемъ, который ему дѣлали Принкеры. Его унижало положеніе человѣка, поставленаго въ необходимость снискивать хорошее мнѣніе подобныхъ людей. Онъ считалъ Принкера скучнымъ, напыщеннымъ, чванящимся деньгами, старымъ дуракомъ, а Алису совершенно ничтожной и скучной женщиной. Обѣды, на которые иногда приглашали его, были нестерпимо скучны, на него находилъ стихъ упорнаго молчанія и, не смотря на все его желаніе, онъ не могъ быть любезнымъ, какъ того требовало положеніе жениха. Общество Принкеровъ и сами хозяева приписывали это надменности и высокому о себѣ мнѣнію нищаго. Тайронъ едва могъ видѣться съ Дженни пять минутъ на единѣ. Принкеры всѣми возможными способами давали ему понять, что они не одобряютъ его помолвку съ Дженни и только сносили ее, потому что имъ ничего не оставалось болѣе дѣлать, какъ допустить самозакланіе молодой, неопытной и своевольной дѣвушки ради недостойнаго и раззореннаго гуляки.
   Для потомка государей Ирландіи было совершенно новымъ чувствомъ сознавать себя гдѣ либо нежеланнымъ гостемъ. Но онъ забывалъ всѣ эти мелкія непріятности при первомъ взглядѣ Дженни. Это было хорошей школой для Тайрона; онъ, привыкшій до сихъ поръ думать объ одномъ себѣ, пріучался думать о другихъ. Онъ порѣшилъ, что какъ скоро волненія Ирландіи утихнутъ и голосъ его въ парламентѣ не будетъ болѣе нуженъ для нея, онъ откажется отъ представительства. Онъ хотѣлъ отказаться самъ; онъ не хотѣлъ, чтобы его принудили къ тому.
   Дженни зорко слѣдила за всѣмъ и все болѣе и болѣе обожала его; иногда на нее находило тяжелое чувство. Разладъ между нею и родственниками росъ съ каждымъ днемъ. Она поняла, что Тайронъ презиралъ мистера Принкера, его богатство, его образъ жизни и идеи; что онъ считалъ тётю Люси невыносимой, а мистера Грэнджера идіотомъ. Тётя Грэнджеръ воспользовалась тѣмъ, что она знала или о чемъ догадалась изъ молодой жизни Тайрона, чтобы разыграть роль его покровительницы. Она обращалась съ нимъ съ такой назойливой материнской нѣжностью и снисходительностью, что Тайрону нужно было призывать на помощь все свое самообладаніе, чтобы сносить ее. Мистриссъ Грэнджеръ любила красивыхъ молодыхъ людей, въ особенности, если они пользовались репутаціею опасныхъ. Она давала понять всѣмъ и каждому притворно осторожными намеками, умалчиваньями, что она способствовала устройству этой партіи, что Тайронъ былъ ея особеннымъ любимцемъ и что она всегда знала, что онъ, посѣявъ свои плевелы, остепенится и дойдетъ до степеней извѣстныхъ. И дѣйствительно, всѣ члены семейнаго совѣта въ тайнѣ не мало гордились помолвкой Тайрона съ Дженни и даже тщеславились этимъ въ своемъ кругу. Мистеръ Принкеръ. считавшій дѣломъ совѣсти выказывать свое неодобреніе этого брака, внутренно чувствовалъ, что большая честь имѣть въ своей семьѣ такого жениха, потому что въ палатѣ общинъ Тайронъ постоянно находился въ обществѣ людей, которымъ никогда не пришло бы на умъ стать въ короткія отношенія съ мистеромъ Принкеромъ.
   Дженни видѣла все и это отравляло лучшія минуты ея жизни. Каждое трудное положеніе въ жизни развиваетъ въ женщинѣ, какъ бы молода она ни была, инстинктъ материнской заботливости, потребность защитить, охранить любимаго человѣка отъ огорченій и трудностей жизни. Дженни ломала себѣ голову, придумывая, какъ оградить Тайрона отъ мелкихъ и унизительныхъ непріятностей, которыми преслѣдовали его супруги Принкеры и Грэнджеры.
   Въ одинъ счастливый день, Тайронъ пришелъ къ Дженни, когда Принкеровъ не было дома. Она выбѣжала къ нему на встрѣчу, и сіяя счастіемъ, Тайронъ схватилъ ее въ объятія и крѣпко расцаловалъ, и Дженни, къ ужасу чинныхъ и нравственныхъ барышень, и не думала сопротивляться.
   -- Милая Дженни, какъ бы я хотѣлъ взять васъ такъ и унести на островъ, гдѣ бы никого не было, кромѣ васъ и меня.
   -- И я иногда желаю того же, отвѣчала она серьезно и даже печально.
   -- Что если бы мы убѣжали и обвѣнчались, и разомъ покончили со всѣми дрязгами и отсрочками. Вы согласились бы, Дженни?
   -- Я приду, когда вы назначите, въ какую хотите минуту! И Дженни подняла на него глаза; выраженіе ихъ было по прежнему серьезно и почти печально.
   -- Неужели вы готовы это сдѣлать? спросилъ Тайронъ уже не шутя.-- Вы пойдете со мною сегодня, сію минуту? вы довѣритесь мнѣ, оставите все, разорвете съ вашей семьей?
   -- Да. Я сію минуту пойду надѣть шляпу и послѣдую за вами на край свѣта, если вы скажете хоть слово.
   Тайронъ всталъ и взглянулъ на нее взглядомъ, въ которомъ свѣтилось удивленіе и любовь!
   -- Дженни, Дженни, вы не знаете какое искушеніе для меня ваши слова. Я въ эту минуту готовъ просить васъ исполнить ваше слово.
   -- Просите, сказала Дженни, и положила свою руку въ его руку.
   -- Нѣтъ, Дженни, сказалъ онъ серьезно.-- Я не сдѣлаю этого. Я не воспользуюсь минутой вашего увлеченія.
   -- О! И Дженни схватила его за руку, какъ будто онъ уходилъ отъ нея.
   -- Не бойтесь, я не оставлю васъ. У меня не хватило бы на то героизма, даже еслибы онъ былъ нуженъ. Но мы должны ждать, Дженни. Садитесь возлѣ меня. Впрочемъ, я не сяду слишкомъ близко къ вамъ, а то буду постоянно желать цаловать васъ. Скажите мнѣ одно: отчего вы такъ перемѣнились?
   -- Я, мистеръ Тайронъ?
   -- Не зовите меня мистеромъ, зовите просто Морисъ, или просто Тайронъ. Теперь я прошу полнаго объясненія. Почему вы тогда, въ тотъ день были такъ полны мудрости и осторожности, а сегодня готовы бѣжать со мной хоть въ Гретна-Гринъ, если такое мѣсто существуетъ? Вѣдь вы ничего не дѣлаете изъ каприза?
   -- Я осторожна только ради васъ, не ради себя.
   -- Но что значитъ такая внезапная перемѣна?
   -- Потому, милый мой Тайронъ, что я вижу, что вы несчастливы, и я должна сдѣлать что нибудь для вашего счастья. Не говорите мнѣ, что вы совершенно счастливы, перебила она, видя, что онъ хотѣлъ возразить.-- Я умѣю понимать вещи. Я знаю, что вамъ тяжело здѣсь съ моими. Вы презираете ихъ въ глубинѣ сердца; ихъ мелочныя претензіи, ихъ привычки, ихъ мелкія низости; вы считаете, что они ниже васъ, да и дѣйствительно они ниже васъ. Я сама смѣялась часто надъ тётей Люси, и считала ея поступки смѣшными, мелкими и низкими. Но мнѣ это больно за васъ и за себя. Помните, какъ груба я была съ вами въ первый день, когда увидѣла васъ. Это оттого, что я думала, что вы всѣхъ насъ презираете. Я тогда была ребенкомъ, а теперь я серьезная женщина. Я вижу, что вы стыдитесь этихъ людей; я навлекла на васъ эти непріятности, и готова сдѣлать все, чтобы вы были счастливы.
   Голосъ Дженни задрожалъ и глаза наполнились слезами. Тайронъ привлекъ ее къ себѣ, утѣшалъ какъ ребенка, и даль обѣщаніе впередъ терпѣливѣе сносить мелкія слабости ея родни; онъ даже высказалъ раскаяніе, если въ чемъ нибудь выказалъ неуваженіе къ роднѣ. Когда влюбленные разставались, Дженни выразила Тайрону желаніе возобновить прогулки въ Гайдъ-Паркѣ и видѣться наединѣ; но Тайронъ пользовался очень рѣдко случаемъ видѣться съ нею; онъ боялся для Дженни опасности, которой она не подозрѣвала.
   Другимъ легкимъ облакомъ на лазури любви помолвленныхъ былъ полковникъ Квентинъ, который сдѣлался теперь ежедневнымъ гостемъ Принкеровъ и Грэнджеровъ. Тайронъ чувствовалъ къ нему инстинктивную антипатію, и вовсе не потому, что полковникъ просилъ руки Дженни. Въ отношеніи другого человѣка Тайронъ взглянулъ-бы иначе на это сватовство. Онъ просилъ Дженни держать далеко отъ себя Квентина. Но не смотря на все желаніе Дженни исполнить его просьбу, оказалось невозможнымъ безъ всякаго повода измѣнить обращеніе съ другомъ дома, гдѣ она жила, тѣмъ болѣе, что этотъ другъ показалъ столько участія послѣ смерти отца ея. Тайрону пришлось сознаться въ справедливости доводовъ Дженни и приличія требовали, чтобы онъ самъ былъ вѣжливъ съ человѣкомъ, показавшимъ участіе въ горѣ его невѣсты. И Тайронъ мало-по-малу забылъ о своей странной антипатіи.
   Полковникъ Квентинъ имѣлъ съ полъ дюжины поводовъ ненавидѣть Тайрона и однимъ изъ наиболѣе основательныхъ было тайное убѣжденіе, что Тайронъ не считалъ его джентльменомъ, хотя не могъ ничего знать о его происхожденіи. Онъ не совсѣмъ ошибался. Тайронъ не считалъ его джентльменомъ, но это было совершенно независимо отъ какихъ-бы то ни было соображеній о происхожденіи.
   Тайронъ возвращался въ одинъ вечеръ отъ Принкеровъ съ Квентиномъ и послѣдній спросилъ его небрежно.
   -- Имѣли-ли вы недавно извѣстіе отъ вашего друга Мэкана?
   -- Я ничего не слыхалъ о мистерѣ Мэканѣ, отвѣчалъ Тайронъ. Не назови Квентинъ Мэкана его другомъ, онъ-бы сказалъ: генералъ Мэканъ.-- Да ему и не зачѣмъ писать мнѣ.
   -- Въ самомъ дѣлѣ? Я думалъ, что вы въ перепискѣ. Но Мэканъ такой безпечный человѣкъ; онъ ни на что не годенъ, пока не начнется дѣло.
   Тайронъ курилъ сигару и упорно молчалъ.
   -- Вы навѣрно слышали, что генералъ Шарретъ убѣжалъ? спросилъ Квентинъ.
   -- Нѣтъ. Развѣ онъ бѣжалъ?
   -- Да. Онъ теперь на волѣ. Я сейчасъ видѣлъ телеграмму.
   -- Правда-ли это? Откуда онъ бѣжалъ?
   -- Я не помню хорошо названіе тюрьмы. Изъ какой-то провинціальной тюрьмы. Онъ навѣрно подкупилъ сторожа, или кого нибудь изъ тюремныхъ властей. Шарретъ хладнокровный, умный человѣкъ; у него хватитъ хладнокровія и хитрости и не на такую штуку.
   -- И это вѣрно? спросилъ Тайронъ, которому новость эта показалась очень серьезною по тому дѣйствію, какое она должна была имѣть на феніанизмъ.
   -- Какъ нельзя вѣрнѣе. Онъ теперь навѣрно уже вмѣстѣ съ Мэканомъ. Мы скоро услышимъ о нихъ, на это можно разсчитывать.
   -- О какъ бы я желалъ, чтобы иностранцы не. мѣшались въ дѣла Ирландіи, сказалъ съ горечью Тайронъ. Недоставало только непрошенныхъ услугъ Шаррета, этого космополита, революціонера, чтобы въ конецъ погубить народъ Ирландіи.
   Онъ съ досадой бросилъ окурокъ сигары и свернулъ въ Кларджесъ-стритъ въ самомъ скверномъ настроеніи духа. Онъ ожидалъ новыхъ бѣдствій для Ирландіи отъ бѣгства Шаррета.
   -- Если бы они сами выпустили его изъ подъ ареста, говорилъ онъ себѣ: -- если-бы они, освободивъ его, показали, какъ они мало боятся его, то это успокоило бы умы. Но если слухъ объ его бѣгствѣ вѣренъ, то это бѣгство болѣе всего воспламенитъ умы крестьянъ Мюнстера и Каннота; въ немъ видна та смѣсь хитрости и отваги, которая такъ сильно дѣйствуетъ на умы невѣжественнаго народа. Шарретъ будетъ въ глазахъ ихъ героемъ, вождемъ, каждому слову котораго они будутъ вѣрить, за которымъ пойдутъ всюду. Мнѣ право хочется возобновить нашу глупѣйшую ссору, принять второй вызовъ и теперь уже приложить всѣ старанія, чтобы размозжить ему черепъ.
   Съ этимъ сострадательнымъ желаніемъ Тайронъ отворилъ дверь своей квартиры.
   

XI.

   Тайронъ обыкновенно возвращался домой позже всѣхъ жильцовъ госпожи Пинель. Для него оставляли всегда горѣть маленькую струйку газа въ канделябрѣ, который поддерживала высокая женщина подъ бронзу, стоявшая въ корридорѣ. Рядомъ съ бронзовой женщиной стоялъ небольшой столикъ, на которомъ Джоганна оставляла для него свѣчу, которую онъ зажигалъ, чтобы идти въ свою комнату. На этотъ разъ, къ удивленію его на столикѣ не было свѣчи. Дымъ сигары наполнялъ корридоръ, не смотря на отсутствіе Тайрона, единственнаго курящаго въ квартирахъ госпожи Пинель. Тайронъ отворилъ дверь въ гостиную, газъ былъ зажженъ: на диванѣ лежалъ мужчина и курилъ сигару. Онъ вскочилъ, увидѣвъ Тайрона, и пошелъ къ нему, на встрѣчу. Это былъ Шарретъ.
   --. Я долженъ просить у васъ тысячу разъ извиненія, сказалъ генералъ: -- за такое странное нашествіе: но я бѣглецъ, преслѣдуемый закономъ, и прошу пріюта у порога врага. Мистеръ Тайронъ, я вашъ личный врагъ. Я въ вашей власти. Выдайте меня, если хотите, мщенію британскихъ законовъ.
   -- Могу ли я спросить васъ, генералъ Шарретъ, сказалъ Тайронъ, къ которому уже вернулось его самообладаніе: -- какимъ образомъ вы могли сдѣлать мнѣ честь занять мою комнату въ мое отсутствіе?
   -- Очень просто. Я убѣжалъ изъ тюрьмы,-- какимъ способомъ, это все равно -- и скрываюсь въ Лондонѣ: большой городъ наиболѣе безопасное убѣжище. У меня здѣсь нѣтъ друзей, которые бы не находились въ той же опасности, какъ и я. Естественно я вспомнилъ о врагѣ, который въ тоже время и человѣкъ чести. Я иду къ вамъ, говорю вашей madame la concierge, что желаю дожидаться васъ; она позволяетъ это. Вотъ и все. Мистеръ Тайронъ, мы враги. Наша ссора не кончена еще дуэлью. Въ ожиданіи этого времени я прошу у васъ пріюта.
   Тайронъ смотрѣлъ на Шаррета съ странной смѣсью антипатіи и любопытства, граничившаго съ удивленіемъ. Нѣсколько сплющенный носъ, вдавленный лобъ, большіе блѣдно-голубые сверкавшіе глаза, волчье. выраженіе рта, красно-рыжіе волосы и усы и что-то отчаянно смѣлое въ движеніяхъ и голосѣ дѣлали наружность космополита революціонера до того типичной, что увидѣвъ его разъ, невозможно было забыть ее. Вся жизнь этого человѣка встала передъ Тайрономъ въ этихъ рѣзкихъ энергическихъ чертахъ; его вошедшая въ плоть и кровь страсть къ заговорамъ, борьбѣ, его изумительныя политическія интриги и та безшабашная удаль, съ какою онъ рисковалъ своею жизнью. И Тайронъ съ невольной досадой чувствовалъ, какъ имъ овладѣвало невольное удивленіе къ Шаррету вмѣстѣ съ искреннимъ участіемъ.
   -- Я не знаю, генералъ Шарретъ, отвѣчалъ онъ медленно:-- почему вы ожидаете найти здѣсь безопасность. Я увѣренъ, что васъ видѣли, когда вы входили сюда, и боюсь, что я самъ изъ числа людей, находящихся подъ подозрѣніемъ, хотя я совершенно ни въ чемъ не замѣшанъ, какъ вы очень хорошо знаете. Вы знаете, что я всегда сопротивлялся вашимъ планамъ, что я не имѣю ни малѣйшаго сочувствія къ вашей революціи и считаю ваше вмѣшательство въ дѣла Ирландіи бѣдствіемъ для ирландскаго народа. Почему же вы просите меня дать вамъ убѣжище?
   -- Потому что вы честный человѣкъ. Я прошу позволенія остаться у васъ до перваго поѣзда въ Парижъ, переодѣться на сколько возможно, чтобы измѣнить мою наружность и указать мнѣ дорогу до ближней площади, гдѣ стоятъ кэбы. Я уѣду и все будетъ кончено. Но если вы хотите выдать меня полиціи, вы можете это сдѣлать. Наша ссора, мистеръ Тайронъ не можетъ быть отравлена еще болѣе, если вы меня выдадите, ни забыта, если вы дадите мнѣ убѣжище. Я обращаюсь къ вамъ, какъ къ честному человѣку и своему врагу.
   Шарретъ облокотился на каминъ и взялъ свою сигару. Жизнь для Шаррета была ареной эффектной борьбы, въ которой онъ игралъ роль героя и въ тоже время имѣлъ удовольствіе созерцать собственную роль. Шарретъ давно уже приготовилъ свою предсмертную рѣчь. Смерть, въ какой-бы то ни было формѣ, не могла застать его въ расплохъ; съ пулей въ груди на полѣ сраженія, всходя на эшафотъ или умирая на больничной постелѣ, оплакиваемый сестрами милосердія -- онъ вездѣ былъ готовъ умереть эффектно. Убѣжище у врага казалось ему вещью совершенно естественной и самъ онъ, на мѣстѣ Тайрона, принялъ бы при такихъ обстоятельствахъ своего злѣйшаго врага, даже рискуя жизнью.
   Тайронъ ходилъ въ раздраженіи, бормоча про себя:
   -- Это ужь слишкомъ. Чтобы спасти несчастный народъ, мнѣ слѣдовало-бы просто выдать его полиціи. Но я не могу этого сдѣлать. Вотъ, что значитъ родиться не британскимъ приходскимъ старостой. Чортъ побери все. Я ненавижу этого человѣка столько-же, сколько-бы ненавидѣлъ его любой приходской староста церкви св. Панкратія, но не могу же я выдать его. Это было-бы нѣчто неслыханное, еслибы Тайронъ взялся исполнять роль англійскаго полисмена!
   Наконецъ онъ началъ видѣть въ этомъ случаѣ нѣчто юмористическое и усмѣхнулся. Генералъ Шарретъ стоялъ опершись на каминъ, куря сигару и-хладнокровно слѣдя за Тайрономъ.
   -- Генералъ Шарретъ, сказалъ Тайронъ остановившись.-- Я не могу отказать вамъ въ убѣжищѣ; но, говорю вамъ откровенно, я бы очень желалъ быть въ состояніи отказать вамъ. Если я помогу вамъ бѣжать -- помните, что такой поступокъ погубитъ меня въ общественномъ мнѣніи,-- обѣщайте мнѣ отказаться отъ вашихъ замысловъ спасать несчастную Ирландію.
   -- Я не могу принять убѣжище у васъ на такихъ условіяхъ, сказалъ Шарретъ съ гордымъ движеніемъ руки, державшей сигару.-- Британское правительство само давно-бы выпустило меня на этихъ условіяхъ. Нѣтъ, мистеръ Тайронъ, я отдалъ свою жизнь дѣлу освобожденія угнетенныхъ народовъ. Народъ Ирландіи, вашего отечества, угнетенъ. Ей стоитъ призвать меня и я явлюсь.
   -- Обѣщайте мнѣ дожидаться, пока она васъ не позоветъ.
   -- Я не могу ничего обѣщать, мистеръ Тайронъ. Человѣкъ не можетъ отдать то, что не принадлежитъ ему. Жизнь моя принадлежитъ свободѣ. Я въ вашей власти. Я не имѣю на васъ другого права, кромѣ права мести за кровавое оскорбленіе. Я пришелъ къ вамъ незваннымъ гостемъ. Вы можете выдать меня. Это можетъ повредить вамъ; но принять ваши условія, мистеръ Тайронъ -- jamais!
   -- Хорошо, сказалъ Тайронъ:-- вы довѣрились мнѣ и. что бы ни случилось, я не могу выдать васъ. Сдѣлайте мнѣ одолженіе занять. мою спальню, генералъ Шарретъ.
   -- Нѣтъ ни за что, отвѣчалъ Шарретъ съ вѣжливымъ поклономъ.-- Я, съ вашего позволенія, займу диванъ. Это роскошное ложе для человѣка, который провелъ и юность и зрѣлый возрастъ въ малой и большой войнѣ. Не упрашивайте меня, я не могу злоупотреблять вашимъ гостепріимствомъ. Мы непріятели, мистеръ Тайронъ, и будемъ ими, пока пятно той ночи не будетъ смыто; но въ эту минуту вы мой великодушный хозяинъ, а я -- глубоко обязанный вашъ гость.
   Тайронъ предложилъ своему оригинальному гостю вина, водки, все что было дома. Шарретъ пилъ одну воду и рѣдко ѣлъ; и то когда его принуждалъ къ тому настоящій голодъ. Сигара была единственной роскошью, которую онъ дозволялъ себѣ. Тайронъ вѣжливо пожелалъ ему спокойной ночи, на что Шарретъ отвѣчалъ церемоннымъ поклономъ, и затѣмъ, поставленный въ затруднительное положеніе хозяинъ оставилъ своего вполнѣ спокойнаго и владѣвшаго собой гостя.
   Неожиданное посѣщеніе генерала отбило сонъ у Тайрона. Онъ сѣлъ въ кресло и могъ слышать, что Шарретъ не ложился; пыхтѣнье сигары продолжалось такъ же мѣрно, какъ пыхтѣнье локомотива. Тайронъ отдался тревожному раздумью о положеніи Ирландіи, и бѣдствіяхъ народа; порой всплывали воспоминанія о его собственномъ положеніи, о Дженни. Наконецъ, онъ заснулъ и увидѣлъ во снѣ, что полковникъ Квентинъ въ сосѣдней комнатѣ вмѣстѣ съ Шарретомъ замышлялъ новое возстаніе феніевъ. Онъ видѣлъ, какъ на яву, Шаррета, шепчущагося съ Квентиномъ. Головы ихъ касались одна другой и черные глаза Квентина пытливо смотрѣли въ мигавшіе блѣдно голубые глаза Шаррета. Тайронъ вздрогнулъ и вскочилъ съ кресла въ полномъ убѣжденіи, что Квентинъ тамъ. Въ сосѣдней комнатѣ не слышно было ни звука. Тайронъ не могъ удержаться отъ искушенія заглянуть въ нее. Дверь была открыта, лампы горѣли, огонь въ каминѣ погасъ; но Шарретъ не спалъ. Онъ сидѣлъ за большимъ столомъ, на которомъ была разложена военная карта и углубился въ разсматриванье ея. Революціонеръ готовился къ новому предпріятію. Тайронъ вернулся въ спальню и крѣпко заснулъ. Когда онъ проснулся, прозябшій и дрожа отъ холода, онъ вскочилъ и взглянулъ на часы. Часъ, въ который Шарретъ долженъ былъ уѣхать, давно прошелъ. Тайронъ поспѣшно заглянулъ въ гостинную. Свѣчи погасли, холодное зимнее солнце пробивалось сквозь занавѣски оконъ. Въ комнатѣ не было никого. Тайронъ могъ бы счесть все происшествіе прошлой ночи сномъ, еслибы на столѣ не лежали кучи табачнаго пепла. На каминной доскѣ была положена визитная карточка нарочно такъ, чтобы она кинулась въ глаза. Тайронъ взялъ ее; на ней было наскоро набросано отчетливымъ, почти женскимъ почеркомъ нѣсколько словъ по французски:
   "Тысяча благодарностей. Еще новое обязательство въ отношеніи васъ, которое я долженъ исполнить. Одно -- мести, другое -- благодарности. Я не хотѣлъ будить васъ, это было бы напрасно. Я взялъ на себя смѣлость воспользоваться нѣкоторыми вещами, какъ средствомъ переодѣться, и буду скоро въ безопасности. Не говорю прощайте, но до свиданія".
   

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

I.

   Извѣстіе о бѣгствѣ Шаррета распространилось по Лондону подобно молніи. То было время, когда паника феніанизма достигла высшей степени. Движеніе, которому въ началѣ публика не вѣрила, надъ которымъ смѣялась, теперь раздулось до размѣровъ чудовищной, небывалой революціи. Многіе страшные и непреложные факты огласились, въ тысячахъ повтореній. Кровь была пролита не въ одномъ англійскомъ городѣ. Въ Лондонѣ было совершено политическое преступленіе, которое своей отчаянной смѣлостью привело въ ужасъ жителей. Несомнѣнное присутствіе и агитація людей закала Шаррета и тотъ фактъ, что Англія, а не Ирландія была выбрана для ихъ агитацій, придавалъ замысламъ феніевъ видъ громаднаго заговора съ цѣлью соціальнаго переворота. Въ англичанахъ золотой посредственности проснулось сознаніе, что и въ сердцѣ англійскихъ городовъ могутъ совершаться преступленія, свидѣтельствующія о существованіи феніанизма, о которомъ ничего не было слышно прежде, о которомъ не хотѣли и слышать, какъ о забавномъ фарсѣ безвредной ирландской глупости. За то теперь, эти же англичане готовы были вѣрить каждому преувеличенію, каждой лжи, каждому вымыслу о размѣрахъ и силѣ феніанскаго движенія. Теперь, когда выкидывало изъ трубы сосѣда, англичанинъ выскакивалъ на улицу въ ужасѣ, ожидая, что онъ будетъ свидѣтелемъ какого нибудь чудовищнаго феніанскаго поджигательства. Пассажиры одного омнибуса въ южной части Лондона были до того перепуганы появленіемъ въ сумерки какого-то прохожаго, остановившаго омпибусъ, что выскочили разомъ, валясь другъ на друга, и разбивая все.
   Слѣдуетъ, впрочемъ, въ этомъ случаѣ отдать полную справедливость честности и уваженію къ личности другихъ, которыя выказалъ англійскій народъ въ эти дни паники. Феніи были предметами общественнаго ужаса и ненависти. Ихъ считали способными совершить самыя страшныя преступленія. Но даже въ самыхъ бѣдныхъ и невѣжественныхъ кварталахъ ни одинъ человѣкъ не былъ преслѣдуемъ, не потерпѣлъ ни побоевъ, ни оскорбленій за то, что. его заподозрѣвали въ феніанизмѣ. Въ тотъ день, когда паника достигла высшей степени, одинъ арестантъ феній былъ приведенъ въ одну изъ полицейскихъ конторъ Лондона для допроса. Большая толпа собралась у дверей. Въ толпѣ было нѣсколько ирландцевъ, которые, когда арестантъ проходилъ мимо нихъ, привѣтствовали его громкими криками. Толпа встрѣтила эту смѣлую демонстрацію простымъ шиканьемъ; но не было сдѣлано ни малѣйшаго покушенія нанести ирландцамъ какой либо вредъ. Тѣмъ не менѣе, это самообладаніе было лишь данью уваженія къ закону и справедливости, но вовсе не доказательствомъ отсутствія національной ненависти или яснаго пониманія настоящаго положенія дѣлъ. Для лондонца золотой середины извѣстіе о заговорѣ феніевъ разразилось, какъ изверженіе волкана, и онъ не могъ установить различія между отребіемъ феніевъ, совершавшимъ самые неслыханныя злодѣйства изъ за угла, и людьми закала Шаррета и Мэкана. Послѣдній былъ храбрый, энергичный и узкій фанатикъ, воодушевленный тѣмъ, что онъ считалъ долгомъ патріота, человѣкъ, честно отдававшій жизнь своему дѣлу и неспособный пятнать его коварнымъ злодѣйствомъ. Шарретъ былъ безпощадный воинъ революціи, не останавливавшійся ни передъ потоками крови, ни передъ числомъ жертвъ, но тайное убійство было такъ же несродно его природѣ, какъ и покорный лоялизмъ. Но лондонская публика золотой середины не могла понимать это различіе, и слово феній въ глазахъ ея означало поджигателя и убійцу. Газеты, вмѣсто того, чтобы успокоивать, разжигали общественный страхъ и общественныя страсти; онѣ ежедневно соперничали въ самыхъ злобныхъ ругательствахъ и обвиненіяхъ феніанизма вообще, смѣшивая всѣхъ феніевъ въ одной возмутительной и ужасающей преступности.
   Таково было состояніе умовъ, когда пришло извѣстіе, что генералъ Шарретъ, котораго считали крѣпко сидящимъ за замкомъ въ одной изъ провинціальныхъ тюремъ, бѣжалъ. Бѣгство было совершено съ замѣчательной смѣлостью и хитростью. Это событіе въ одно мгновеніе пошатнуло общественную увѣренность въ безопасности и спокойствіе. Публика утверждала, что даже между тюремными властями были феніи, которые назначены туда именно для того, чтобы давать возможность своимъ товарищамъ заговорщикамъ бѣжать изъ тюремъ.
   Третій день послѣ того, когда Тайронъ, проснувшись, увидѣлъ, что Шарретъ исчезъ, былъ днемъ бурнаго засѣданія въ палатѣ общинъ. Были назначены пренія по одному вопросу, сильно возбуждавшему общественный интересъ, и одного этого вопроса было достаточно, чтобы наполнить всѣ галлереи публикой. Но, сверхъ того, программа засѣданія заключала еще цѣлый рядъ запросовъ на счетъ бѣгства Шаррета, заговора феніевъ и мѣръ, которыя необходимо принять для подавленія его. Одинъ изъ запросовъ былъ очень замѣчателенъ. Нѣкто изъ членовъ тори предлагалъ спросить генералъ-прокурора, въ состояніи ли онъ подтвердить или опровергнуть слухъ, который нашелъ себѣ мѣсто и въ газетахъ, о томъ, что лицо, называющееся генераломъ Шарретомъ, получило отъ одного изъ членовъ этой палаты помощь, способствовавшую его дальнѣйшему бѣгству. Основаніемъ для этого вопроса послужила статья вечерней газеты, выражавшая надежду, что обществу будетъ дано самое скорое опроверженіе слуховъ о томъ, будто членъ парламента способствовалъ извѣстному фенію генералу Шаррету въ бѣгствѣ.
   Тайронъ видѣлъ эту статью и остолбенѣлъ. Обвиненіе, сдѣланное противъ него, ничуть не смущало его, потому что онъ рѣшился, какъ только узнаетъ, что Шарретъ въ безопасности, публично объяснить свое невольное участіе въ бѣгствѣ человѣка, бывшаго его личнымъ и непримиримымъ врагомъ. Но ему казалось непостижимо, какимъ образомъ это могло такъ скоро огласиться. Гдѣ нибудь около него жило шпіонство и предательство; онъ ломалъ себѣ голову, придумывая каждое возможное и невозможное объясненіе; на умъ ему могло придти только имя одного человѣка, съ которымъ онъ могъ связать мысль о предательствѣ. Но онъ откинулъ и малѣйшее подозрѣніе, какъ униженіе для себя и для него; ему стало даже стыдно, что предубѣжденіе и ни на чемъ не основанная антипатія могли настолько овладѣть имъ, чтобы допустить хотя бы и на мгновеніе подобную мысль.
   Мистеръ Принкеръ занялъ мѣсто въ дамской галлереѣ для жены и для Дженни на вечеръ предстоявшаго засѣданія. Онъ зашелъ домой позавтракать въ три часа; дамы должны были отправиться въ парламентъ въ половинѣ пятаго. Онъ принесъ съ собой программу вопросовъ и показалъ ее съ значительнымъ взглядомъ женѣ; затѣмъ и онъ, и она взглянули другъ на друга и начали долго и искоса смотрѣть на Дженни. Наша героиня, какъ нельзя лучше, догадалась, что случилось что-то близко касавшееся ея. Ей въ послѣднее время приходилось выдерживать много подобныхъ косыхъ взглядовъ и они были тяжелымъ искусомъ для ея пылкаго характера. Теперь она рѣшилась сдержать себя и не унизить своего достоинства ни однимъ вопросомъ, ни даже признакомъ любопытства.
   -- Я думаю, моя милая, что лучше бы вашей сестрѣ не ѣхать, сказалъ наконецъ торжественно мистеръ Принкеръ, глядя на Алису.
   Алиса произнесла въ отвѣтъ только: О, Дженни! но во взглядѣ ея было столько печальнаго, мрачнаго и таинственнаго.
   -- Что случилось? быстро спросила Дженни, блѣднѣя и забывая мгновенно о выдержкѣ характера подъ натискомъ охватившаго ее испуга. Мысль о чьей нибудь внезапной смерти мелькнула въ головѣ ея, и она не смѣла спросить себя: чьей?
   Алиса взглянула на мужа.
   -- Лучше показать ей это, моя милая, сказалъ мистеръ Принкеръ, съ видомъ человѣка говорящаго: она сама навлекла это на себя. Пусть кровь ея падетъ на ея же голову.
   Алиса, очень огорченная за Дженни, хотя и ничего не понимавшая, подала Дженни программу, указывая на строки, относившіяся къ Тайрону. Дженни взяла дрожащей рукой, строки запрыгали въ глазахъ ея; наконецъ, она подняла глаза въ удивленіи, не понимая, что все это значило. Бѣдная Дженни! офиціальный языкъ и формалистика парламентскаго порядка не были изъ числа предметовъ "настоящей жизни", которымъ она училась у Тайрона!
   -- Что это такое? Я не понимаю ничего. Что значитъ эта загадка? прошу васъ, скажите мнѣ, мистеръ Принкеръ!
   -- Это запросъ, моя милая, отвѣчалъ мистеръ Принкеръ, тономъ торжественной кротости и долготерпѣнія, означавшимъ: я не стану подавлять васъ упреками, какъ ни заслужены они вами.
   Дженни снова перечла запросъ. Одно было ясно для нея, что не случилось никакого страшнаго несчастія, но что Тайрона обвиняли въ какомъ-то проступкѣ. Это не испугало ее, но заставило встать въ оборонительное положеніе.
   -- Я не понимаю, что тутъ говорится о генералъ-прокурорѣ и генералѣ Шарретѣ. Что это значитъ, Алиса?
   -- О, моя милая! И Алиса пожала плечами, взглянула съ сочувствіемъ и печалью на Дженни, но ничего не объяснила ей. Она сама ничего не понимала.
   -- Вотъ видите, началъ медленно мистеръ Принкеръ:-- это очевидно направлено противъ Тайрона. Это ясно. Газета почти назвала его, потому что нѣтъ никакого другого члена палаты общинъ, къ которому бы могли относиться эти слова. Помочь бѣжать этому мерзавцу фенію... о! И мистеръ Принкеръ замахалъ рукою, въ знакъ того, что преступность и позоръ подобнаго дѣйствія превышали всякое описаніе.
   -- Можетъ быть, это еще не правда, кротко вступилась Алиса.-- Газеты часто утверждаютъ очень странныя вещи.
   -- Можетъ быть, отвѣчала Дженни сдержанно.-- Но во всякомъ случаѣ я не вижу здѣсь никакой причины пугаться или приходить въ отчаяніе. Теперь я непремѣнно хочу ѣхать въ парламентъ, мистеръ Принкеръ, если вы не имѣете ничего противъ этого, нѣсколько иронически докончила Дженни.
   Миссъ Дженни была далеко не примѣрная молодая лэди, и когда въ голосѣ ея звучали нѣкоторыя рѣшительныя нотки, то менѣе рѣшительные люди вообще не любили продолжать съ нею споръ. Они знали, что гораздо лучше уступить сразу. Мистеръ Принкеръ не сталъ настаивать, и въ душѣ благословилъ судьбу за то, что онъ женатъ на Алисѣ, а не на ея сестрѣ. А въ эту минуту Дженни, съ сверкающими глазами, съ выступившимъ на щекахъ слабымъ румянцемъ, съ сжатыми пунцовыми губками и поднимавшейся грудью отъ усилій подавить волненіе, была самымъ очаровательнымъ олицетвореніемъ благородной, чистой, любящей и чуткой на все прекрасное и честное дѣвушки, олицетвореніемъ, которое ни одинъ человѣкъ съ сердцемъ и здравымъ смысломъ не промѣнялъ бы за образецъ послушной, скучной и безцвѣтной хозяйки, какою была Алиса.
   Палата общинъ была полна. Дженни, занявъ свое мѣсто, начала смотрѣть тревожно въ ту сторону, гдѣ сидѣлъ ея герой. Онъ былъ на своемъ мѣстѣ. Онъ казался совершенно спокойнымъ; онъ небрежно обводилъ глазами собраніе; не разъ поднималъ онъ ихъ къ позолоченной рѣшоткѣ, за которой сидѣла Дженни. Сердце ея забилось восторгомъ и гордостью. Онъ, какъ древніе рыцари, шедшіе въ битву, искалъ взгляда любимой женщины. Дженни, должно сознаться къ стыду ея, была вовсе не патріотка. Если бы Тайронъ принялъ участіе въ замыслахъ феніевъ, она подумала бы, что это прекрасно и разумно.
   Снизу доносилось до Дженни журчанье чьей то рѣчи, потомъ говоръ нѣсколькихъ голосовъ, въ которомъ ничего нельзя было разобрать. Дженни теперь уже на столько понимала порядки парламента, что когда какой-нибудь членъ вставалъ съ листкомъ печатной бумаги въ рукахъ и бормоталъ нѣсколько словъ съ приличной дѣлу мимикой, то она знала, что это какой-нибудь достопочтенный членъ, предлагавшій запросъ министрамъ. Она тоже знала, что когда кто-нибудь вставалъ съ министерской скамьи и говорилъ нѣсколько словъ, неяснымъ шопотомъ доносившихся до Дженни, и дѣлалъ нѣсколько неуклюжихъ движеній, то это былъ достопочтенный М. П. членъ правительства ея королевскаго величества, отвѣчавшій на запросъ; сверхъ того, Дженни знала, что когда былъ на очереди какой-нибудь интересный запросъ, то раздавались крики: къ порядку, за которыми наступало глубокое молчаніе.
   Но вотъ началось. Все зашумѣло, смолкло, раздалось нѣсколько криковъ: къ порядку. Воцарилась тишина возбужденнаго ожиданія. Со скамьи оппозиціи всталъ одинъ членъ и громкимъ голосомъ, свидѣтельствовавшимъ о частомъ упражненіи легкихъ на охотѣ, спросилъ генералъ-прокурора, можетъ ли онъ объяснить собранію, справедливъ или нѣтъ слухъ о томъ, что членъ парламента способствовалъ бѣгству изъ тюрьмы лицу, называющему себя генераломъ Шарретомъ. Громкіе крики: Слушайте! слушайте! раздались вслѣдъ за вопросомъ.
   Дженни взглянула въ сторону Тайрона. Онъ казался совершенно хладнокровнымъ и спокойнымъ, и это даже не понравилось Дженни. Ей хотѣлось, чтобы онъ выказалъ хоть нѣкоторую досаду на тонъ обвиненія. Генералъ-прокуроръ всталъ и сухо отвѣчалъ, что правительство ея величества не получало никакихъ свѣденій объ этомъ предметѣ. Этотъ отвѣтъ обманулъ всѣ ожиданія и нѣкоторые легкомысленные члены даже разсмѣялись, услышавъ его.
   И это все? И все кончено? думала Дженни. Нѣтъ. Въ тоже мгновеніе, Тайронъ всталъ, и разомъ грянули крики: слушайте! слушайте! Каждый зналъ, что онъ и есть тотъ членъ, о которомъ говорили, и почти каждый былъ увѣренъ что онъ опровергнетъ обвиненіе. Когда онъ попросилъ у палаты позволенія сказать нѣсколько словъ объясненія, снова раздались крики: слушайте, слушайте! Палата общинъ обладаетъ въ значительной степени esprit de corps и всегда рада, когда кому либо изъ членовъ ея удается очистить себя отъ обвиненія.
   -- Я принимаю, сказалъ Тайронъ, и голосъ его звучно и отчетливо раздавался посреди мертвой тишины; каждый слогъ его проходилъ въ сердце Дженни.-- Я принимаю, что запросъ достопочтеннаго члена былъ направленъ противъ меня, и спѣшу дать тотъ отвѣтъ, котораго правительство ея величества весьма естественно не было въ состояніи дать. Но такъ какъ я желаю прибавить къ моему отвѣту насколько словъ объясненія, то прошу отсрочить засѣданіе.
   Дженни была уже посвящена въ тайны парламентской формалистики и знала, что когда какой нибудь членъ хотѣлъ сказать болѣе, нежели простой отвѣтъ, то онъ просилъ права сказать рѣчь, потребовавъ proforma отсрочки засѣданія. Сердце ея застучало; она поняла, что Тайронъ не могъ дать простого опроверженія. Тоже впечатлѣніе искрой пробѣжало и по всему собранію.
   -- Прошу позволенія начать прямымъ отвѣтомъ на вопросъ. Да, я далъ на нѣсколько часовъ убѣжище генералу, бѣжавшему арестанту, Шаррету.
   Все на мигъ смолкло, затаивъ дыханіе; потомъ взрывъ негодованія раздался со всѣхъ концовъ палаты. Тайронъ хотѣлъ продолжать объясненіе; но онъ сдѣлалъ ошибку. Онъ хотѣлъ объяснить всѣ обстоятельства своего знакомства съ Шарретомъ и сказать, что не могъ же онъ взять на себя роль констэбля и выдать бѣглеца въ руки правосудія. Ему и слѣдовало-бы начать, съ этого. Но онъ нашелъ, что лучше начать съ признанія факта, считая, что начать съ объясненія значило бы поставить себя въ положеніе человѣка, просящаго извиненія. Теперь было уже слишкомъ поздно объясняться. Раздраженіе палаты дошло до послѣднихъ предѣловъ и прорвало всѣ границы самообладанія. Признаніе Тайрона было сочтено оскорбленіемъ и вызовомъ, брошенными въ лицо парламенту. Ненависть къ феніанизму дошла до бѣшенства. Палата ревѣла на Тайрона, чтобы заглушить его голосъ. Онъ стоялъ на своемъ мѣстѣ, спокойный и твердый, и при каждомъ перерывѣ бури раздавался въ палатѣ звучный голосъ его, и снова буря заглушала его. Ни одно собраніе въ мірѣ не бываетъ такъ бурно, какъ палата общинъ, когда она наконецъ прорываетъ границы самообладанія. Множество молодыхъ пылкихъ членовъ порѣшили, что не дадутъ Тайрону говорить. "Его не будутъ слушать, здѣсь не будутъ слушать фенія!" ревѣлъ хоръ яростныхъ голосовъ. Если бы Дженни была въ расположеніи духа замѣчать смѣшное, то ее безконечно позабавило бы потѣшное и шутовское зрѣлище четырехъ или пятисотъ молодыхъ, зрѣлыхъ и пожилыхъ мущинъ, разомъ привскакивавшихъ, ревѣвшихъ и размахивавшихъ руками. Тайронъ стоялъ все на своемъ мѣстѣ и его спокойная и неподвижная фигура прямо поднималась надъ массой бѣсновавшихся фигуръ. Было еще нѣсколько фигуръ, равно неподвижныхъ, но сидѣвшихъ. Спикеръ сидѣлъ на своемъ креслѣ, безмолвный и невозмутимый, какъ изваяніе. Главные члены правительства и двое или трое изъ вождей оппозиціи откинулись на спинки своихъ креселъ и ждали конца, не выказывая ни малѣйшаго знака волненія, какъ будто буря эта было ничто иное, какъ одна изъ формъ парламентской обрядности и, слѣдовательно, нужно было дать ей такъ или иначе пройти, не обращая на нее дальнѣйшаго вниманія. Всѣ остальныя фигуры походили на бѣсновавшихся. Они не переставали ни на минуту скакать, размахивать руками, коверкаться, ревѣть. Когда ревъ стихалъ на мгновеніе, раздавшееся слово Тайрона вызывало его съ новой силой и наконецъ настоящій ураганъ потрясъ всю палату. Нѣсколько членовъ ирландцевъ ревѣли тоже, требуя, чтобы Тайрону дали говорить. Впрочемъ, Тайронъ не пользовался большой популярностью между ирландскими членами; одни находили, что онъ заходитъ слишкомъ далеко, другіе, что онъ отстаетъ; третьи думали, что онъ сочувствуетъ феніямъ и строго осуждали его; четвертые утверждали, что онъ добивается мѣста у правительства. Нѣкоторые чинные старики считали его безпутнымъ мотомъ, а многіе жаловались на его заносчивость. Было очень мало искренности въ поддержкѣ, оказанной ему соотечественниками; она была оказана національности Тайрона, но не его личности.
   Дженни не могла различить ни одного слова въ этомъ ревѣ; да словъ и не было: то былъ въ буквальномъ смыслѣ ревъ пятисотъ человѣкъ противъ одного. Палата общинъ не отличается особеннымъ достоинствомъ въ подобныхъ случаяхъ, даже когда гнѣвъ ея справедливъ. Человѣкъ, выдерживающій бѣшеный ревъ пятисотъ, и выдерживающій его съ достоинствомъ и мужествомъ, кажется героемъ въ сравненіи съ нападающей на него толпой.
   Какъ дико забавны были лица. Казалось невѣроятнымъ, что эти люди, орущіе, привскакивающіе, мечущіеся, размахивающіе руками какъ сумасшедшіе,-- джентльмены, отцы семействъ, ученые, люди высокаго положенія въ обществѣ, денди Бельгравіи, аристократы. Вотъ цвѣтъ любезности и рыцарства, достопочтенный полковникъ Мэдстонъ, прославившійся въ Крыму своею храбростью и своею очаровательностью на лѣтнихъ завтракахъ земляники въ Ричмондѣ; онъ деретъ горло, какъ извощикъ, а лицо его принимаетъ цвѣтъ краснаго винограда. Вотъ этотъ толстый, красный человѣкъ,-- впрочемъ всѣ красны теперь,-- сейчасъ, того гляди, вылѣзетъ изъ своего жилета,-- это солидный магнатъ сити, дочери котораго, уже зрѣлыя дѣвушки, сидятъ въ дамской галлереѣ и смотрятъ на своего орущаго и подпрыгивающаго папа. Вотъ этотъ пронзительный, отчетливый, крикъ, который сдѣлалъ бы честь наиболѣе талантливому по этой части парижскому гамену, есть произведеніе легкихъ одного наслѣдника герцогства и будетъ предметомъ его похвальбы. Вотъ этотъ хриплый ревъ, исходящій изъ внутренности полной коротенькой особы съ сѣдыми бакенбардами, которая, неподвижно уставивъ глаза въ одну точку, оретъ, не шевельнувъ ни однимъ мускуломъ,-- это голосъ, гремѣвшій слова команды во многихъ страшныхъ буряхъ на океанѣ и не менѣе страшныхъ сраженіяхъ на волнахъ его. Вотъ эта высокая фигура, съ длинными бѣлокурыми бакенбардами, которая топаетъ, подергивается и припрыгиваетъ, какъ гигантскій полишинель,-- занимаетъ высокій постъ во дворцѣ ея величества и представляетъ собой авторитетъ по части придворнаго этикета. Ни одинъ изъ этихъ людей взятый порознь, не былъ способенъ къ грубому оскорбленію; всѣ вмѣстѣ они представляютъ безпорядочно мутящуюся толпу, вырвавшихся паціентовъ Бедлама. Эти люди, которые воютъ въ дикой ярости, какъ спущенныя съ цѣпи собаки, не выказали бы ни малѣйшаго волненія, еслибы имъ пришлось броситься съ шпица св. Павла. Этотъ великій человѣкъ желѣзныхъ дорогъ, который теперь глядитъ какъ бѣшеный, сохранилъ бы невозмутимую физіономію и пріятную улыбку, еслибы ему объявили подрывъ его дорогихъ спекуляцій и банкротство.
   Дженни могла разомъ окинуть все поле разразившейся бури. Въ ней кипѣлъ гнѣвъ противъ этой толпы, которая криками заставляла молчать ея героя, ея Тайрона; но весь гнѣвъ ея не могъ заглушить невольнаго изумленія при мысли, какъ могутъ разумныя существа дѣлать изъ себя такое грубое и потѣшное зрѣлище. Она видѣла, какъ капитанъ Кэдсби дико размахивалъ перчатками; видѣла его челюсти, раздвинутыя до послѣдней степени возможности, чтобы дать исходъ дикому реву. Еслибы вырвать это лицо изъ массы другихъ и поставить его въ рамку, оно было бы каррикатурой мелкой безобразной злобы. Дженни нашла, что въ сравненіи съ нимъ даже мистеръ Принкеръ казался привлекательнымъ, хотя и онъ присоединялъ свой голосъ къ общему реву. Но, по крайней мѣрѣ, онъ не распяливалъ такъ свои черты и держалъ руки въ карманахъ. Разумѣется, Дженни нашла, что Тайронъ благороденъ и прекрасенъ. Онъ стоялъ неподвижно, высокій, изящный, совершенно владѣя собой и пользуясь вполнѣ, съ артической точки зрѣнія, всѣми выгодами своего одинокаго, мужественнаго и безнадежнаго положенія. Никакое объясненіе его не могло быть услышано среди бурнаго рева. Онъ могъ только ждать. Наконецъ, онъ увидѣлъ, что ждать безполезно и унизительно. Воспользовавшись минутой сравнительнаго затишья, онъ произнесъ раздавшіяся по скамьямъ и галлереямъ, слова: "Палата отказывается слушать мое объясненіе, я прошу публику разсудить между ею и мною", и съ этими словами сѣлъ посреди новаго взрыва дикаго рева. Потомъ, пока побѣдоносный ревъ пятисотъ голосовъ потрясалъ стѣны палаты, Тайронъ всталъ съ мѣста, поклонился спикеру и медленно вышелъ изъ парламента.
   Вся сцена поплыла какъ въ туманѣ передъ глазами Дженни, и она шепнула сестрѣ: "Алиса, я бы хотѣла ѣхать домой".
   Мистеръ Принкеръ пришелъ и повелъ ихъ лабиринтами корридоровъ и узкихъ проходовъ къ каретѣ. Онъ казался взволнованъ и очень суетился. Дженни молчала всю дорогу и наконецъ вскричала:
   -- Какіе трусы мужчины!
   -- Трусы, милая Дженни? эхомъ откликнулась Алиса.
   -- Да! трусы, трусы! Цѣлая толпа противъ одного.
   -- Нужно принять все во вниманіе, замѣтилъ осторожно мистеръ Принкеръ.-- Зачѣмъ мистеръ Тайронъ поступилъ такимъ образомъ? Я удивляюсь. Помочь этому человѣку бѣжать!
   -- Мистеръ Тайронъ сдѣлалъ то, что должно. Трусы, которые кричали на него, не способны понимать такую натуру, какъ онъ, отрѣзала Дженни тономъ, не допускавшимъ возраженія.
   Алиса вздохнула, предвидя новыя бури для Дженни. Она ожидала, что завтра мистеръ Принкеръ рѣшитъ мудрыя и страшныя вещи. Съ Дженни, она знала, говорить безполезно. "Я не могу ничего сдѣлать. Пусть мистеръ Принкеръ рѣшитъ все съ нею. О какая жалость, что она видѣла его". Это его относилось къ Тайрону. Алиса никогда не находила ничего особеннаго въ Тайронѣ. Онъ былъ хорошъ собой, прекрасно сложенъ, вотъ и все. Тётя Грэнджеръ всегда восхищалась его ногами; но Алиса равнодушно относилась къ ногамъ мужчинъ, и никогда не могла хорошо понять, что говорилъ Тайронъ.
   Вечеромъ мистеръ Принкеръ сказалъ Алисѣ: -- Милая моя. этотъ человѣкъ не долженъ болѣе быть здѣсь. Это нелѣпо, смѣшно, позорно! Ваша сестра должна образумиться. Я удивляюсь, какъ у нея мало характера и достоинства.
   Алиса покачала головой въ знакъ скромнаго опроверженія. Увы, недостатокъ характера никогда не былъ недостаткомъ Дженни.
   -- Я называю это недостаткомъ характера, и ничѣмъ инымъ, продолжалъ мистеръ Принкеръ.-- Дѣвушка англичанка должна бы стыдиться имѣть что-нибудь общее съ измѣнникомъ, съ ирландскимъ заговорщикомъ. Этотъ человѣкъ врагъ королевы, и трона, и церкви, и всего; я хочу сказать всего, что англичане обязаны уважать.
   -- Я увѣрена, что Дженни не думаетъ быть врагомъ трона, и церкви, и всего этого, Робертъ, кротко вступалась Алиса.-- Но она смотритъ на это съ другой точки зрѣнія.
   -- Мы должны заставить ее смотрѣть съ нашей. Мы должны быть тверды съ нею, очень тверды.
   Алиса питала непреоборимый ужасъ къ твердости. Она благоговѣла передъ мудростью мужа вообще, и въ этомъ частномъ случаѣ была одного мнѣнія съ нимъ; но не смотря на все свое благоговѣніе, она невольно въ глубинѣ сердца желала, чтобы мужъ ея обладалъ менѣе великой и болѣе удобной мудростью, которая даетъ жизни проходить спокойно. Твердость нѣкоторыхъ людей приводила ее въ то нервное состояніе, какъ и ожиданіе откупорки бутылки съ содовой водой -- вещь, которую она особенно не любила.
   -- Дженни нѣсколько странна, Робертъ, осторожно замѣтила она, какъ будто Робертъ не зналъ это слишкомъ хорошо.-- Если мы будемъ жестки въ отношеніи ея, то заставимъ ее сдѣлать именно то, чего намъ не хочется. Когда бѣдный папа былъ живъ, мы всегда добивались чего хотѣли, когда умѣли подойти, къ ней стороной. О, Робертъ! Какъ она теперь страдаетъ, хотя, конечно, не скажетъ объ этомъ ни слова.
   -- Чтожь дѣлать, милая моя. Не могу же я допустить, чтобы она принесла себя въ жертву фенію и нищему, и еще развратнику! Да, я знаю, что говорю, вы можете повѣрить мнѣ, хоть я и не могу...
   И мистеръ Принкеръ величественно помахивалъ обѣими руками, чтобы дать понять, что уваженіе къ дамѣ не позволяетъ ему передать вполнѣ страшныя свѣдѣнія, которыя онъ имѣлъ. Мистеръ Принкеръ держался того мнѣнія, что замужняя женщина не должна знать болѣе того, что считается приличнымъ знать пансіонеркѣ.
   -- Я никогда не любила его, сказала Алиса.-- Но я считала его хорошимъ человѣкомъ. Какъ Дженни перенесетъ это!
   -- Она не будетъ переносить. Я все покончу. Онъ не переступитъ порогъ этого дома, Алиса, произнесъ мистеръ Принкеръ тономъ судьи, произносящаго смертный приговоръ. Алиса пришла въ тревожное состояніе.
   -- Я думаю, Робертъ, что намъ лучше убѣдить Дженни. Она сама откажется отъ него, если узнаетъ все. Она видитъ въ немъ героя. Самое лучшее сказать ей.
   -- Какъ это возможно! Какъ объяснять молодой дѣвушкѣ подобныя вещи! Какъ начать говорить ей, что... И снова мистеръ Принкеръ помавалъ обѣими руками.
   -- Да, я думаю то же, согласилась Алиса, хотя сама хорошенько не знала, что она думала, и какія были страшныя вещи, которыхъ нельзя было объяснить молодой дѣвушкѣ.
   -- Душа моя, продолжалъ величественно мистеръ Принкеръ.-- Ваша сестра молода, чтобы самой судить объ этихъ вещахъ. Она должна подчиниться руководству людей, желающихъ ей добра. Мы должны спасти ее, моя милая, отъ нея самой.
   Мистеръ Принкеръ принималъ искреннее участіе въ Дженни, и въ словахъ его звучало убѣжденіе въ справедливости этихъ мѣръ. Глаза Алисы наполнились слезами.
   -- Теперь, возьмите Квентина, неожиданно началъ мистеръ Принкеръ.-- Онъ умный человѣкъ, онъ сдѣлаетъ карьеру; у него въ жилахъ англійская кровь. Квентины -- старинная англійская фамилія. Онъ сегодня откровенно говорилъ со мной, о Дженни, и я обѣщалъ поговорить съ вами. Это прекрасная партія, и ничего лучшаго нельзя желать для Дженни.
   -- Я давно знала, что Дженни нравилась ему, и я желаю этой свадьбы отъ глубины сердца.
   А въ глубинѣ сердца этого нѣжно заботившагося о Дженни стараго джентльмена и этой молодой женщины, такъ безкорыстно любившей сестру, таилось смутное сознаніе того, что Тайронъ, не смотря на свою бѣдность, всегда смотрѣлъ на нихъ свысока, и что родство съ нимъ не только не обѣщало имъ никакихъ выгодъ, но было очень неудобно во многихъ отношеніяхъ.
   -- Я разорву эту несчастную связь, заключилъ мистеръ Принкеръ, уходя въ кабинетъ, и Алиса вновь задрожала, какъ передъ ожиданіемъ взрыва бутылки содовой воды.
   

II.

   На слѣдующее утро, Тайронъ увидѣлъ на своемъ столѣ три письма. Одно было написано рукою мистрисъ Лорнъ и Тайронъ съ неудовольствіемъ первымъ открылъ его. Въ немъ было нѣсколько строкъ, въ которыхъ Селина просила его зайти къ ней послѣ трехъ часовъ, потому что очень нужно было видѣть его. Другое письмо было изъ Парижа; адресъ былъ сдѣланъ твердымъ, мужественнымъ почеркомъ Мэкана. "Дорогой сэръ, писалъ Мэканъ: прежде чѣмъ эти строки дойдутъ до васъ, я буду уже на пути къ лону нашей мачихи, т.-е. Лондона. Великія событія таятся въ утробѣ времени, какъ говорятъ, хотя это и очень забавно, потому что время вообще изображаютъ въ образѣ мужчины. Я надѣюсь, что вы не будете имѣть ничего противъ моего посѣщенія. Я не хотѣлъ бы быть навязчивымъ, но необходимость не признаетъ законовъ этикета. Время сорвалось съ петель! Многіе изъ насъ хотятъ вправить его. За Ирландію!"
   "Чортъ побери этого фанатика, сказалъ Тайронъ. Я и повѣренный и мишень всѣхъ феніевъ въ мірѣ".
   Потомъ онъ взялъ письмо мистера Принкера и медленно распечаталъ, ожидая чего нибудь непріятнаго. Предчувствіе не обмануло его. Мистеръ Принкеръ дѣловымъ тономъ увѣдомлялъ его, что по порученію Алисы и по собственному убѣжденію считалъ необходимымъ заявить ему о невозможности брака между нимъ и молодой дѣвушкой, англичанкой, послѣ происшествія вчерашняго вечера. Въ заключеніе мистеръ Принкеръ объявлялъ, что онъ и мистрисъ Принкеръ должны отказаться отъ чести посѣщеній мистера Тайрона.
   Это письмо произвело на кельтическую натуру Тайрона дѣйствіе, для описанія котораго трудно найти подходящія слова. Англичанинъ отнесся бы съ гордымъ презрѣніемъ къ оскорбленію отъ людей, стоявшихъ ниже его. Онъ сначала не понялъ торжественнаго языка письма, потомъ перечелъ его, швырнулъ на рѣшетку камина и затопталъ между тлѣвшими угольями. Этотъ безумный порывъ подѣйствовалъ на него, какъ холодная душа, онъ усмѣхнулся и, рискуя пальцами, спасъ письмо мистера Принкера отъ сожженія. Нужно было отвѣчать, но это оказалось не легко. Холодно вѣжливый и ироническій тонъ не былъ бы понятъ Принкеромъ и вызвалъ бы отвѣтъ, на который пришлось бы отвѣтить дерзостью. Онъ порѣшилъ наконецъ ничего не писать и какъ можно скорѣе жениться на Дженни. "Каково ея положеніе! думалъ онъ: -- ей придется каждый день выносить этихъ людей, пока я не вырву ее оттуда". Но тутъ опять вставалъ вопросъ, какъ жить съ женой на ничто.
   Громкій говоръ въ передней прервалъ его невеселыя размышленія. Какой-то посѣтитель настойчиво хотѣлъ войти, не смотря на возраженія служанки. Дверь отворилась и въ ней появилась рослая, воинственная фигура. Мэкана.
   -- Привѣтъ вождю! вскричалъ онъ ирландскимъ акцентомъ.-- Я не могу не видѣть въ васъ вождя, что бы вы ни говорили.
   Тайронъ встрѣтилъ его съ натянутой любезностью.-- Я не ждалъ васъ такъ скоро, генералъ Мэканъ, и потому извините, если я не буду въ состояніи поддержать репутаціи Тайроновъ на счетъ гостепріимства. Я жду очень многихъ людей по дѣламъ.
   -- Я не задержу васъ. Я иду прямо къ цѣли и не выпущу ее. Слушайте, Тайронъ. Бросьте весь этотъ людъ и весь вздоръ парламентской агитаціи и идите съ нами. Я сегодня читалъ въ газетахъ, какъ васъ отдѣлалц. Англія почти доиграла свою парламентскую игру. Идите съ нами, впереди насъ, какъ шли ваши предки. Не допустите сказать, что была борьба за свободу Ирландіи, въ которой Тайронъ не принялъ участія! И въ глазахъ Мэкана сверкнула слеза.
   -- Генералъ Мэканъ, я могу только повторить то, что говорилъ вамъ много разъ. Я не вѣрю въ успѣхъ возстанія; не только въ успѣхъ, но даже въ возможность возстанія, которое не было бы жалкимъ фарсомъ въ исторіи. Я надѣялся, что вы отказались отъ вашихъ плановъ.
   -- Мнѣ отказаться! Никогда, пока въ жилахъ Феликса Мэкана есть капля крови.
   -- Мэканъ! Это безуміе! Это вызовъ къ безплодному кровопролитію. Подумайте о силѣ Англіи.
   -- Вотъ вамъ сила Англіи! И Мэканъ щелкнулъ пальцами:-- Англія выѣдена внутри, какъ пустой улей. Она подкопана! Рабочіе ея съ нами, всѣ они республиканцы до мозга костей. Мы нащупали нашъ путь! Тайронъ, ваши слова безполезны. Мы все разочли и взвѣсили и знаемъ, что дѣлаемъ. Старая Европа -- пороховой погребъ, въ который мы бросимъ искру. Черезъ нѣсколько дней мы водрузимъ, съ Божіей помощью, зеленый флагъ.
   -- Въ такомъ случаѣ не говорите мнѣ ни слова о вашихъ планахъ, я не хочу ничего знать о нихъ.
   -- Слушайте, Тайронъ, одну минуту. Подумайте прежде, чѣмъ отказать. Чего можете вы надѣяться отъ шайки саксовъ, которые кричали на васъ въ то засѣданіе? Честно ли, справедливо ли поступили они? Неужели вы отъ нихъ надѣетесь видѣть спасеніе Ирландіи! Развѣ они не презираютъ ее! Развѣ они не презираютъ васъ, потому что вы носите ирландское имя и ирландское сердце въ груди? Они не умѣютъ цѣнить сыновъ Ирландіи, пока тѣ не выучатся измѣнять ей. Да, это правда! Идите съ нами! У насъ есть люди, у насъ и деньги! Мы поставимъ васъ на ваше мѣсто. Вы будете нашимъ начальникамъ и вождемъ. У насъ есть дѣло -- лучшее дѣло въ мірѣ! Взгляните на эту сторону медали, Тайронъ, и подумайте. Лучше сражаться за отечество, нежели быть осмѣяннымъ шайкой лавочниковъ.
   -- Эти лавочники не взрываютъ женщинъ и дѣтей на воздухъ, не убиваютъ изъ за угла, Мэканъ. Взгляните на эту сторону медали.
   -- Клянусь кровью Христа! вскричалъ Мэканъ, торжественно вставъ и выпрямившись во весь ростъ. Глаза его сверкали.-- Тайронъ! неужели вы думаете, что кто нибудь изъ насъ сдѣлалъ это?
   -- Я знаю, что не вы, и знаю тоже, что не Шарретъ.
   -- Тайронъ, я готовъ отсѣчь себѣ правую руку, и -- Мэканъ вытянулъ мускулистую смуглую руку: -- за удовольствіе застрѣлить злодѣевъ, которые пятнаютъ наше дѣло!
   -- Это все очень хорошо, отвѣчалъ Тайронъ.-- Я вѣрю вамъ, Мэканъ. Эти подлыя злодѣйства несродны ирландской природѣ. Но когда вы возбуждаете возмущеніе, то въ то же время возбуждаете и всѣ дикіе и кровожадные инстинкты человѣческой природы вы не можете имѣть никакой власти сдержать ихъ въ людяхъ, которыхъ вы ведете за собой, а естественнымъ послѣдствіемъ этого будутъ такія страшныя дѣла. Я говорю вамъ прямо: я считаю васъ отвѣтственнымъ за эти послѣдствія и этой причины достаточно для меня, чтобы не имѣть дѣла съ вами. Я знаю, что кровь и жертвы, и даже подобныя злодѣйства неизбѣжны при возстаніи, но они должны имѣть не оправданіе,-- нѣтъ! оправданія имъ нѣтъ съ точки зрѣнія человѣчества,-- они могутъ только потонуть въ тѣхъ великихъ событіяхъ, которыя выдвинетъ ходъ исторіи, и ради которыхъ человѣчество не поставитъ въ вину ни кровь, ни жертвы. Чередъ такихъ событій не наступилъ. Вамъ нѣтъ оправданія.
   -- Мы съ вами разно смотримъ на время, сказалъ Мэканъ:-- но въ одномъ вы правы: эти злодѣйства падаютъ на насъ! Я тоже сказалъ себѣ, когда узналъ о нихъ. Я готовъ былъ послать все къ чорту. О, какъ бы я проклялъ этихъ рабовъ! Они позорятъ насъ. Я узналъ о нихъ въ Парижѣ, на лѣстницѣ Grand Hotel'а. Одинъ французъ говорилъ англичанину: "Вы слышали, что феніи взрываютъ на воздухъ дома, рѣжутъ женщинъ и дѣтей".-- Вы проклятый лжецъ! крикнулъ я ему.-- Я не могъ выдержать. Ну и пошла потѣха.
   -- Но это правда!
   -- Да. Я послѣ узналъ. Но это не мои феніи. Когда я прочелъ въ газетахъ объ этомъ, я плакалъ какъ ребенокъ. Я извинился передъ французомъ. Я напрасно назвалъ его лжецомъ. Мы не виноваты въ этихъ дѣлахъ, Тайронъ, но позоръ ихъ падаетъ на насъ. Мы должны смыть его. Мы должны показать, что умѣемъ драться. Англія будетъ уважать насъ, когда мы покажемъ, что умѣемъ драться. Мы дадимъ сраженіе! Дайте мнѣ поставить моихъ ребятъ въ ряды и мы пойдемъ на смерть или славу!
   Глаза Мэкана сверкали, каждая черта дышала отвагой. Тайронъ смотрѣлъ на него съ смѣшаннымъ чувствомъ уваженія, удивленія и сожалѣнія. Невозможно было сомнѣваться въ его искренности. На его пылавшемъ некрасивомъ и грубомъ лицѣ лежала печать героизма.
   -- Мэканъ! вскричалъ Тайронъ: -- вы честный человѣкъ. Мнѣ больно видѣть, что такое благородное сердце безплодно тратитъ свой огонь.
   -- Не напрасно на этотъ разъ, Тайронъ. Вы потому и не хотите идти съ нами, что думаете, что ничего не выйдетъ, кромѣ смѣха. Не бойтесь этого. Вы увидите, что мы будемъ драться и наши отцы не постыдятся насъ въ могилахъ. Дѣло будетъ не шуточное, Тайронъ, даю вамъ слово. "Кто будетъ такъ подлъ, чтобъ оставаться рабомъ", какъ поется въ нашей пѣснѣ. Дайте намъ вашу руку, идите съ нами на жизнь и смерть, на славу или гибель -- за Ирландію.
   -- На жизнь и смерть, за ирландскій народъ! сказалъ Тайронъ.-- Я за его благо, за его развитіе и потому не иду съ вами, генералъ Мэканъ. Ваши планы, ваши дѣйствія кончатся много, много, что однимъ залпомъ. И это самое лучшее. Если вамъ удастся сдѣлать болѣе, у васъ будетъ только болѣе жертвъ на совѣсти, болѣе проклятій вдовъ и сиротъ падутъ на вашу голову, но вы не спасете ирландскій народъ.
   -- Кто не съ нами, тотъ противъ насъ, Тайронъ, вскричалъ съ силой феній.
   -- Въ такомъ случаѣ, считайте меня противъ себя. Я ѣду въ Ирландію, и если мой голосъ можетъ имѣть вліяніе, я буду предостерегать народъ отъ васъ.
   -- Тогда вы погибли, Тайронъ, и ваша кровь падетъ на вашу голову.
   -- Пусть такъ! За то на ней не будетъ ничьей другой крови, отвѣчалъ пылко Тайронъ.
   -- Печально для меня, что не могу принести другаго отвѣта Ирландіи отъ потомка Тайроновъ,
   -- Я не могу дать другого отвѣта. На ирландцахъ заграницей лежитъ страшное проклятіе. Вашъ феніанизмъ, Мэканъ -- вещь несвоевременная, невыработанная и ваша національная вражда -- отжила свой вѣкъ.
   -- Теперь мнѣ пора уйти, сказалъ Мэканъ:-- когда Тайронъ говоритъ эти слова, я молчу. Благодаря Бога у Ирландіи довольно вѣрныхъ сыновъ и она обойдется безъ сыновъ своихъ древнихъ вождей. У насъ въ Америкѣ есть рычагъ, и вы увидите, что онъ подниметъ все. Прощайте, Тайронъ, и да проститъ вамъ Богъ измѣну вѣковому дѣлу!
   Феній поднялъ руку въ обличеніе Тайрона и потомъ махнулъ ею въ знакъ прощанья. Тайронъ услышалъ, какъ онъ сбѣжалъ съ лѣстницы.
   -- Возмущеніе разъѣзжаетъ по Лондону въ извощичьемъ кэбѣ, сказалъ Тайронъ, слушая какъ стучали по мостовой колеса кэба. И этотъ человѣкъ не съумасгаедшій?
   Тайронъ только отводилъ душу, называя Мэкана съумасшедшимъ. Онъ не могъ не опасаться страшныхъ бѣдствій для Ирландіи съ возвращеніемъ Мэкана. Въ этихъ тяжелыхъ размышленіяхъ онъ забылъ даже про письмо мистера Принкера. Онъ погрузился въ глубокое раздумье о томъ, что ему нужно дѣлать. Наконецъ, путь его выяснился, и онъ рѣшилъ, что поѣдетъ въ Ирландію.
   

III.

   Мэканъ приказалъ извощику везти его въ Палъ-Малъ. Онъ оперся на переднія окна кэба скрещенными руками и, куря сигару, наблюдалъ движущуюся вокругъ него жизнь съ спокойствіемъ философа и съ болѣе, нежели философскимъ, добродушіемъ. Обыкновенный наблюдатель, увидѣвъ его, проѣзжавшаго въ этой позѣ, не угадалъ бы никакъ, какіе кровавые революціонные планы таились подъ его щегольской шляпой. Мэканъ имѣлъ слабость говорить, и когда не съ кѣмъ было разговаривать, то онъ говорилъ самъ съ собой:
   "Да, старый Лондонъ славное мѣсто; въ немъ человѣкъ болѣе дома, нежели въ заново отстроенномъ, замороженномъ и бѣломъ, какъ свадебный пирогъ, Парижѣ. Я бы полюбилъ Лондонъ, если бы не старая мать Ирландія. Смотрите. Кучеръ въ парикѣ и пара лакеевъ, съ обсыпанными ржаной мукой головами. Только подумайте, что человѣческія существа носятъ подобную шутовскую ливрею! Вотъ вамъ надутая аристократія. А солидные здѣсь дома. Вотъ хорошенькая дѣвушка перешла улицу. Въ наружности англичанокъ есть что-то подъ стать ихъ домамъ -- солидное и комфортабельное, онѣ не похожи на тѣ лица, которыя я видѣлъ въ Бродуэй. О что за двойной потокъ милашекъ въ шелкахъ, перьяхъ и хорошенькихъ сапожкахъ проходилъ по Бродуэй въ хорошую погоду. Мое сердце въ Бродуэй. И если я тебя никогда не увижу, о Бродуэй! то только ради старой матери Ирландіи, и пусть меня чортъ поберетъ, если умирая на полѣ сраженія, я не полечу мыслями въ Бродуэй. Ну, мы и пріѣхали,
   Движеніе всегда приводило Мэкана въ отличнѣйшее расположеніе духа, и только выйдя изъ кэба, онъ поддался печальному настроенію духа, вспомнивъ, что ему придется передать Квентину отказъ Тайрона.
   -- Какъ поживаешь, старый дружище? закричалъ онъ Квентину.,
   -- Вы здѣсь, Мэканъ? спросилъ тотъ съ притворнымъ изумленіемъ.
   -- Неужели вы меня не ждали? Филь. Я здѣсь мимоѣздомъ. Орелъ Каннемарскихъ горъ нападетъ на гнѣздо саксовъ, наконецъ!
   -- Но можете ли вы разсчитывать хоть на малѣйшій шансъ успѣха; есть ли у васъ организація? Молчите, Мэканъ! лучше пусть я ничего не знаю о вашихъ планахъ. Если я долженъ здѣсь служить вамъ, какъ вашъ личный другъ, то гораздо лучше для меня держаться дальше отъ вашего круга. Вы знаете, что Шарретъ бѣжалъ?
   -- И онъ спрашиваетъ меня, знаю ли я это! И Мэканъ лукаво подмигнулъ глазомъ.-- Въ немъ геній войны, въ этомъ Шарретѣ. Онъ на свободѣ и вы его встрѣтите въ рядахъ смерти. Но чертовски трудно предположить, Квентинъ, чтобъ онъ когда-либо овладѣлъ умами ирландцевъ. Онъ не понимаетъ ихъ норова, а они его. Что онъ сдѣлалъ въ ту ночь, представьте, въ Арфѣ Эрина. Угостилъ нашихъ молодцовъ рѣчью о Гарибальди, нашихъ молодцовъ католиковъ, которые рады повѣсить Гарибальди на первомъ деревѣ. Онъ помѣшанъ на своей космополитической революціи; но драться онъ молодецъ.
   -- Нищимъ не приходится разбирать, замѣтилъ хладнокровно Квентинъ.-- Завербовали вы Тайрона?
   -- Ни на чертовскій волосъ, отвѣчалъ Мэканъ, потирая голову.-- Онъ не съ нами. Я не могъ сдвинуть его. Жаль. Онъ именно тотъ человѣкъ, который намъ нуженъ; изъ кровныхъ ирландскихъ вождей. Онъ стоитъ цѣлой арміи Шарретовъ, которые никогда не поймутъ, за что мы хотимъ драться. Но онъ не идетъ съ нами и еще, что я скажу, Филь: нѣкоторые изъ его словъ легли мнѣ на сердце камнемъ.
   -- Что же онъ сказалъ такого? убѣждалъ вернуться въ подданство королевы Викторіи?
   -- Это вздоръ, Филь. Но вотъ что дѣло. Мои ирландцы, т.-е. тѣ, которые пріѣзжали въ Нью-Іоркъ депутатами, не могли же ошибиться на счетъ организаціи Ирландіи. У меня въ карманѣ цѣлая связка цифръ и фактовъ.
   -- Цѣлая армія на бумагѣ?
   -- Да. Цифры того, что встанетъ подъ зеленымъ флагомъ. Тайронъ увѣряетъ, что это не поведетъ ни къ чему. Одно, Филь, я могу обѣщать: что будетъ сраженіе. Я не уѣду въ Нью-Іоркъ, не сдѣлавъ ничего. Фонды, которые мнѣ довѣрили, были довѣрены не на пустое запугиванье.
   -- А Тайронъ думаетъ, что дѣло кончится только этимъ?
   -- Да, Филь, но онъ неправъ. Онъ ничего не можетъ знать, и. между нами, дѣло можетъ быть, пойдетъ такъ же хорошо и безъ него. Я знаю, что онъ теряетъ свою популярность въ Ирландіи.
   -- А здѣсь теряетъ её за Ирландію. Вы слышали объ этой сценѣ въ палатѣ общинъ?
   -- Конечно. Да, эта штука была почище тѣхъ, что откалываютъ буяны въ Вашингтонѣ, и за которыя поднимаютъ крикъ противъ звѣзднаго знамени. Да, онъ теряетъ здѣсь популярность, но отъ этого Ирландіи мало пользы. Чего можетъ ждать человѣкъ, который хочетъ сѣсть между двухъ стульевъ! Ужь лучше бы прямо перешелъ къ англичанамъ.
   -- Но правда ли, что онъ теряетъ популярность въ Ирландіи? спросилъ серьезнымъ тономъ Квентинъ.
   -- Это такъ же вѣрно, какъ и декларація независимости. Ему теперь не слѣдовало бы ѣхать въ Ирландію. Тамъ много ребятъ уже видятъ въ немъ измѣнника, и не задумаются послать ему пулю въ голову или сердце. Намъ приходится набирать рекрутъ всякаго сорта, Филь, и я, пожалуй, могу назвать нѣсколько молодцовъ, которые сочтутъ честнымъ дѣломъ послать пулю Тайрону. Но я не допущу до этого. Мое дѣло -- великое дѣло, Филь, и я не дамъ запятнать его.
   -- Такъ для него не безопасно ѣхать въ Ирландію?
   -- Навѣрно сказать нельзя. По пословицѣ: люди, которымъ грозитъ смерть, долго живутъ. Наши ирландскіе ребята не убійцы изъ за угла; но за всѣхъ нельзя отвѣчать, и есть странные ребята между рекрутами... Одно я знаю: нашъ народъ не терпитъ ренегатовъ.
   Полковникъ Квентинъ молчалъ нѣсколько минутъ и, наконецъ, спросилъ:
   -- Такъ вы въ самомъ дѣлѣ намѣрены что-нибудь сдѣлать?
   -- Я пріѣхалъ изъ за океана, обязавшись сдѣлать что-нибудь. Фонды, которые мнѣ дали,-- не изъ вашей государственной казны; они заработаны трудомъ; это зеленыя ассигнаціи, отданныя изъ сбереженій многихъ честныхъ ребятъ и дѣвушекъ, которые никогда не увидятъ земли, къ которой рвутся сердца ихъ. И, клянусь Богомъ, сэръ, я подниму зеленый флагъ для нихъ, хотя бы ему пришлось въ слѣдующее мгновеніе развѣваться надъ моей могилой.
   -- Хорошо, Мэканъ, сказалъ Квентинъ вставая, чтобъ покончить споръ.-- Вы знаете, что я желаю вамъ успѣха. Я американецъ, а не ирландецъ: но моя обязанность въ отношеніи моего правительства и мои денежныя дѣла въ Англіи не мѣшаютъ мнѣ желать успѣха вашему дѣлу.
   -- Ладно, полковникъ Квентинъ. Но у меня до васъ другое дѣло. Сохраните для меня часть фондовъ, которые мнѣ неудобно помѣстить въ англійскій банкъ, потому что придется потребовать ихъ во всякое время. Я оставлю эти деньги у васъ и увѣдомлю когда онѣ мнѣ понадобятся и какимъ способомъ переслать ихъ мнѣ. Это резервный капиталъ, Филь, и я увѣренъ, что у васъ онъ будетъ цѣлъ.
   Мэканъ вынулъ бумажникъ и отсчиталъ двадцать пачекъ въ тысячу долларовъ зелеными ассигнаціями. "Сколько двадцать тысячъ долларовъ составитъ на фунты, Филь?"
   -- По сегодняшнему курсу три тысячи фунтовъ съ небольшимъ. Но неужели это все? Не великъ же военный планъ, который сидитъ въ этихъ деньгахъ.
   -- Нѣтъ, сказалъ печально Мэканъ.-- Но это не все. У насъ большія суммы на мѣстѣ, а это я оставляю, какъ резервъ. Поймите, Филь, здѣсь не чужая армія вступаетъ въ непріятельскую страну; народъ жаждетъ той минуты, когда онъ насъ встрѣтитъ и намъ стоитъ нанести только одинъ ударъ...
   -- Разумѣется, отвѣчалъ иронически Квентинъ.-- Мэканъ, вамъ нужна росписка?
   -- Ни, ни. Я могу повѣрить Филю Квентину эти штемпелеванныя бумажки. А чѣмъ меньше будетъ между нами писанья, тѣмъ лучше. И герои попадались въ плѣнъ, слѣдовательно, еслибы меня захватили продажныя войска британскаго правительства, то для васъ не совсѣмъ бы удобно было, еслибъ у меня нашли росписку за подписью: Филиппъ Квентинъ.
   -- Да, это правда. И Квентинъ внесъ въ свою книгу 20,000 долларовъ подъ буквами Г. М.
   -- Ладно, Филь. Теперь я ѣду въ Манчестеръ, потомъ въ Ливерпуль, набирать молодцовъ, а тамъ въ смертный бой. Еще нѣсколько словъ... И онъ шопотомъ передалъ Квентину о способахъ сношеній. Квентинъ молча выслушалъ, кивнувъ головой въ знакъ того, что понялъ.
   -- Теперь, старый товарищъ, прощай. Не забывай товарища столькихъ сраженій и биваковъ при кострахъ въ лѣсу. Кто знаетъ, можетъ еще свидимся и будемъ вспоминать старое время. Будь что будетъ! И Мэканъ въ первый разъ въ этотъ день запѣлъ: "Жизнь солдата -- одна жизнь для меня, и смерть солдата, лишь бы Ирландія стала свободной"; потомъ онъ стиснулъ руку Квентина, слеза блеснула въ его глазахъ,-- въ натурѣ фенія было много нѣжности,-- и крикнувъ: да спасетъ Богъ Ирландію, вышелъ твердыми, скорыми шагами.
   Квентинъ вздохнулъ легко, когда кабріолетъ Мэкана застучалъ по мостовой; но вмѣстѣ съ тѣмъ онъ проводилъ его взглядомъ сожалѣнія. Съ Мэканомъ были связаны лучшія воспоминанія его молодости; но безкорыстное чувство не могло долго владѣть Квентиномъ, и онъ отошелъ отъ окна, довольный, что развязался съ Мэканомъ. Съ нѣкотораго времени связи съ феніями стали тяготить его. Въ первое время своего житья въ Лондонѣ онъ видѣлъ въ этихъ связяхъ извѣстную выгоду. Онъ пріѣхалъ какъ авантюристъ, которому наступившій миръ закрылъ карьеру. Заговоръ феніевъ былъ для него средствомъ. добыть наслѣдство стараго Тайрона. Въ завѣщаніи не было никакой статьи, лишавшей его наслѣдства за участіе въ заговорѣ феніевъ: принявъ участіе самъ, онъ могъ удобнѣе запутать Тайрона, и сверхъ того участіе въ заговорѣ противъ Англіи окружило бы его ореоломъ, по возвращеніи въ Америку, не считая другихъ вещественныхъ благъ. Проживъ нѣсколько времени въ Англіи, онъ измѣнилъ свое намѣреніе. Онъ увидалъ, что не было ни малѣйшаго вѣроятія успѣха для плановъ феніевъ и слѣдовательно ни малѣйшаго расчета на ореолъ. Компанія Новой Потозы обѣщала больше выгодъ; успѣхъ ея превзошелъ ожиданія его. Знакомство съ мистеромъ Принкеромъ открывало ему новыя, блестящія надежды. Положеніе, его во всѣхъ отношеніяхъ было столь блестящимъ, какъ онъ никогда не ожидалъ. Проходимецъ попалъ въ кругъ джентльменовъ биржи. Его носили на рукахъ, онъ былъ львомъ въ денежномъ кругу. Квентинъ бросалъ деньги направо и налѣво и утопалъ въ наслажденіяхъ. Онъ забылъ разъѣдавшія его мысли о темномъ происхожденіи своемъ. Онъ былъ до безумія влюбленъ въ Дженни Эспаръ. Сцена въ палатѣ общинъ подала ему новыя надежды; онъ разсчитывалъ, что Тайронъ изъ злобы и мести рѣшится на отчаянный шагъ, который погубитъ его. Принкеры отказали Тайрону. Стало быть, теперь участіе въ заговорѣ феніевъ только повредило бы Квентину. Онъ слишкомъ далеко зашелъ въ своихъ отношеніяхъ къ Мэкану, чтобы порвать разомъ, да сверхъ того, онъ зналъ что жизнь ренегата феніанизма была далеко не безопасна. Квентинъ рѣшился осторожно выпутаться изъ этихъ отношеній и сегодня, нарочно для этой цѣли, закинулъ Мэкану намекъ, что для феніевъ выгоднѣе имѣть союзника, участіе котораго въ дѣлѣ было бы неизвѣстно. Деньги, оставленныя Мэканомъ, запутывали его; но прямой отказъ принять ихъ возбудилъ бы подозрѣніе фенія. Теперь, когда Тайронъ, не смотря на оскорбленіе палаты общинъ, отказался пристать къ феніямъ, Квентинъ началъ желать, чтобы замыслы ихъ окончились ничѣмъ. Онъ взялъ свертокъ денегъ, и не пересчитавъ, заперъ въ конторку. Доллары феніевъ не могли быть въ эту минуту для него искушеніемъ.
   

IV.

   Въ счастливые дни золотыхъ сновъ въ Сёрреѣ Дженни любила читать томикъ старинныхъ балладъ и всего болѣе балладу о дѣвицѣ красавицѣ съ каштановыми кудрями, которой милый, чтобы испытать вѣрность ея, говоритъ, что онъ изгнанникъ и зоветъ ее жить съ собой въ лѣсъ, на жизнь холода, голода и всякихъ лишеній. Дженни не разъ мечтала о томъ, какое счастіе быть на мѣстѣ красавицы съ каштановыми кудрями, вмѣсто того, чтобы сидѣть іъ заперти въ раззолоченной клѣткѣ. Она встала на другое утро послѣ сцены въ палатѣ общинъ съ страннымъ ощущеніемъ, на половину гордымъ, на половину веселымъ, что она находится въ положеніи дѣвицы красавицы съ каштановыми кудрями. Съ какою радостью она вынесла бы всѣ лишенія, изгнаніе и клеветы изъ любви къ Тайрону! Мысль объ осмѣяніи его въ прошлый вечеръ почти приводила ее въ восторгъ -- теперь она могла доказать, что готова пожертвовать собой для него.
   Дженни сошла внизъ къ утреннему завтраку въ восторженномъ настроеніи. Она нѣсколько упала духомъ, когда утренняя почта не принесла ей ни строки отъ Тайрона. Она была убѣждена, что онъ пойметъ, что она должна была перечувствовать вчера, и напишетъ ей нѣсколько строкъ. Потомъ Дженни нашла, что испытанія, ожидавшія ее, далеко не такъ интересны и романичны, какъ испытанія красавицы съ каштановыми кудрями. Алиса и мистеръ Принкеръ съ особеннымъ стараніемъ избѣгали говорить о вчерашнемъ вечерѣ; Дженни чувствовала, что ее ставили въ положеніе нашалившаго ребенка, о шалостяхъ котораго не хотятъ говорить при немъ, но будутъ разсуждать о нихъ, чуть только онъ выйдетъ изъ комнаты. Мистеръ Принкеръ отложилъ газету въ сторону отъ Дженни, съ особеннымъ сдержаннымъ видомъ. Дженни взяла ее. Въ ней была длинная руководящая статья, изливавшая на Тайрона потоки осмѣянія и презрѣнія. Дженни не могла долѣе выдержать молчаніе, и въ язвительныхъ словахъ упрекнула автора статьи въ томъ, что онъ не джентльменъ, а выскочка. Это былъ злостный намекъ, уязвлявшій мистера Принкера въ больное мѣсто. Дженни тотчасъ же покраснѣла отъ стыда за свою мелочную месть. Къ довершенію ея сокрушенія, мистеръ Принкеръ съ великодушнѣйшимъ терпѣніемъ перенесъ злостный намекъ и только обмѣнялся значительнымъ взглядомъ съ Алисой, чтобы дать понять, что они должны сносить все отъ пылкой и неопытной молодой дѣвушки, которой искренно желаютъ добра.
   Часы шли за часами и не приносили ни строки отъ Тайрона, за то они приносили Дженни новый обмѣнъ значительныхъ взглядовъ между супругами Принкерами, взглядовъ, все болѣе и болѣе предвѣщавшихъ новыя, неизвѣстныя для Дженни бѣдствія. Мистеръ Принкеръ уѣхалъ и вернулся къ полуденному завтраку съ полковникомъ Квентиномъ. Послѣ завтрака, Алиса уѣхала одна, противъ обыкновенія не сказавъ куда ѣдетъ, и долго не возвращалась. Изъ нѣсколькихъ, случайно долетѣвшихъ до Дженни словъ, она узнала, что сестра была у мистриссъ Лорнъ. Алиса ходила весь день, какъ человѣкъ, подавленный страшной тайною, и когда Дженни смотрѣла въ сторону, то чувствовала на себѣ полный ужаса и состраданія взглядъ сестры.
   Дженни выдерживала, однакожь, характеръ и не спрашивала ни о чемъ.
   "Что нибудь затѣвается, говорила она себѣ: -- пусть ихъ! все равно, они ничего не могутъ сдѣлать".
   Почтальонъ принесъ, наконецъ, письмо отъ Тайрона. Дженни схватила его и поцаловала въ порывѣ безумной радости. Тайронъ писалъ ей, что ѣдетъ по дѣламъ на нѣсколько дней въ Ирландію и не знаетъ, какъ видѣться съ ней, послѣ отказа отъ дома мистера Принкера. Въ заключеніе, онъ просилъ ее не огорчаться, потому что онъ не обратилъ ни малѣйшаго вниманія на этотъ отказъ. Никто въ мірѣ, кромѣ Дженни, не имѣлъ нрава отказать ему; письмо мистера Принкера заставило его только ускорить свадьбу и, забывъ совѣтъ благоразумія, обвѣнчаться съ Дженни немедленно по возвращеніи. Раздался дикій крикъ, вырванный мыслью, что ее хотѣли разлучить съ Тайрономъ. Дженни кинулась въ свою комнату и заперлась отъ сестры, которая хотѣла идти за нею. Дженни одѣлась къ обѣду и, услыхавъ голосъ Принкера въ столовой, сошла внизъ блѣдная, дрожащая отъ гнѣва, чтобы излить на него всю горечь упрековъ.
   -- Кто писалъ мистеру Тайрону? Кто... кто смѣлъ вмѣшаться? О какая низость!
   Мистеръ Принкеръ молчалъ; чинному и солидному человѣку, жизнь котораго шла мѣрнымъ ходомъ часоваго маятника, становилось неловко при каждой сценѣ, нарушавшей этотъ мѣрный ходъ. Ему никогда не приходилось встрѣчаться съ молодой дѣвушкой характера Дженни, и онъ начиналъ въ глубинѣ души считать ее отравой жизни, которую чувство долга заставило его принять.
   -- Мистеръ Принкеръ, продолжала Дженни, мѣряя его сверкавшими глазами, полными презрѣнія.-- Вы не имѣли права вмѣшиваться въ отношенія мои къ мистеру Тайрону... къ кому бы то ни было. Оскорбивъ его, вы оскорбили меня. Вы не можете разлучить насъ, ничто въ мірѣ не можетъ. Я жалѣю, что переступила порогъ вашего дома. Я сегодня же оставлю его. Что писали вы Тайрону? Я имѣю право знать это. Я требую, чтобы мнѣ сказали.
   -- Дженни! началъ мистеръ Принкеръ, прокашлявшись нѣсколько разъ и поправивъ галстухъ, чтобы свободнѣе вздохнуть.
   -- Я писалъ мистеру Тайрону для вашего счастья.
   -- Для моего счастья! Развѣ можетъ быть для меня счастье безъ него?
   -- Вы не можете выйти за него замужъ, Дженни. Если бы вы знали...
   -- Что? Мнѣ все равно! Онъ феній? Я не вѣрю этому. Но если бы въ немъ было двадцать феніевъ разомъ, я была бы все таже къ нему. Неужели вы не понимаете? Онъ все для меня!
   Мистеръ Принкеръ зловѣще поматывалъ головой.
   -- Не одно это, хоть и это очень дурно. Въ мою молодость повѣсили бы человѣка за несравненно меньшее. Вѣдь это государственная измѣна! организація возстанія... Но дѣло не въ этомъ, и не въ томъ, что онъ бѣденъ, Дженни, а въ томъ, что мистеръ Тайронъ дурной человѣкъ.
   -- Я не вѣрю этому! вскричала Дженни съ сверкающими глазами:-- это ложь и клевета. Тайронъ лучшій человѣкъ въ мірѣ. Да! Я пенса не дамъ за вашу глупую добродѣтель, которая никогда не дѣлала никакой глупости, но за то неспособна и ни на что великодушное и великое. Мнѣ дѣла нѣтъ, что онъ промоталъ имѣніе и задолжалъ. Неужели вы думаете, что я не знаю всего? Онъ все сказалъ мнѣ, у него нѣтъ тайнъ отъ меня.
   Взглядъ ужаса и сожалѣнія, преслѣдовавшій ее съ половины дня, остановился на ней такъ прямо и выразительно, что она замолчала, и дико смотрѣла то на сестру, то на мужа ея.
   -- Дженни! сказалъ съ усиліемъ мистеръ Принкеръ.-- И вамъ, и мнѣ будетъ тяжело, если вамъ придется выслушать при мнѣ то, что ваша сестра обязана сказать вамъ. Когда вы выслушаете -- въ вашей волѣ будетъ рѣшить. Я не могу принуждать васъ, еслибы даже хотѣлъ. И мистеръ Принкеръ вышелъ изъ комнаты въ полномъ сознаніи, что исполнилъ свой долгъ, и довольный, что вырвался.
   -- Что такое Алиса? спросила спокойно Дженни. Она была убѣждена, что Тайронъ не могъ сдѣлать ничего позорнаго.
   -- Милая Дженни. Я такъ огорчена. Мистеръ Тайронъ очень дурной человѣкъ.
   -- Былъ? или и теперь дурной? спросила Дженни ледянымъ тономъ.
   -- Онъ теперь дурной человѣкъ. Онъ не сказалъ тебѣ всего. И теперь въ его домѣ живетъ женщина... на которой онъ долженъ жениться...
   -- Ложь! вскричала Дженни,и яркая краска залила ея лицо.
   -- Нѣтъ, всѣ знаютъ это, и Карпентеръ. Онъ давно встрѣчалъ эту женщину съ Тайрономъ; и милый папа зналъ это, и вотъ почему бѣдный папа не хотѣлъ, чтобы мистеръ Тайронъ бывалъ у насъ. Подожди съ минуту, Дженни, я докажу тебѣ, что это правда. Обѣщай не волноваться и не дѣлать сцены.
   -- Что еще будетъ? Явится ли тотъ, кто васъ всѣхъ обманулъ? презрительно спросила Дженни.
   -- Никто не обманывалъ насъ, милая. Дженни, будешь ли ты имѣть мужество вынести все и не сказать ни слова невинному существу?
   -- Я не понимаю, о чемъ ты говоришь, Алиса. Пусть я узнаю все, что надо узнать, но повторяю, что никто не заставить меня вѣрить, что Тайронъ сдѣлалъ зло.
   Дженни ждала. Все это казалось ей нестерпимо, постыдно. Чрезъ нѣсколько минутъ Алиса вернулась, ведя за руку маленькую дѣвочку, съ свѣтлыми волосами и голубыми глазами.
   -- Это маленькая дѣвочка, которая живетъ въ Кларджесъ-стритъ, Дженни, сказала Алиса притворно веселымъ тономъ.
   Дрожь пробѣжала по тѣлу Дженни, и она остановила на ребенкѣ такой тревожный, долгій взглядъ, что маленькая дѣвочка отступила въ испугѣ.
   -- Не бойся, душа моя, сказала Алиса тѣмъ же тономъ.-- Эта дама моя сестра. Она хочетъ говорить съ тобой.
   Если бы дѣло шло о жизни Дженни, она и тогда бы не могла заговорить съ ребенкомъ. Леденѣя, вглядывалась она въ лицо ребенка и узнавала знакомыя, дорогія черты.
   -- Какъ васъ зовутъ, душа моя? спросила Алиса.
   -- Мэтти, отвѣчало крошечное созданіе чистымъ и печальнымъ голосомъ.
   -- Ваша мама живетъ въ Кларджесъ-стритъ, въ томъ домѣ, гдѣ я васъ видѣла? И голосъ мистриссъ Принкеръ даже дрогнулъ отъ печальнаго допроса.
   -- Она живетъ тамъ. Но мы не всегда тамъ жили. Папа нѣтъ въ городѣ, но онъ скоро пріѣдетъ; мама говоритъ, что онъ пріѣдетъ.
   -- Какъ зовутъ вашего папа?
   -- Папа зовутъ Морисъ Тайронъ.
   Раздался отчаянный вопль, ребенокъ поблѣднѣлъ и расплакался.
   -- О, уведите ее! закричала несчастная дѣвушка:-- уведите этого ребенка, я не могу видѣть его!
   Обрядность домашней жизни Принкеровъ шла своей чередой. Дженни впала въ какое то оцѣпенѣніе отъ неожиданнаго удара. Когда настало утро и она проснулась послѣ нѣсколькихъ часовъ сна, къ ней пришло мучительное сознаніе того, что случилось, и не менѣе мучительное раздумье о томъ, что дѣлать. Она выросла въ невѣдѣніи жизни; она такъ мало видѣла ее, что не имѣла понятія о злѣ. Въ первый разъ ей пришлось встрѣтиться съ нимъ лицомъ къ лицу. Еслибы этотъ ребенокъ не былъ призванъ къ жизни постыдной связью, то Тайронъ сказалъ бы ей. Мать его жила въ Кларджесъ-стритѣ. О еслибъ онъ сказалъ! Ея идолъ упалъ въ грязь, ея герой былъ жалкій обманщикъ. Сознаніе обмана раскаленнымъ желѣзомъ прожигало ей мозгъ, и вмѣстѣ съ этимъ сознаніемъ передъ нею вставалъ весь ужасъ одиновой жизни. Были минуты, когда она желала быть обманутой, и по прежнему счастливой въ невѣдѣніи. Къ утру порывы отчаянія утихли. Передъ нею съ страшной ясностью встало сознаніе, что все измѣнилось, что въ жизни ея произошелъ переломъ. Все умерло, ничто изъ прежняго не могло жить. Любимый человѣкъ умеръ. Другая имѣла на него право. Любовь и жизнь стали смертью и преступленіемъ.
   Алиса и мистеръ Принкеръ съ сострадающими взорами исполняли свой безпощадный долгъ. Послѣднее доказательство было неопровержимо и Дженни признала его. Супруги Принкеры избѣгали разговоровъ объ этомъ дѣлѣ и Дженни не узнала всѣхъ подробностей. Узнай она, что мистрисъ Лорнъ принимала участіе въ этомъ открытіи, что дѣвочка была привезена изъ ея квартиры въ домъ мистера Принкера, она не повѣрила бы словамъ сестры. Но теперь она могла только рваться въ безумномъ отчаяніи. Къ счастію для ея разсудка, а можетъ быть и жизни, она почерпнула силы въ своей гордости. Она не долго колебалась, и рѣшила, что дѣлать.
   -- Алиса, я напишу ему, сказала она остолбенѣвшей сестрѣ.
   Она начала. "Вы обманули меня, мистеръ Тайронъ, ваше сердце скажетъ это вамъ". "Глупо и романически!" вскричала она, разорвавъ листокъ, и бросила его въ каминъ. О милый, какъ могъ ты обмануть меня! шептала она, и рука ея невольно писала эти строки... Но вдругъ лицо ребенка встало между нею и дорогимъ ебразомъ, и она написала твердымъ почеркомъ:
   "Мистеръ Тайронъ, мы слишкомъ поспѣшно дали слово другъ другу и я не знала хорошо, къ чему обязывала себя. Теперь я знаю и прошу васъ освободить меня отъ обѣщанія. Это не можетъ нарушить ваше счастіе, мое же погибло на всегда".
   Она подписала твердымъ почеркомъ: Дженни Эспаръ, надписала адресъ и снесла внизъ письмо къ сестрѣ, прося отправить его.
   -- Все кончено, Дженни? спросила та въ недоумѣніи поворачивая письмо въ рукахъ.
   -- Все, отвѣчала Дженни, уходя въ свою комнату, и когда Алиса догнала и поцаловала ее, то почувствовала, что щека ея сестры холодна какъ мраморъ.
   -- Какъ она переноситъ? спросилъ мистеръ Принкеръ, вернувшись домой.
   -- Очень хорошо, дорогой мой. Теперь все прошло.
   -- Я зналъ, что она перенесетъ, какъ прилично дѣвушкѣ англичанкѣ. Ну я очень радъ. Я надѣюсь, что онъ получитъ письмо. Говорятъ будто и надъ нимъ хотятъ назначить слѣдствіе, но я не считаю это вѣроятнымъ. Этого рода вещи не годятся въ наше время. Говорятъ еще, будто онъ былъ у премьеръ министра или въ министерствѣ внутреннихъ дѣлъ, чтобы объясниться; но я и это не считаю вѣроятнымъ. Кэдсби говоритъ, что это правда и что онъ.знаетъ это навѣрно, но я увѣренъ, что его бы не приняли. Грэнджеръ говоритъ, что Тайронъ собирается уѣхать въ Америку, но и это вздоръ, я полагаю.
   -- О, какъ бы я хотѣла, чтобы онъ уѣхалъ, сказала печально Алиса.
   -- И я то же. Но я навѣрное знаю, что онъ не уѣдетъ; онъ слишкомъ любитъ лондонскую жизнь, ну и прочее. Квентинъ,-- онъ чертовски умный человѣкъ,-- говоритъ, что Тайронъ теперь женится на мистрисъ Лорнъ. У ней куча денегъ, и она не посмотритъ на это. Квентинъ говоритъ о... объ этомъ дѣлѣ, вы знаете. Она настоитъ, чтобы ихъ отправили подальше, устроитъ ихъ какъ-нибудь. На югѣ на это смотрятъ совершенно иначе, я думаю.
   -- О, я рада, что Дженни спасена отъ него! сказала мистрисъ Принкеръ съ небывалой теплотой чувства.
   Полковникъ Квентинъ пришелъ къ обѣду и осторожно, съ любопытствомъ всматривался въ выраженіе лица Дженни. Она обѣдала въ столовой и казалась совершенно спокойной.
   -- Прекрасно переноситъ, не правда ли? спросилъ мистеръ Принкеръ, когда они остались одни.
   -- Не знаю, отвѣчалъ Квентинъ.-- Можетъ быть, я плохо понимаю англійскіе нравы; но на меня она производитъ впечатлѣніе дѣвушки, обратившейся къ камень.
   И онъ былъ правъ. Дни проходили за днями, и Дженни Эспаръ. можно было принять за дѣвушку, обратившуюся въ камень.
   

V.

   Тайронъ, не подозрѣвая ничего и полный надеждъ и мужества, ѣхалъ въ Ирландію. Не смотря на убѣжденіе мистера Принкера въ противномъ, онъ дѣйствительно имѣлъ свиданіе съ министромъ. Тайронъ, убѣжденный въ неизбѣжности гибели феніевъ, послѣ тяжелаго раздумья, увидѣлъ впереди одинъ долгъ -- долгъ спасти народъ отъ напрасныхъ жертвъ и крови, долгъ облегчить тотъ гнетъ, который неизбѣжно дѣлается еще сильнѣе, послѣ неудачной попытки возстанія. Онъ рѣшился воспользоваться любезностью министра, который оцѣнилъ его вліяніе и характеръ. Онъ искренно объяснилъ ему свои взгляды на феніанизмъ и свое намѣреніе ѣхать въ Ирландію удержать народъ отъ напрасныхъ жертвъ. Нечего и говорить, что Тайронъ не назвалъ никого и не сказалъ о феніанизмѣ ни слова болѣе того, что сказалъ въ парламентѣ о совершенной безнадежности этого движенія въ настоящую минуту. Министръ зналъ, что могъ повѣрить Тайрону. Содержаніе переговоровъ Тайрона съ министромъ можно передать въ слѣдующихъ словахъ: "Для блага ирландскаго народа, я хочу остановить его отъ безнадежной попытки. Я не могу раздѣлять вашъ образъ дѣйствій. Цѣли наши разныя: ваша -- цѣлость и безопасность государства, моя -- благо ирландскаго народа. Но есть точка, въ которой теперь пути наши скрещиваются. Если вы довѣритесь мнѣ и не будете стѣснять моихъ дѣйствій, то я могу служить и той и другой цѣли".
   Тайронъ ѣхалъ въ Ирландію въ очень странномъ настроеніи духа. Онъ былъ и доволенъ, что ему удалось убѣдить министра не принимать крайнихъ мѣръ для подавленія возстанія, и хоть немного на свой пай облегчить страданія народа, но въ глубинѣ души его шевелилась горечь сознанія, какъ жалокъ былъ этотъ пай. Не то хотѣлъ бы онъ сдѣлать...
   Въ Ирландіи онъ нашелъ, что задача его не такъ легка, какъ онъ ожидалъ. Округъ, представителемъ котораго онъ былъ въ парламентѣ, былъ гнѣздомъ феніанизма. Тайронъ бывалъ на всѣхъ митингахъ и говорилъ противъ возстанія; онъ и въ частныхъ свиданіяхъ съ своими избирателями доказывалъ безнадежность замысловъ феніевъ; но рѣчи его на публичныхъ митингахъ бывали заглушаемы криками, а въ частныхъ собраніяхъ слова его пропадали даромъ именно для тѣхъ людей, на которыхъ всего болѣе нужно было дѣйствовать. Вліяніе его на крестьянство исчезало; на него начали смотрѣть, какъ на полуангличанина и ренегата. Молодежь городковъ и мѣстечекъ пылко требовала отъ него политики національной ненависти. Пламенная вѣра, что съ помощью американскихъ феніевъ, будетъ сдѣлано нѣчто великое, овладѣло умами, а съ вѣрующими нельзя употреблять холодныхъ доводовъ разсудка. Нечего ставить очевидными факты передъ глазами, которые не хотятъ видѣть. Тайронъ не имѣлъ болѣе никакихъ свѣдѣній о Мэканѣ и его сообщникахъ, но безчисленные и непреложные признаки показывали, что феніанизмъ подпольно распространялся въ округѣ, и что готовился ударъ.
   Между тѣмъ національныя газеты наперерывъ объявляли, что измѣнникъ Тайронъ не могъ болѣе быть представителемъ страны: что, при ближайшихъ выборахъ, его отвергнутъ большинствомъ голосовъ, и что чѣмъ скорѣе явится на его мѣсто новый кандидатъ, тѣмъ пріятнѣе будетъ для представителей. Каждый день появлялась какая-набудь ѣдкая статья на счетъ "псевдо представителя", который удерживалъ свое мѣсто только потому, что избирателямъ его еще не представился случай изгнать его съ презрѣніемъ и проклятіемъ. Много разъ получалъ Тайронъ путемъ печати совѣты отказаться безъ всякаго скандала и не ждать, чтобы его изгнали. Наконецъ, явилась къ Тайрону депутація отъ избирателей; они представляли значительное число жителей округа, представителемъ котораго онъ былъ, и просили его, такъ какъ онъ болѣе не представлялъ ихъ политическія мнѣнія, отказаться отъ званія представителя округа. Тайронъ немедленно и рѣзко отказалъ; онъ заявилъ убѣжденіе, что идетъ вмѣстѣ со всей интеллигентной частью общества и даже съ большинствомъ массы избирателей, и въ заключеніе отвѣсилъ депутатамъ наивѣжливѣйшій изъ поклоновъ; но въ сердцѣ его былъ гнѣвъ и горечь.
   Не смотря на отказъ его, газеты продолжали трубить, что открывается въ графствѣ вакансія на представителя ***скаго округа: что Тайронъ принужденъ будетъ отказаться; что ему будетъ послано отъ всѣхъ избирателей, за исключеніемъ агентовъ абсентеистовъ и англійскихъ ландлордовъ, требованіе отказаться отъ званія представителя. Кандидаты-соперники начали выступать, и вдругъ нежданно, какъ съ неба свалился одинъ, кандидатура котораго сдѣлалась страшнымъ для Тайрона фактомъ.
   Мистеръ Гамилькаръ Тальбертъ былъ адвокатомъ въ Темплѣ; онъ имѣлъ небольшой капиталъ, красивую наружность, изящныя манеры и безмѣрное честолюбіе. Онъ былъ очень способнымъ адвокатомъ и въ дни своей юности не разъ бичевалъ мечомъ риторики демократовъ въ обществѣ преній Темпль Форума, гдѣ не было человѣка, болѣе бойкаго на языкъ, болѣе готоваго на отпоръ, болѣе полнаго антитезъ, ругательствъ и округленныхъ фразъ. Мистеръ Тальбертъ въ послѣднее время пересталъ бывать въ Темпль Форумѣ; онъ преуспѣвалъ на адвокатскомъ поприщѣ, но не такъ быстро, какъ то было нужно для его честолюбія; вслѣдствіе этого онъ пожелалъ попасть въ парламентъ, въ полной увѣренности, что ораторскія способности его скорѣе выдвинутъ его тамъ впередъ, нежели годы медленной и упорной работы въ судебныхъ палатахъ. Онъ слѣдилъ за каждымъ шансомъ попасть въ парламентъ, но не находилъ ихъ въ Англіи. Онъ не могъ потратить много денегъ на выборы и былъ совершенно неизвѣстенъ въ мірѣ политики. Разъ или два, когда открывалась вакансія, онъ начиналъ заискивать голоса избирателей округа, но едва успѣвалъ сдѣлать нѣсколько шаговъ, какъ выступали люди, пользовавшіеся значеніемъ и вліяніемъ въ мірѣ политики, и мистеръ Тальбертъ былъ вынуждаемъ стушеваться. Онъ не отчаявался, однакожъ, достигнуть цѣли; онъ слишкомъ много вѣрилъ въ себя и ему было не болѣе сорока лѣтъ.
   Мистеръ Тальбертъ прочелъ въ лондонскихъ газетахъ о депутаціи избирателей къ Тайрону. Лучъ новой надежды блеснулъ ему. Онъ послалъ за ирландскими газетами, чтобы разузнать дѣло. Потомъ послалъ за новыми, уже за органами ирландскаго національнаго движенія и усердно принялся за изученіе феніанизма: затѣмъ онъ отправился въ библіотеку Темпля и окончилъ свое изученіе Ирландіи. Послѣ этого, онъ отважно послалъ въ ирландскія газеты адресъ, помѣченный изъ Темпля, въ Лондонѣ, въ которомъ заявлялъ ирландскимъ избирателямъ о себѣ, какъ объ англичанинѣ, глубоко оплакивающемъ бѣдствія Ирландіи и негодующемъ на притѣсненія Англіи, какъ о протестантѣ, сочувствующемъ законнымъ стремленіямъ римскихъ католиковъ, какъ о либералѣ, дающемъ слово посвятить всего себя великому принципу правъ національности во всей широтѣ его. Онъ смутно намекалъ о плебисцитѣ и запутанными, но тѣмъ не менѣе очень ясными недомолвками давалъ понять, что всѣ бѣдствія Ирландіи давнымъ давно были бы уничтожены, еслибы тому не препятствовали извѣстные ирландцы, которые, не смотря на то, что они природные представители великаго дѣла, предпочли сдѣлать изъ него средство для устройства собственнаго общественнаго положенія въ Лондонѣ и снисканія милостивой улыбки министра. Адресъ былъ составленъ мастерски. Сначала на него не обратили ни малѣйшаго вниманія въ округѣ, но когда мистеръ Тальбертъ самъ поспѣшно послѣдовалъ за нимъ и горячо принялся за дѣло, собирая митингъ за митингомъ, то народъ началъ считать адресъ дѣломъ серьёзнымъ. Тальбертъ говорилъ великолѣпно; у него было довольно денегъ, чтобы поддержать роль щедраго и блестящаго джентльмена въ Ирландскомъ городкѣ, и его безцеремонное и добродушное обращеніе и бодрая увѣренность въ успѣхѣ имѣли сильное вліяніе на умы. Онъ ловко приступилъ къ дѣлу. Ничто не могло такъ очаровать умы ирландцевъ, какъ мысль, что англичанинъ рѣшается посвятить себя дѣлу Ирландіи. Мистеръ Тальбертъ доказывалъ законность феніанизма правами національной свободы и увлекъ за собой половину населенія округа торжественнымъ заявленіемъ: "Еслибы я не былъ англичаниномъ, я не краснѣя заявляю, что былъ бы феніемъ".
   Мистеръ Тальбертъ не зналъ того, о чемъ говорилъ, и не предполагалъ существованія организаціи феніевъ; онъ считалъ феніанизмъ чѣмъ-то миѳическимъ и произнесъ ему панегирикъ, какъ произнесъ бы его какому-нибудь миѳическому барду Ирландіи. Дѣйствіе его словъ было магическое. Слова его облетѣли весь округъ; ихъ повторяли всюду, ихъ печатали въ объявленіяхъ, которыя наклеивались на всѣхъ углахъ, и самъ ораторъ былъ какъ нельзя болѣе готовъ повторять ихъ при каждомъ удобномъ и неудобномъ случаѣ. Случайность, какъ нарочно, усилила дѣйствіе его словъ. Два или три человѣка были посажены въ тюрьму по подозрѣнію въ феніанизмѣ мѣстнымъ судьей, на основаніи недостаточнаго свидѣтельства и съ явнымъ нарушеніемъ закона. Мистеръ Тальбертъ ухватился за этотъ ниспосланный небомъ случай и до того подавилъ мѣстныя власти потоками краснорѣчія и цитатъ изъ конституціонныхъ законовъ, что правительство послало приказаніе немедленно выпустить арестантовъ и цѣлое графство съума сходило по блестящемъ адвокатѣ-англичаиинѣ, который отказался отъ великолѣпной карьеры въ англійскомъ судѣ, чтобы вырвать у деспотической власти права ирландскаго народа.
   Сначала Тайронъ смѣялся, надъ всѣмъ этимъ, но вскорѣ онъ увидѣлъ, что тутъ не до смѣха. Когда нѣкоторые изъ сторонниковъ его возразили Тальберту, что округъ не забудетъ свою плоть и кровь для сакса, то мистеръ Тальбертъ съ поразительнымъ эффектомъ отвѣчалъ: было ли хоть сколько-нибудь мѣсяцевъ сряду, которые бы Тайронъ провелъ въ Ирландіи? на благо ли ея потратилъ онъ свое состояніе? съумѣетъ ли онъ пройти не заблудившись по улицамъ Дублина? и составляютъ ли Сенъ-Жерменское предмѣстье и Бельгравія часть Ирландіи? Мистеръ Тальбертъ сравнилъ Тайрона съ знаменитымъ ирландцемъ, утверждавшимъ, что Ирландія лучшая страна въ мірѣ на то, чтобы жить внѣ ея. "Джентльмены! восклицалъ мистеръ Тальбертъ въ одномъ изъ своихъ наиболѣе выразительныхъ адресовъ,-- Я сознаюсь въ своемъ преступленіи -- я англичанинъ. Я не отрицаю правъ моего достопочтеннаго оппонента -- онъ дѣйствительно ирландецъ. Но онъ ирландецъ, посвящающій себя Англіи, а я англичанинъ, посвящающій себя Ирландіи. Дѣло ирландскихъ избирателей выбрать между нами". Ура, отвѣчавшіе на эти слова, можно было слышать за цѣлыя пол-мили.
   Все это, однако, какъ непріятно оно ни было, могло бы не имѣть никакого вліянія на положеніе Тайрона. De jure у него все-таки не было никакого "достопочтеннаго оппонента", потому что не было никакой ваканціи, ни предстоявшихъ выборовъ. Тайронъ былъ членомъ парламента, представителемъ своего округа до новыхъ выборовъ и мистеръ Тальбертъ могъ бы договориться до потери голоса, не сдвинувъ его съ мѣста ни на волосъ. Быть можетъ, къ слѣдующимъ выборамъ дѣла приняли бы другой оборотъ и Тайронъ снова сдѣлался бы популярнымъ. Но Тайронъ, признавая голосъ народа единственнымъ источникомъ власти, принявъ твердое рѣшеніе служить правамъ его, чувствовалъ, что онъ не можетъ оставаться представителемъ его de jure. Раздраженное самолюбіе наровнѣ съ голосомъ совѣсти заставили его сдѣлать шагъ, который политики единодушно признали бы донъ-кихотскимъ. Онъ исполнилъ требованія, которыя сыпались на него изъ многихъ мѣстностей округа, не быть болѣе номинальнымъ представителемъ, бременемъ для народа и округа, отдать снова на обсужденіе общества права свои и выступить еще разъ на борьбу за нихъ. Тайронъ, въ первомъ порывѣ, который и позднѣйшее зрѣлое обсужденіе признало вполнѣ справедливымъ, заявилъ, что никогда онъ не станетъ занимать мѣсто, которое не дано ему довѣріемъ и уваженіемъ согражданъ, и потому отказывается отъ него съ тѣмъ, чтобы снова выступить кандидатомъ и дать избирателямъ возможность выбрать между нимъ и мистеромъ Тальбертомъ.
   Дня черезъ два или три, мистеръ Принкеръ, засѣдая въ палатѣ общинъ, былъ несказанно удивленъ, услышавъ, какъ одинъ изъ секретарей казначейства заявилъ о необходимости издать указъ о новыхъ выборахъ въ графствѣ, однимъ изъ представителей котораго былъ Тайронъ.
   -- Значитъ, поконченный человѣкъ? спросилъ мистеръ Принкеръ достопочтеннаго капитана Кэдсби, сидѣвшаго рядомъ съ нимъ.
   -- Не думаю, отвѣчалъ Кэдсби.-- Онъ снова выступаетъ кандидатомъ.
   -- Что же это значитъ?
   -- Вышли какія-то несогласія. Тайронъ дуракъ, что обращаетъ на нихъ вниманіе. Я бы этого не сдѣлалъ.
   -- И я тоже. На это не должно обращать вниманія, сказалъ, внушительно мистеръ Принкеръ.-- Это донъ-кихотство и глупость.
   Это донъ-кихотство и глупость были совершившимся фактомъ и Тайронъ теперь готовился къ предстоявшей борьбѣ, предвидя очень мало вѣроятія успѣха и по временамъ жалѣя, что самъ давно не отказался и не употребилъ потраченныя деньги на устройство себѣ рая въ развалинахъ своего замка съ Дженни. Онъ писалъ нѣсколько разъ Дженни, но супруги Принкеры, такъ какъ все было покончено между помолвленными, возвращали его письма не распечатанными. Принужденный безпрестанно переѣзжать съ мѣста на мѣсто, Тайронъ не получалъ обратно своихъ писемъ и ничего не зналъ о случившемся въ Лондонѣ. Ему подали нѣсколько писемъ, когда онъ былъ занятъ въ своемъ комитетѣ избирателей; онъ выбралъ два письма; одно, писанное рукою Дженни, другое мистера Принкера. Онъ прочелъ первое и всѣ замѣтили, что лицо его покрылось смертельной блѣдностью; затѣмъ онъ открылъ второе -- въ немъ было его собственное нераспечатанное. Онъ торопливо извинился, и вышелъ изъ комнаты. Онъ не выходилъ цѣлыхъ полчаса и отсутствіе его начало удивлять его политическихъ сторонниковъ; затѣмъ, онъ вышелъ блѣдный, суровый, и продолжалъ прерванное обсужденіе дѣла, какъ будто ничего не случилось.
   -- Вы получили дурныя вѣсти? спросилъ его одинъ изъ друзей его.
   -- Неожиданныя! Да.
   -- Не о смерти близкихъ, я надѣюсь?
   -- О смерти? Нѣтъ, никто не умеръ изъ моихъ.
   -- И эти извѣстія не имѣютъ никакого отношенія къ нашему дѣлу?
   -- Ни малѣйшаго. Оно пойдетъ.
   Манера Тайрона показалась нѣсколько странной его пріятелю, но онъ не сказалъ ни слова. Къ вечеру, съ нимъ произошла рѣзкая перемѣна. Онъ выказалъ необычайное возбужденіе. Онъ говорилъ много и съ такимъ блестящимъ талантомъ, какъ никогда. Когда комитетъ разошелся, подъ окнами собралась толпа сторонниковъ Тайрона и привѣтствовала его кликами. Тайронъ подошелъ къ окну и сказалъ рѣчь, полную самой смѣлой реторики и блестящихъ фразъ, въ которой онъ въ первый разъ открылъ противъ своего соперника огонь личныхъ нападокъ. Онъ съ ѣдкой ироніей описывалъ лондонскаго адвоката, который, старая желаніемъ пробить себѣ дорогу и потерявъ всякую надежду быть выбраннымъ въ англійскомъ округѣ, имѣлъ дерзость. навязывать себя ирландскому народу. Тайронъ въ юмористической картинѣ представилъ адвоката, изучающаго по взятой на прокатъ картѣ мѣстность округа, который онъ хотѣлъ почтить своей кандидатурой; онъ умолялъ своихъ согражданъ избавить Ирландію отъ послѣдняго униженія стать ступенью, по которой честолюбивый и не разборчивый на средства адвокатъ хотѣлъ подняться къ незаконной власти. Слушатели съ дикимъ восторгомъ отвѣчали на его рѣчь криками и друзья Тайрона утверждали, что если бы онъ началъ борьбу такимъ образомъ, то онъ бы давно согналъ своего противника съ поля сраженія.
   Ареной агитаціи выборовъ былъ главный городъ графства, мѣсто сессій суда. Разрушенный замокъ -- единственное свидѣтельство прежняго величія рода Тайроновъ, стоялъ въ тридцати, миляхъ на берегу моря. Городъ состоялъ изъ одной широкой и далеко тянувшейся улицы, съ зданіемъ суда и банкомъ, выстроенными изъ бѣловатаго камня на одномъ концѣ ея, съ военными бараками на другомъ, и двумя гостинницами по серединѣ; за нею шли двѣ-три улицы, обстроенныя домами загородной архитектуры, а далѣе тянулась огромная пустынная, болотистая равнина. Обычными великими событіями, волновавшими городъ, были сессіи суда и скачки. Но на этотъ разъ были и необычайныя событія. Со всѣхъ сторонъ приходившіе слухи о близкомъ возстаніи феніевъ, о легіонахъ сочувствующихъ феніанизму американцевъ, которые должны были въ самомъ скорѣйшемъ времени высадиться на берегу. Наконецъ, было и вполнѣ осязаемое событіе -- неочередные выборы. Городъ кипѣлъ и волновался. Прохожіе, верховые, экипажи сновали взадъ и впередъ. Даже свиньи, и тѣ заразились общественнымъ волненіемъ и вмѣсто того, чтобы съ перевальцемъ прохаживаться по главной улицѣ или валяться въ грязныхъ лужахъ ея, трусили съ визгомъ взадъ и впередъ, перепуганныя непривычнымъ движеніемъ быстро разроставшейся толпы народа. Главная квартира комитета мистера Тальберта находилась въ одномъ отелѣ, мистера Тайрона въ другомъ и потоки рѣчей равно быстро изготовлялись и изливались и въ той и другой въ продолженіе цѣлаго дня. Было очень мало пьянства и вовсе не было подкуповъ. Фанатизмъ феніевъ поднялъ жизненные вопросы населенія, и огонь политической борьбы на этотъ разъ выжегъ всю грязь, которую низшіе инстинкты человѣчества вносили въ выборы, и очистилъ воздухъ. Тысяча фунтовъ, уплаченные Джоганной Пинель Тайрону, оставались почти нетронутыми.
   Въ суетѣ агитаціи и собиранія голосовъ, Тайрону некогда было предаваться размышленіямъ о неожиданномъ ударѣ. Его усердные сторонники обращали день въ ночь, и въ корридорахъ отеля его непрерывно раздавался топотъ быстрыхъ и твердыхъ шаговъ. Тайрону приходилось безпрерывно то говорить, то выслушивать рѣчи, то давать, то выслушивать объясненія, вести переговоры. Десять разъ въ этотъ вечеръ онъ думалъ, что вотъ онъ наконецъ освободился, и снова дверь его осаждали и друзья и враги, являвшіеся съ совѣтами, просьбами, убѣжденіями, увѣщаніями и угрозами. Только въ два часа по полуночи, онъ остался одинъ. Тогда онъ досталъ письмо Дженни и еще разъ перечелъ его, вдумываясь въ каждую его строку. "Мы слишкомъ поспѣшно дали другъ другу слово и я не знала къ чему обязывала себя". Слишкомъ поспѣшно? Да. Но она знала все. Его раззореніе, его прошлое безуміе, его политическія убѣжденія -- все. "Теперь я знаю"... Что можетъ она знать, чего бы она не знала шесть мѣсяцевъ тому назадъ? Кто нибудь оклеветалъ его, или быть можетъ, и правда, которую она знала, представленная ей какимъ нибудь филистеромъ въ родѣ Принкера, заставила ее написать такое письмо? Но этого не можетъ быть, или она не та Дженни, какою онъ считалъ ее. И гордость и любовь его были уязвлены глубоко. Онъ любилъ ее такъ же пылко, какъ она любила его. Онъ чувствовалъ себя и сильнѣе и чище съ тѣхъ поръ какъ встрѣтилъ ее. Ради нея, онъ понялъ всю тщету родовыхъ преданій; ради нея, онъ сносилъ людей, которымъ бы не протянулъ руки. Дикая жажда мести охватила его. Мстить, но кому? Онъ былъ принесенъ въ жертву молоху приличій и обрядности жизни, и онъ самъ Навлекъ все это своей безумной вѣрой. Мстить нужно было самому себѣ.
   Тайронъ сидѣлъ долго, опустивъ голову, уставивъ глаза на рѣшетку камина, на которой лежали кучи золы отъ погасшаго торфа, и держа въ рукѣ давно погасшую сигару. Бой часовъ пробудилъ его. Онъ всталъ, съ дрожью во всемъ тѣлѣ, и зажегъ сигару у лампы. "Такъ этотъ сонъ конченъ! сказалъ онъ съ горечью самому себѣ.-- Прошла моя первая и послѣдняя любовь. Мнѣ остается еще міръ. Дженни, прощай!" Онъ невольно высоко взмахнулъ рукой.
   На столѣ лежало множество бумагъ, списковъ, листковъ, исписанныхъ цифрами, именами, адресами, цѣлая масса принадлежностей письма. Тайронъ взялъ конвертъ, досталъ перчатку Дженни, запечаталъ и адресовалъ на имя г-жи Пинель съ передачей въ, собственныя руки миссъ Дженни Эспаръ. "Она пойметъ это, сказалъ онъ себѣ:-- и теперь, Дженни, мы оба свободны". Страданія оскорбленной страсти снова встали съ новой силой. Послѣ мучительной, безсонной ночи настало утро и принесло снова работу и толпы шумныхъ избирателей. И Тайронъ, среди борьбы дѣйствительной жизни, уже бодро несъ свое страданіе и одиночество.
   

VI.

   Дни шли за днями и не приносили ни слова отвѣта, ни оправданія отъ Тайрона. Дженни, сама не сознавая того, тревожно ждала нѣсколькихъ словъ объясненія. Для Дженни настало испытаніе, вынесенное красавицей съ каштановыми кудрями, которое она, въ дни своихъ золотыхъ сновъ, отвергала съ негодованіемъ. Красавица, по требованію милаго, согласилась раздѣлить его любовь съ другою. "Все, кромѣ этого!" говорила тогда Дженни, и теперь повторяла себѣ: "я не дѣвица съ каштановыми кудрями, я никогда не прощу ему!" А въ душѣ сознавала, что стоило ему вернуться, сказать слово и онъ былъ бы прощенъ. День ото дня угасала надежда на слово прощенія, а съ нею угасала и прежняя Дженни. Живость, энергія, вспышки противъ обрядности и золоченой клѣтки смѣнились апатіей. Дженни, молчаливая, равнодушная ко всему, спокойная, была тѣнью прежней Дженни. Мистеръ Принкеръ много удивлялся ея самообладанію и достоинству, вполнѣ приличнымъ молодой лэди, съ какими она выносила разрывъ съ женихомъ, по требованію родныхъ. Онъ ежедневно расхваливалъ Дженни женѣ, но Алиса, какъ она ни была довольна похвалами своего мужа, признавалась, что ничего не понимаетъ въ поведеніи Дженни, и наконецъ пришла къ убѣжденію, что Дженни не такъ любила Тайрона, какъ она воображала.
   Между тѣмъ, полковникъ Квентинъ возобновилъ свое предложеніе. Онъ въ немногихъ, быстро и невольно вырвавшихся словахъ сказалъ ей, что зналъ, какъ она любила; напомнилъ ей, что предвидѣлъ и предсказалъ ей все, и обѣщалъ ждать сколько она захочетъ, только бы она позволила теперь не считать отказа ея окончательнымъ. Дженни сначала отвѣчала отказомъ, но была тронута его преданностью. Она чувствовала себя совершенно одинокой. Она видѣла жизнь свою разбитой, безполезной, она ничего не знала, она никому не была нужна. Впереди лежала страшная, холодная, "настоящая жизнь". Былъ человѣкъ, которому она нужна. Жизнь не пропадетъ даромъ. Жизнь съ Квентиномъ все таки не будетъ жизнью Принкеровъ и Грэнджеровъ. Послѣ Тайрона, Квентинъ одинъ понималъ ее, не считалъ ее ни странной, ни сумасшедшей. Несознанное чувство оскорбленной женской гордости, желаніе показать измѣлившему человѣку, что она легко забудетъ его, быть можетъ, тоже заставило Дженни не отказать Квентину. Была и другая причина, болѣе сильная. Квентинъ сказалъ, что когда онъ покончитъ дѣла, то уѣдетъ въ Америку. Дженни оживала при мысли навсегда покинуть Англію. Мысль о чужой далекой землѣ привлекаетъ неотразимой силой тѣхъ, чья жизнь разбита. Однако, она продолжала упорно отвѣчать Квентину: "Я не могу ничего отвѣчать вамъ, ничего". Тайронъ еще не возвратилъ ей слова. Квентинъ догадался.-- Я понимаю васъ, миссъ Эспаръ, и еще болѣе уважаю васъ.
   Квентинъ былъ счастливъ. Ни одна мысль о томъ, какою цѣною куплено это счастье, не смущала его. Онъ снова чувствовалъ себя молодымъ, какъ будто въ жилы его была влита новая кровь. Честолюбіе, разсчеты на наслѣдство все утратило въ глазахъ его цѣну, вся жизнь его была поставлена на да, или нѣтъ молодой дѣвушки, и онъ ждалъ, что она ему скажетъ: да.
   Этотъ день насталъ! Принкеры давали обѣдъ нѣсколькимъ знакомымъ по денежнымъ дѣламъ, которымъ считали полезнымъ отъ времени до времени оказывать любезность, и которые считали за большую честь приглашеніе къ обѣду члена парламента. Обѣдъ былъ нецеремонный: почетные гости Принкеровъ не приглашались на эти обѣды. Дженни помогала Алисѣ исполнять обязанности хозяйки, когда лакей пришелъ доложить ей, что какая-то незнакомая дама желала видѣть на минуту миссъ Эспаръ. Удивленная Дженни вышла въ пріемную. Высокая, стройная, смуглая жищина ждала ее. Дженни замѣтила только ея блестящіе черные глаза и взглядъ, полный любопытства и недоброжелательства, съ какимъ незнакомка разсматривала ее. Эти черные глаза окидывали лицо и станъ Дженни, какъ бы отыскивая, что бы осудить. Г-жа Пинель однимъ взглядомъ перебрала наружность Дженни до мельчайшихъ подробностей; блѣдная красивая молодая дѣвушка, слишкомъ полная, быть можетъ, по росту и въ сравненіи съ ея почти дѣтской наружностью, съ свѣтлыми удивленными глазами, которые нѣсколько впали и были подернуты синевой. "Слишкомъ маленькая фигурка! и изъ за чего Тайронъ сходилъ по ней съ ума, развѣ изъ за глазъ или плечъ", формулировала мысленно свои впечатлѣнія г-жа Пинель.
   -- Я полагаю, что вы миссъ Эспаръ, начала Джоганна сдержанно вѣжливымъ тономъ.
   -- Да.
   -- Я прошу извиненія, что затрудняю васъ; но мое дѣло очень коротко. Я должна передать вамъ письмо, которое мнѣ поручили непремѣнно передать въ ваши руки.
   Дженни вздрогнула всѣмъ тѣломъ.
   -- Я вижу, вы знаете отъ кого оно. Беру смѣлость сказать вамъ, что я не пришла бы съ такимъ порученіемъ по доброй волѣ. Но онъ написалъ мнѣ, что нужно непремѣнно мнѣ самой отдать. И она протянула письмо.
   Дженни кинулась схватить письмо, но внезапно остановилась.
   -- Почему мистеръ Тайронъ посылаетъ мнѣ письмо черезъ васъ?
   -- Не знаю, и не мое дѣло знать.
   -- Вы другъ мистера Тайрона, спросила Дженни въ какомъ то оцѣпенѣніи.
   -- Да, старый вѣрный другъ, хоть не въ томъ смыслѣ, въ какомъ вы спрашиваете. Я не ровня мистеру Тайрону. Я старая слуга въ родѣ Тайроновъ. Я и весь мой родъ были слугами Тайроновъ цѣлыми поколѣніями. Я теперь независима, благодаря Создателю. Я мадамъ Пинель, миссъ, къ вашимъ услугамъ, и домъ, гдѣ живетъ мистеръ Тайронъ принадлежитъ мнѣ; но не смотря на это, я вѣчная слуга рода Тайроновъ, пока живъ одинъ изъ нихъ и пока я жива сама.
   Дженни отступила въ негодованіи. Эта женщина знала все, и все прикрывала.
   -- Я не возьму это письмо, по крайней мѣрѣ, я не возьму его изъ вашихъ рукъ.
   -- Вы можете взять его, или нѣтъ, миссъ, какъ вамъ угодно. Вотъ оно лежитъ на столѣ, у васъ на глазахъ, и я умываю руки. Если вы не хотите брать его изъ моихъ рукъ, миссъ, то я могу васъ увѣрить, что у меня есть своя гордость, и что слуги древняго великаго рода не пойдутъ посыльными ко всякому. И съ величественнымъ книксеномъ Джоганна Пинель выплыла изъ комнаты.
   Дженни сѣла. Ноги ея дрожали. Что значило, что Тайронъ посылалъ къ ней письмо черезъ посланнаго? Неужели онъ хотѣлъ тѣмъ оскорбить ее? Она не знала, что Принкеры отсылали его письма не распечатанными. Письмо лежало бѣлымъ пятномъ на пунцовомъ сукнѣ, покрывавшемъ столъ. Кровь кинулась въ лицо Джинни. Она открыла конвертъ, въ немъ ничего не было, кромѣ ея перчатки, которую она дала Тайрону въ знакъ ея безграничной вѣры въ него. Кромѣ перчатки не было ничего, ни строки, ни одного слова. Все было кончено. На одно мгновеніе порывъ раскаянія охватилъ Дженни. Что если она напрасно оскорбила его? О, какая печаль и какое счастіе! Но это невозможно. Что было, то прошло, что жило, то умерло. И Дженни въ порывѣ отчаянія бросилась на полъ, и рыдала, рыдала.
   Потомъ она встала, ушла въ свою комнату, вымыла лицо и вошла въ гостиную идеаломъ приличной молодой дѣвушки англичанки. Ею овладѣлъ порывъ веселости. Она разговаривала съ гостями, смѣялась, острила. Дженни, ненавидѣвшая игру на фортепіано, да еще при гостяхъ, сѣла за рояль и съиграла нѣсколько блестящихъ пьесъ. Полковникъ Квентинъ догадался, что съ нею произошло что нибудь особенное. Онъ подошелъ къ ней и шепнулъ:
   -- Когда я могу повторить вамъ тотъ вопросъ?
   -- Можете хоть сейчасъ, отвѣчала Дженни тихимъ и твердымъ голосомъ, не глядя на него.-- Или подождите теперь, неловко. Можете спросить завтра.
   -- И быть въ мучительной неизвѣстности все время?
   -- Если она такъ мучительна, то я не заставлю васъ выносить ее.
   -- Такъ я могу надѣяться на счастіе?
   -- Да, если это можетъ быть счастіемъ. Не нужно никакихъ изъявленій...
   Она отпустила его. Манера ея была очень странна. Дженни была непохожа на себя. Но ему было все равно. Чувство торжества охватило его, кровь стучала въ вискахъ и въ эту минуту онъ хотѣлъ бы кинуться въ атаку съ кавалерійскимъ отрядомъ,
   Дженни кто-то просилъ съиграть на арфѣ. Она согласилась, какъ согласилась бы на все въ мірѣ въ эти минуты. Она съиграла нѣсколько пустыхъ пьесокъ и потомъ, сама не зная какъ, перешла къ той ирландской пѣсни, которую играла въ тотъ вечеръ, когда въ первый разъ увидѣла Тайрона. Все прошлое встало передъ нею въ томящихъ и страстныхъ звукахъ этой пѣсни. Огни, лица, комната, все исчезло въ глазахъ ея, она играла эту пѣсню для Тайрона и слѣдила, какъ и тогда, за выраженіемъ его лица. "О, еслибы я умерла, подумала она:-- я бы хотѣла, чтобы играли эту пѣсню надъ моимъ гробомъ". Она играла все тише и тише, глаза застилалъ туманъ, воспоминаніе о прошломъ счастіи горькой насмѣшкой вставало все ярче и ярче, въ ушахъ шумѣло, а комната съ гостями качалась и наконецъ обрушивалась подъ нею, и она схватилась за струны, чтобы удержаться. Раздался долгій стонъ и звукъ порванной струны. Дженни лежала въ обморокѣ.
   Квентинъ поднялъ ее. Началась суета, дамскій крикъ. Алиса усердно увѣряла, что всему причиной жара. Дженни открыла глаза и сказала.
   -- Благодарю васъ. Я всегда смѣялась надъ женщинами, падавшими въ обморокъ, и считала это притворствомъ. Теперь я по дѣломъ наказана.
   Квентинъ понималъ причину обморока, но чувство торжества было по прежнему сильно. Онъ зналъ, что Дженни, разъ давъ ему слово, будетъ ему вѣрной женой; онъ заставитъ ее забыть Тайрона. Еслибы теперь ему пришлось выбирать, онъ бы убилъ ее собственными руками, чтобы не видѣть ее женой Тайрона. Она будетъ принадлежать ему. Торжество душило его. По дорогѣ домой, онъ зашелъ въ клубъ и съигралъ нѣсколько игръ на бильярдѣ; дома онъ зашелъ въ комнату одного изъ компаніоновъ и началъ играть въ азартныя игры, ставя огромные куши, и выигралъ всѣ.
   -- Вы ничего не выиграете у меня. Я сегодня выигрываю. Все удается мнѣ!
   На другое утро онъ пошелъ къ Принкерамъ. Онъ сіялъ восторгомъ и брильянтами. Послѣдніе придали бы ему вульгарніый видъ, еслибы онъ не былъ такъ смуглъ и не глядѣлъ иностранцемъ. Онъ сдѣлалъ Дженни формальное предложеніе и, прощаясь съ нею, поцаловалъ ее; но огонь дикой страсти, сверкавшей въ глазахъ его, погасъ, когда она вынесла поцалуй его, не шевельнувъ ни однимъ мускуломъ, какъ ледяная статуя.
   -- Могу я поздравить васъ? спросила его Алиса, когда онъ уходилъ.
   -- Можете, отвѣчалъ онъ.-- Я выигралъ свой призъ. Это первый великій успѣхъ моей жизни, продолжалъ онъ, говоря самъ съ собой:-- и я нахожу, что ощущеніе далеко не такъ необыкновенно, какъ я ожидалъ. Морозъ и огонь даютъ тѣже ощущенія, я думаю. Да, мистрисъ Принкеръ, я выигралъ свой призъ; но очень похоже на то, будто я его проигралъ.
   -- О, пустяки! сказала Алиса, никогда не понимавшая загадочныхъ рѣчей, и потому всегда отвѣчавшая на нихъ улыбкой и словомъ: пустяки. Квентинъ ушелъ, ненавидя Тайрона еще страшнѣе, чѣмъ прежде, и чувствуя, что къ его любви примѣшалась капля ненависти. Алиса пошла въ комнату Дженни. Она нашла сестру сидящею въ креслѣ спиной къ окну, опершись локтями на колѣни и опустивъ голову на руки. Глаза ея были неподвижно устремлены въ полъ. Алиса стояла нѣсколько минутъ у двери, смотря на сестру.
   -- Какъ холодно, Алиса, были первыя слова Дженни, когда она замѣтила ее.
   -- Холодно? нѣтъ. Затопи каминъ, душа моя.
   -- Нѣтъ, я лягу, Алиса.
   -- Ты больна, Дженни?
   -- Нѣтъ, мнѣ холодно и хочется спать. Полковникъ Квентинъ ушелъ?
   -- Ушелъ. Могу я поздравить тебя Дженни?
   -- Какъ хочешь.
   -- Ты дала ему слово, Дженни; неужели ты жалѣешь объ этомъ? Ты не любишь полковника Квентина? Душа моя, что съ тобой? Еще не поздно взять назадъ слово.
   -- Я рѣшилась, Алиса. Нечего безпокоить мистера Принкера моими дѣлами. Они ему, я думаю, до тошноты надоѣли. Къ тому же, моя милая, прибавила она страннымъ, быстрымъ шопотомъ, отворачиваясь отъ сестры.-- Я чувствую, что я ни на что болѣе не гожусь.
   -- Какъ, Дженни. Я не понимаю.
   -- Я чувствую себя преступной, опозоренной, говорила Дженни.-- Развѣ ты не угадываешь? Полковникъ Квентинъ поцаловалъ меня три раза, и я вынесла это спокойно.
   -- О Дженни! убѣждала ее Алиса, наполовину сердясь, на половину смѣясь.-- Что за вздоръ ты говоришь. Я бы право разсердилась, еслибы не была увѣрена, что ты не понимаешь, что говоришь.
   -- Не понимаю! Я бы хотѣла быть писательницей. Я бы съумѣла вѣрно описать, что чувствуетъ женщина, когда она въ первый разъ сознаетъ себя обезчещенной и погибшей, и знаетъ, что ей некого за то винить, кромѣ себя самой.
   -- Дженни, Дженни, милая!
   -- Не бойся, Алиса. Все будетъ какъ слѣдуетъ. Я сдержу свое слово полковнику Квентину. Это дѣло рѣшеное. Я ни на что болѣе не гожусь теперь.
   -- Что мнѣ дѣлать съ ней, говорила себѣ неутѣшно Алиса.-- Она все еще думаетъ объ этомъ человѣкѣ.
   

VII.

   Дѣвушка, обратившаяся въ камень, имѣла роковое вліяніе на жизнь Квентина. Онъ очутился въ положеніи человѣка, мечтавшаго достигнуть вершины горы, и у котораго внезапно подъ ногами разверзается пропасть. Въ первомъ порывѣ восторга, онъ не думалъ о томъ, что значитъ получить формальное обѣщаніе женщины, не обладая ни искрой привязанности ея. Пассивное, ледяное обращеніе Дженни доводило его до сумасшествія. Онъ могъ приходить и уходить, садиться возлѣ нея и брать ея руку, цаловать ее,-- она оставалась такъ же холодна и неподвижна, какъ и мраморная Клитія, стоявшая въ гостиной. Онъ тысячу разъ на день проклиналъ и жизнь и Дженни за то, что не могъ вызвать на лицѣ улыбку привѣта, а въ глазахъ искру радости, когда онъ приходилъ.
   Эта любовь ледянымъ дуновеніемъ сковала его энергію. Онъ запустилъ дѣла свои и они шли день ото дня хуже. Одна изъ основанныхъ имъ компаній со дня на день должна была лопнуть; онъ зналъ это и не подалъ ни одного знака Принкеру, чтобы предостеречь его. Онъ получалъ отъ времени до времени угрожающія и компрометирующія записки отъ феніевъ, доказывавшія, что для иностранца гораздо легче начать заигрывать съ феніями, нежели вырваться изъ ихъ рукъ. Судя по намекамъ записокъ, онъ видѣлъ, что у него скоро потребуютъ три тысячи фунтовъ, которые Мэканъ оставилъ ему на сохраненіе; изъ этихъ трехъ тысячъ у него не оставалось ни одного пенни. Въ общемъ, дѣла шли сносно; онъ ждалъ платежей изъ Америки, но фонды феніевъ могли быть потребованы до полученія платежей. Онъ началъ опасаться, что зашелъ слишкомъ далеко въ своихъ сношеніяхъ съ феніями и даже бояться ареста. Подъ вліяніемъ этого страха, онъ просилъ свиданія у американскаго посланника въ Лондонѣ. Посланникъ принялъ его очень холодно,-- большая часть соотечественниковъ Квентина сторонилась отъ него,-- и, не подавъ вида, что онъ знаетъ о сношеніяхъ Квентина съ феніями, сказалъ, что правительство Соединенныхъ Штатовъ не можетъ оказать покровительства американскому гражданину, который на британской почвѣ нарушалъ законы Англіи. Другой страхъ началъ преслѣдовать Квентина, страхъ, что феніи, не получивъ къ сроку деньги, убьютъ его. Полковникъ Квентинъ, какъ очень многіе, отличался храбростью въ сраженіи, но организмъ его отличался нервностью и не могъ сносить ожиданія опасности. Онъ давалъ себѣ слово, по полученіи денегъ, жениться и немедленно увезти жену въ Америку.
   Въ этомъ неутѣшительномъ настроеніи духа, онъ получилъ письмо отъ мистрисъ Лорнъ, которымъ она приглашала его къ себѣ переговорить о дѣлѣ. Онъ засталъ Селину блѣдною, взволнованною. Теодоръ былъ усланъ гулять, чтобы не мѣшалъ.
   -- Филиппъ! вскричала она.-- Я послала за вами, чтобы сказать вамъ, что союзъ нашъ разорванъ.
   Квентинъ взглянулъ на нее съ нескрываемымъ презрѣніемъ. Сцены высокихъ чувствъ давно надоѣли ему.
   -- Мнѣ право не до сценъ, мистрисъ Лорнъ. Скажите простыми словами, что вамъ нужно.
   -- Я говорю, что все покончено между нами, и я уѣзжаю изъ Лондона.
   -- Онъ вѣрно былъ холоденъ? усмѣхнулся Квентинъ.
   -- Онъ говорилъ со мной какъ другъ, вѣрный, честный другъ. Онъ коснулся всего добраго, что таится въ моемъ сердцѣ. О, Квентинъ, у мэня есть сердце. Я почувствовала это, когда онъ открылъ мнѣ всю душу. Я знаю все, онъ любитъ эту дѣвочку. Онъ никогда не женится.
   -- Онъ это сказалъ? спросилъ Квентинъ, свирѣпо обернувшись.
   -- Онъ сказалъ изъ состраданія и уваженія ко мнѣ, чтобы я не унизилась напраснымъ признаніемъ. О, Филиппъ! еслибы у меня всегда былъ такой другъ, я была бы другой женщиной.
   -- Не знаю, холодно отвѣчалъ Квентинъ.-- Вы, какъ и всѣ женщины, цѣните того человѣка, который васъ не хочетъ знать. Но къ чему же вы звали меня? Если вы дурно устроили ваши любовныя дѣла, то чѣмъ я могу помочь вамъ. Объясните.
   -- Я хочу вамъ только сказать, что не хочу долѣе унижаться. Теперь это ни къ чему не поведетъ. Я не хочу долѣе играть роль въ этой смѣшной исторіи, которую вы сочинили про него. Я повиновалась вамъ, вы требовали этого. Вы отняли у него женщину, которую онъ любилъ. Я не стану долѣе помогать вамъ пятнать его доброе имя.
   -- О, это пустое! сказалъ Квентинъ съ притворной небрежностью.-- Дѣлайте, что хотите. Я вижу, что значитъ быть великодушнымъ въ отношеніи васъ: я былъ дуракъ, что выпустилъ васъ изъ рукъ.
   -- Нѣтъ! вскричала она съ силой.-- Это не то. Мнѣ теперь все равно, что бы вы ни говорили про меня. Я потеряла все. Я уѣзжаю съ сыномъ и не хочу принимать участія въ вашихъ интригахъ; а желаю одного -- никогда не встрѣчаться съ вами.
   Квентинъ пристально взглянулъ ей въ глаза. Ее легко было запугать. Она не смѣла поднять своихъ.
   -- Селина, сказалъ онъ:-- вы вовсе не такая безхитростная и романическая натура, какою хотите представить себя. Вы не покинете свѣта, вы переживете все это какъ нельзя легче и на будущей же недѣлѣ найдете новаго обожателя. Я совѣтую вамъ не мѣшаться въ мои дѣла и не заставлять меня быть вашимъ врагомъ. Если вы доведете меня до крайности, то я могу нанести вредъ вашему великодушному другу болѣе существенно, нежели огласивъ его тайную связь. Я опасный врагъ. Если вы дорожите имъ, не раздражайте меня, Селина. Никто не переступитъ мнѣ дороги въ этомъ дѣлѣ безнаказанно.
   -- О! восклицала мистрисъ Лорнъ.-- Я знала, что у васъ нѣтъ жалости. Я знала...
   Но Квентинъ ушелъ, далеко не такъ спокойный, какимъ казался. Мистрисъ Лорнъ, послѣ потока восклицаній, многократнаго ломанья рукъ, задумалась надъ тѣмъ, что дѣлать, чтобы спасти Тайрона отъ опасности, которою ему грозили намеки Квентина. Шевельнувшееся въ ней раскаяніе исчезло, и она дала себѣ слово не дѣлать ни одного шага, который бы могъ открыть глаза Дженни. Тайронъ могъ перемѣнить рѣшеніе; нужно было спасти его отъ Квентина. Еслибы Дженни примирила Квентина съ Тайрономъ... Эта мысль показалась ей романической и восхитительной. На другой день она послала сына къ Дженни.
   Дженни давно не видала Теодора. Она выбѣжала съ радостью на встрѣчу, обняла и расцаловала мальчика и расплакалась. Теодоръ закрылъ руками лицо и когда открылъ руки -- оно пылало.
   -- О какъ давно мы не видались!
   -- Дженни, какъ вы блѣдны! раздались разомъ восклицанія обоихъ.
   -- О, перестаньте! Я бы пришелъ, Дженни, давно, но здѣсь не то, что старая лавочка, то есть коттэджъ въ Сёрреѣ. Вотъ было счастливое время. Здѣсь, вы знаете, я встрѣчу эту скотину... И краска снова вспыхнула на лицѣ мальчика.
   -- Теодоръ, мы всегда за это ссорились. И я прошу васъ теперь полюбить его для меня. И она взяла Теодора за руку.
   Теодоръ вскочилъ съ мѣста и вырвалъ руку.
   -- Я не могу, Дженни, не могу. Онъ мнѣ сталъ еще противнѣе теперь. Зачѣмъ пришла сюда эта скотина? Я ненавижу его!
   -- Стыдно, Теодоръ. Если вы такъ говорите, то намъ больше нельзя будетъ оставаться друзьями.
   Мальчикъ взглянулъ на нее испуганнымъ взглядомъ. Онъ казался очень сконфуженнымъ и растеряннымъ; избѣгалъ взгляда Дженни и пытливо вглядывался въ лицо ея, когда она смотрѣла въ сторону.
   -- Когда же мы увидимся? спросила Дженни, когда онъ собрался уходить, передавъ ей письмо отъ матери въ розовомъ конвертѣ, надписаннымъ фіолетовыми чернилами.
   -- Не знаю, отвѣчалъ онъ, повернувшись спиной къ Дженни, и удививъ ее непривычной грубостью. Онъ простоялъ такъ нѣсколько минутъ, будто смотря въ окно, и обернулся къ Дженни съ носовымъ платкомъ въ рукѣ.
   -- Скотскій климатъ. У меня здѣсь постоянный насморкъ. Мы ѣдемъ скоро на югъ. Я думаю, въ Ниццу. Сегодня вечеромъ я уѣзжаю въ Ирландію къ Тайрону. Тамъ будутъ выборы, пойдётъ потѣха. Онъ давно обѣщалъ взять меня.
   Теперь Дженни было такъ же трудно скрыть свое волненіе, какъ прежде Теодору.
   -- Но, милый мальчикъ, вы ѣдете не одинъ?
   -- Нѣтъ. Тайронъ ѣдетъ тоже. И Теодоръ съ самодовольствомъ сказалъ это "тоже"; онъ оправился на столько отъ смущенія, и принималъ тонъ молодого человѣка.
   -- Я думала, что мистеръ Тайронъ въ Ирландіи, сказала Дженни, съ трудомъ выговаривая каждое слово, какъ будто сознавалась въ преступленіи.
   -- Неужели вы не знаете? Онъ пріѣхалъ третьяго дня устроить дѣла. Выборы -- хлопотливое дѣло. Онъ былъ у насъ вчера по утру, и мама послала за мной только когда онъ уходилъ.
   Спазмы схватили Дженни за горло. Онъ женится на мистрисъ Лорнъ! Онъ не стоилъ ея любви. Все къ лучшему. А она... что онъ долженъ думать о ней? Она была опозорена въ своихъ глазахъ. И этимъ все кончилось. Теперь не къ чему вернуться назадъ. Она разсѣянно простилась съ Теодоромъ, и, вмѣсто поцалуя, протянула холодную дрожащую руку. Теодоръ пробормоталъ нѣсколько словъ, быстро поднесъ ея руку къ губамъ и выбѣжалъ изъ комнаты. "Бѣдный мальчикъ, сказала Дженни, провожая его глазами.-- Какой онъ разстроенный и странный. Если бы онъ былъ постарше, я бы подумала, что онъ влюбленъ"? И она печально улыбнулась при этой мысли. Потомъ она открыла письмо мистрисъ Лорнъ, ожидая найти только приторныя фразы поздравленій. Фразъ было дѣйствительно много
   -- "Я всегда знала, Дженни,-- я все еще васъ буду звать такъ,-- что вы стоите неизмѣримо выше низкой и черной вражды. Я хотѣла быть вашимъ другомъ, но судьба рѣшила иначе". Письмо мистрисъ Лорнъ оканчивалось воззваніемъ къ Дженни спасти ея друга, употребивъ все вліяніе на извѣстное лицо, чтобы обратить его ненависть въ дружбу, и завѣреніемъ, что она остается на всегда сестрой ея сердца и преданнѣйшимъ другомъ. Первымъ движеніемъ Дженни было бросить въ огонь сентиментальныя изліянія мистрисъ Лорнъ. Она догадалась тоже, что цѣлью письма было дать ей косвеннымъ образомъ знать, что теперь Тайронъ -- ея. Но вѣрное чутье угадало подъ этими фразами искреннюю тревогу за Тайрона. Нѣсколько горькихъ словъ, неосторожно вырвавшихся у Квентина, подтверждали опасенія Дженни. Она рѣшила приступить къ дѣлу примиренія прямо и откровенно. Мнѣ нечего стыдиться, думала она, и я имѣю право просить объ этомъ полковника Квентина.
   Дженни совершенно невольно встрѣтила Квентина дружески. Голова его закружилась.
   -- О, сказалъ онъ, если бы вы знали, какъ я васъ люблю!
   Дженни поблѣднѣла.
   -- Въ такомъ случаѣ, полковникъ Квеитинъ, вамъ не трудно будетъ исполнить мою просьбу, Я прошу васъ не искать никакой ссоры съ мистеромъ Тайрономъ.
   Квентинъ вздрогнулъ, выпустилъ ея руку, и смуглое лицо его побагровѣло. Его весь день преслѣдовала мысль о томъ, что феніи ненавидятъ Тайрона; что весьма вѣроятно найдется какой-нибудь феній, который пуститъ въ него пулю, а если и не найдется, то пулю наемнаго убійцу припишутъ фенію. Слова Дженни отвѣчали на сокровенныя его мысли.
   -- Зачѣмъ упоминаете вы это имя при мнѣ? спросилъ онъ злобнымъ голосомъ.
   Дженни вспыхнула и отступила на шагъ.
   -- Потому что я считаю это моимъ долгомъ, отвѣчала она спокойно и просто.-- Потому что я не люблю вражды и ссоры полковникъ Квентинъ.
   -- Вы еще любите этого человѣка! Вы думаете о немъ одномъ. Неужели вы думаете, что вы тѣмъ примирите меня съ нимъ. Я ненавижу его. Но помните, я не начинаю съ нимъ ссоры. Я никогда не вспоминаю о немъ, пока вы не напомните мнѣ. Онъ и безъ того въ вѣрной опасности въ Ирландіи посреди феніевъ, которыми онъ поигралъ и бросилъ, какъ и другихъ. Вотъ его враги, а не я. Никто не удивится, если его хватитъ пуля изъ за куста, или забора. Если феніи не мокрыя курицы, то они не дадутъ ему вернуться сюда.
   Квентинъ ходилъ въ волненіи по комнатѣ. Угрожающія рѣчи его вырывались невольно. Онъ походилъ на человѣка, у котораго въ бреду вырывается сознаніе въ преступномъ замыслѣ. Въ порывѣ ревности, смутная мысль созрѣла въ злодѣйскую рѣшимость. Дженни сидѣла безмолвная, суровая. Она вся обратилась въ слухъ. Бѣшенный взрывъ Квентина испугалъ ее, но болѣе всего ужаснуло ее предсказаніе объ убійствѣ Тайрона. Въ словахъ Квентина ей слышалось оправданіе предумышленнаго убійства. И Дженни сохранила вполнѣ присутствіе духа.
   -- Мнѣ очень жаль, что я сказала вамъ непріятное, полковникъ Квентинъ.
   -- Непріятное? Вы доводите меня до безумія, упоминая его имя. Какъ могу я не возненавидѣть его, когда вы принимаете такое нѣжное участіе въ немъ? Какъ?
   Дженни сидѣла попрежнему молча, слушая дикія рѣчи Квентина. Непоколебимое рѣшеніе зрѣло въ умѣ ея. Молчаніе ея, наконецъ, испугало Квентина. Онъ подумалъ, что эта пылкая дѣвушка не даромъ теперь такъ упорно молчитъ. Онъ перемѣнилъ тонъ и всталъ передъ нею на колѣни, умоляя о прощеніи и давая клятвы не оскорблять ее болѣе. Гордый и сильный мужчина ползалъ у ногъ ея и плакалъ, какъ ребенокъ. Дженни встала. Онъ ухватился за ея платье.
   -- Вы прощаете меня? умолялъ онъ.
   -- Я прощаю вамъ ваше оскорбленіе мнѣ, сказала Дженни холодно. Ни слова болѣе не было сказано о Тайронѣ. Квентинъ ушелъ мрачный и злобный. Его терзало подозрѣніе.
   -- Слава Богу! вскричала измученная дѣвушка, когда будущій мужъ ея ушелъ.
   

VIII.

   Дженни заперлась въ своей комнатѣ. Одна страшная мысль стояла передъ ней, подавляя и прошлое, и настоящее и будущее: Квентинъ замышляетъ убить Тайрона. Она ни на минуту, не сомнѣвалась въ томъ, что онъ измѣнилъ себѣ въ порывѣ ревниваго изступленія. Одно было ясно для Дженни -- какъ бы ее ни упрекали, что бы ни сказали о ней,-- она не будетъ женой Квентина.
   Но какъ спасти Тайрона? Она должна спасти его, хоть онъ и насмѣялся надъ любовью ея. Она должна спасти его хотя бы цѣною жизни. Писать было безполезно. Письмо не застало бы его. Полковникъ Квентинъ долженъ былъ придти къ обѣду. Нельзя было терять, ни минуты. Дженни вскочила, одѣлась и вышла изъ дома. Дождь лилъ ручьями; вѣтеръ порывами билъ въ лицо Дженни. Она въ первый разъ шла ночью одна по улицѣ. Она не думала ни о чемъ, кромѣ того, успѣетъ ли застать Тайрона. Она скоро дошла до Кларджесъ-стрита. Не легко ей было отыскать номеръ дома. Разъ или два мелькнула въ головѣ ея мысль, что она смѣшна, спасая Тайрона для другой, отыскивая его въ томъ домѣ, въ которомъ была поругана любовь ея, что лучше вернуться. Но она заглушила эту мысль. Пусть она смѣшна, пусть люди осудятъ ее, но она спасетъ его, хоть бы весь міръ забросалъ ее за то каменьями, она спасетъ его -- хотя бы для другой. Наконецъ, она нашла домъ. Въ окнахъ гостиной былъ огонь. Она надѣялась, что онъ можетъ быть гдѣ-нибудь по дѣламъ, и что она оставитъ ему записку. Она, задыхаясь, остановилась у подъѣзда.
   Вслѣдъ за нею остановился извощичій кэбъ, изъ него выскочила маленькая фигура и однимъ прыжкомъ очутилась на крыльцѣ.
   -- Дженни! Вы однѣ, въ такую скотскую погоду!
   -- Вы къ Тайрону, Теодоръ? О какъ я рада. Пойдемъ вмѣстѣ. Въ голосѣ ея звучала такая печаль, что Теодоръ испугался.
   -- Что случилось, Дженни?
   -- Ничего. Мнѣ нужно переговорить съ Тайрономъ.
   Теодоръ позвонилъ, рыцарски подалъ Дженни руку и повелъ ее по лѣстницѣ, сказавъ остолбенѣвшей служанкѣ, отворившей дверь:-- Мистеръ Тайронъ ждетъ насъ. Докладывать не нужно.
   Теодоръ довелъ крѣпко схватившуюся за его руку Дженни до двери Тайрона, и съ рыцарскою вѣжливостью отступилъ, чтобы пропустить молодую дѣвушку. Призвавъ на помощь все свое мужество, она вошла. Тайронъ сидѣлъ спиною къ двери и писалъ у конторки. Онъ обернулся и увидѣлъ женщину подъ вуалемъ, неподвижно стоявшую на порогѣ.
   -- Мистеръ Тайронъ, начала Дженни.
   -- Дженни! Миссъ Эспаръ?
   Она задрожала всѣмъ тѣломъ отъ звука его голоса и тона, какимъ вырвалось это невольное: Дженни! Теодоръ, къ счастію, подоспѣлъ на выручку.
   -- Видите, Тайронъ, какую гостью я привелъ къ вамъ. Теперь я сдѣлалъ свое дѣло и пойду за своими чемоданами.
   -- Не уходите, Теодоръ, сказала Дженни слабымъ голосомъ, но онъ уже исчезъ.
   -- Вы удивлены, что видите меня здѣсь, мистеръ Тайронъ? Вы сочтете, быть можетъ, мой поступокъ неприличнымъ, неженственнымъ, говорила она, ободряясь мало по малу.-- Мнѣ все равно. Я не была бы здѣсь, еслибы думала о томъ, что скажутъ люди. Я пришла ради васъ, не ради себя. Вы ѣдете въ Ирландію, мистеръ Тайронъ?
   -- Да, я ѣду въ Ирландію, отвѣчалъ онъ, опустивъ глаза, чтобы не встрѣтить ея взгляда.
   -- Не ѣздите, умоляю васъ, не ѣздите. Примите мой совѣтъ, чтобы вы ни думали обо мнѣ. Это не глупыя фантазіи или предчувствіе. Съ вами случится несчастіе. Не ѣздите.
   -- Мнѣ не грозитъ ни малѣйшая опасность, а еслибы и грозила, то вы не можете ничего знать объ этомъ.
   -- Грозитъ, мистеръ Тайронъ. Я знаю, я слышала...
   -- Отъ кого, миссъ Эспаръ?
   -- Я не могу сказать, отвѣчала Дженни, и лицо ея запылало.-- Я не могу сказать ничего, но я знаю, что вамъ грозитъ опасность: противъ васъ готовится замыселъ въ Ирландіи. Неужели вы думаете, что я пришла бы сюда изъ-за пустой фантазіи? Подумайте о томъ, чего она мнѣ должна стоить, и вы поймете, что вы должны послушаться моихъ словъ.
   -- Мнѣ очень жаль, если ваше доброе намѣреніе будетъ стоитъ вамъ непріятностей, но я увѣренъ, что это одно недоразумѣніе. Я благодарю васъ за вашу доброту, она удивляетъ меня и... но я знаю, что нѣтъ никакой опасности.
   -- У васъ есть враги, которые...
   Щеки Тайрона вспыхнули.
   -- У меня есть враги, я знаю; они есть у каждаго. Но я не знаю врага, котораго бы я могъ заподозрить въ низкомъ умыслѣ. Я могу угадать, о комъ вы говорите.
   -- О, не угадывайте... Я и то сказала слишкомъ много. Забудьте все. Я только еще хуже сдѣлала! О, зачѣмъ я пришла?
   -- Зачѣмъ вы пришли! съ силой повторилъ Тайронъ, измѣняя тонъ холодной вѣжливости.-- Зачѣмъ вы. пришли сюда, Дженни? Чтобы мучить меня видомъ вашего лица, вашимъ голосомъ, которыхъ я желалъ никогда не видѣть и не слышать. Что за жестокая прихоть привела васъ сюда? Вы пришли сюда видѣть, насколько я убитъ вашимъ отказомъ? Вы пришли торжествовать? Вы довольно играли мною, а между тѣмъ я считалъ васъ самымъ чистымъ, правдивымъ существомъ въ мірѣ! Вотъ зачѣмъ вы пришли сюда.
   -- Я пришла спасти васъ отъ опасности, которая грозитъ вамъ. Я пришла сюда, потому что я безумная, потому что я любила васъ, Тайронъ,-- онъ махнулъ презрительно рукой,-- да, потому что я любила васъ. Никто никогда, никогда не будетъ васъ такъ любить. Да проститъ мнѣ Богъ, я все еще люблю васъ. Вы знаете теперь, что я пришла спасти васъ, и не хотите слушать меня! Мнѣ остается уйти.
   Она пошла къ двери.
   -- Дженни! Миссъ Эспаръ! Одну минуту! Во всемъ этомъ есть что-то непонятное. Я хочу понять все. Вы говорите, что вы все еще... что вы любите меня?
   -- Да. Я стыжусь моей любви, я упрекаю себя, но я люблю попрежнему, попрежнему. Я знаю, какъ жестоко вы обманули меня, и я люблю васъ, и я съ радостью умерла бы за васъ. Но теперь все кончится. Я пришла спасти васъ. Я сдѣлала свое дѣло. Прощайте.
   -- Дженни, здѣсь скрывается не капризъ, не прихоть. Вы не были кокеткой, ни женщиной, которую можно купить деньгами. Зачѣмъ вы взяли назадъ свое слово. Зачѣмъ вы написали это письмо?
   Дженни вспыхнула, на этотъ разъ отъ гнѣва.
   -- Ваша совѣсть должна сказать вамъ это. Вы были моимъ героемъ, моимъ кумиромъ, и я увидѣла, что кумиръ мой сдѣланъ изъ праха. И въ голосѣ ея задрожало презрѣніе.
   Тайронъ думалъ, что она говорила о его прошломъ, хорошо извѣстномъ всему свѣту.
   -- И это все? И ради этого разбито наше счастье? Одно слово еще, миссъ Эспаръ: никто не принуждалъ васъ? это было сдѣлано по вашей свободной волѣ?
   -- Никто. Я не просила совѣта ни у кого. Я должна была такъ поступить. Вы не тотъ, какимъ я васъ считала. Я еще любила васъ, но это ничего.
   -- Дѣйствительно ничего, сказалъ онъ съ усмѣшкой презрѣнія.-- Теперь послѣднее,-- и онъ прямо взглянулъ ей въ глаза: -- вы по доброй волѣ выходите за этого человѣка, за Квентина?
   Тихимъ, но твердымъ голосомъ Дженни отвѣчала: да.
   -- Тогда, вскричалъ Тайронъ:-- я скажу вамъ, что вы не стоите даже меня, и я постараюсь забыть васъ навсегда.
   Она откинулась назадъ, какъ будто ей нанесенъ былъ ударъ, и глаза ея наполнились слезами, когда она оборотилась, чтобы уйти. Онъ снова остановилъ ее.
   -- Еще минута, Дженни. Неужели все кончено? За что вы разбиваете наше счастье? Вы не та Дженни, которую я зналъ.
   -- О нѣтъ!-- и слезы брызнули неудержимо изъ глазъ ея.-- Та была гордая и счастливая, а я унижена и несчастлива.
   -- И вы пришли только спасти меня отъ воображаемой опасности? И вамъ нечего болѣе сказать мнѣ?
   -- Нечего.
   -- Дженни! покончимъ все это. Вы говорите, что все еще любите меня. А я, стыжусь сознаться, я тоже... послѣ всего, что случилось... я люблю васъ. Пусть прошлое будетъ прошлымъ. Не выходите за этого человѣка, недостойнаго васъ. Простите мнѣ, и я прощу вамъ. Довѣрьтесь мнѣ. Вы не выйдете изъ этого дома! И онъ въ волненіи обнялъ ее, будто спасая отъ враждебныхъ силъ, вырывавшихъ ее у него.
   Дженни вырвалась изъ его рукъ.
   -- Въ этомъ домѣ! вскричала она.-- Недоставало только этого оскорбленія, чтобы доказать, какъ нравы тѣ, которые осуждали васъ. Нѣтъ! вы никогда не любили меня, какъ я хотѣла быть любимой. Я вижу теперь цѣну вашей любви и вашей чести, и когда я рѣшилась придти сюда, я была еще безумнѣе, нежели когда бы то ни было.
   Тайронъ отступилъ на шагъ и молчалъ. Теодоръ, стучавшійся уже нѣсколько разъ у двери, вошелъ, и остолбенѣвши, смотрѣлъ то на того, то на другую.
   -- Пора, Тайронъ, сказалъ онъ дрожащимъ голосомъ.-- Кэбъ у подъѣзда.
   -- Мистеръ Тайронъ, не ѣздите! сказала Дженни, блѣдная какъ смерть.
   -- Я очень благодаренъ вамъ, миссъ Эспаръ, отвѣчалъ онъ холодно,-- послѣднія слова ея переполнили мѣру.-- Но никакая опасность не должна удерживать человѣка идти туда, куда его зоветъ долгъ. Мадамъ Пинель! обратился онъ къ Джоганнѣ, не менѣе Теодора, остолбенѣвшей отъ изумленія при видѣ Дженни:-- прошу васъ дать кого-нибудь изъ слугъ проводить миссъ Эспаръ. Пріятель мой Теодоръ встрѣтилъ ее случайно на улицѣ и проводилъ сюда, чтобы пріютить отъ дождя. Родные ея мои старинные друзья. Извините мое невѣжливое бѣгство, миссъ Эспаръ, но поѣздъ не будетъ ждать даже гражданина Америки, какъ нашъ Теодоръ. Мое почтеніе вашему семейству! И Тайронъ вышелъ съ вѣжливымъ поклономъ.
   -- Прощайте, Дженни, сказалъ Теодоръ, пожавъ ей крѣпко руку. Дженни молча стояла, какъ статуя незаслуженнаго позора. Голова ея и руки были опущены, а пальцы судорожно сжимались, будто срывая жгучее клеймо. Поднявъ глаза, она увидѣла черные глаза Джоганны, съ холоднымъ любопытствомъ слѣдившіе за ней, и вспыхнула до корня волосъ.
   -- Не послать ли мнѣ за кэбомъ, миссъ? сухо спросила Джоганна.
   -- Нѣтъ, благодарю, я пойду пѣшкомъ.
   -- Въ самомъ дѣлѣ! Дождь льетъ. Послѣднее свѣдѣніе было сообщено тономъ, говорившимъ, что это остановило бы каждое разумное существо, но ничего не значило для такой эксцентричной барышни, какъ миссъ Эспаръ.
   Джоганна ненавидѣла Дженни по двумъ противорѣчащимъ причинамъ: во-первыхъ, за то, что Дженни осмѣлилась выходить замужъ за Тайрона, а во-вторыхъ, за то, что она сдѣлала несчастнымъ ея Тайрона. Первое доказывало неизмѣримое самомнѣніе, но второе было непростительной дерзостью. Къ этимъ поводамъ присоединился еще третій -- неприличное появленіе Дженни у Тайрона. Джоганна не прощала женщинамъ нарушенія приличій, и сверхъ того, въ ней жило суровое и непреклонное убѣжденіе, глубоко вкорененное въ сердцахъ добродѣтельныхъ и необразованныхъ ирландокъ -- убѣжденіе, что нравственность женщинъ другихъ націй вообще очень не тверда и уступчива.
   -- О, зачѣмъ я пришла сюда! вскричала Дженни, разведя судорожно сплетшіеся пальцы.
   -- И въ самомъ дѣлѣ, миссъ, вамъ гораздо лучше сидѣть дома. У васъ вѣрно нѣтъ матери.
   -- Я пришла спасти его! сверкнула Дженни глазами на Джоганну.-- Что мнѣ за дѣло, что обо мнѣ подумаютъ, лишь бы я спасла его.
   Она пошла къ двери. Джоганна была тронута ея словами, и невольно удивлялась ея характеру. Она вызвалась проводить Дженни домой. Дженни шла, не слушая. Спустившись съ лѣстницы, она увидѣла въ сѣняхъ маленькую дѣвочку, которая смотрѣла на нее открытыми голубыми глазами. Дженни затряслась всѣмъ тѣломъ и поблѣднѣла, какъ смерть. Она подошла къ ребенку, встала на колѣни и смотрѣла ему въ лицо взглядомъ, полнымъ жалости и страданія.
   -- О несчастная, бѣдная крошка! говорила Дженни, и сердце ея разрывалось.-- Да проститъ мнѣ Богъ, если я не могу любить тебя! твоя жизнь, быть можетъ, будетъ еще несчастнѣе моей. О, уведите ее, уведите ее, прошу васъ! я не могу видѣть ее, хотя мое сердце обливается кровью за нее.
   Джоганна, не слыхавшая первыхъ словъ Дженни, сошла съ лѣстницы и отворила дверь въ гостиную.
   -- Ступайте сюда, Мэтти,-- и молчаливое маленькое созданіе повиновалось.-- Печальная исторія -- жизнь этой дѣвочки, скажу вамъ: отецъ ея умеръ недавно, да скоро помретъ и мать.
   -- Отецъ ея умеръ? И Дженни дико и изумительно взглянула на Джоганну.
   -- Да. Но говорите тише. Бѣдняжка не знаетъ, что отецъ ея умеръ и схороненъ.
   -- Ради Бога! И Дженни схватила Джоганну за руку: -- что же это значитъ? кто эта дѣвочка?
   -- Бѣдная сиротка изъ рода Тайроновъ. Вѣрно скажу, у ней глаза и подбородокъ Тайроновъ. Мой Тайронъ отыскалъ ее и пріютилъ во имя великаго древняго имени.
   -- Правда ли это, умоляю васъ, не обманывайте меня! страстно просила Дженни.
   -- Къ чему мнѣ обманывать васъ, миссъ? Да это и не секретъ. Неужели онъ никогда не говорилъ вамъ? Впрочемъ, да, это дѣйствительно на него непохоже хвалиться добрымъ дѣломъ. Если онъ что дурное дѣлалъ бы, то люди скоро узнали бы о томъ, и слезы навернулись на глазахъ Джоганны.
   -- О я безумная, о я несчастная! Что я сдѣлала? вскричала Дженни.-- О любовь моя! Тайронъ, Тайронъ! и она бросилась на полъ, рыдая, въ порывѣ такого сильнаго горя и раскаянія, что добрая Джоганна испугалась, сѣла возлѣ нея, положила голову ея на колѣни и утѣшала ее, шепча надъ нею слова ласки, какъ утѣшаютъ маленькихъ дѣтей.
   

IX.

   Полковникъ Квентинъ пришелъ къ обѣду Принкеровъ въ раздраженномъ настроеніи духа. Утромъ его разстроила сцена съ Дженни, днемъ -- холодный пріемъ въ американскомъ посольствѣ, тонъ котораго далъ ему понять, что его финансовая игра кончена. Онъ узналъ, что со дня на день ожидали возстанія феніевъ; ему оставалась одна надежда -- на гибель феніевъ, и, сверхъ того, его подавляло сознаніе, что онъ испортилъ свою финансовую карьеру изъ любви къ дѣвушкѣ, которая не любила его. Онъ получилъ всего пять тысячъ фунтовъ изъ Америки, но двѣ слишкомъ ушли въ уплату по обязательствамъ. Три тысячи были единственныя средства, на которыя онъ могъ разсчитывать, чтобы жениться, увезти Дженни въ Америку и провести годъ блестящей жизни въ высшемъ кругу въ Нью-Іоркѣ. А тамъ ждало его наслѣдство стараго Тайрона. Потомокъ Тайроновъ будетъ убитъ. Женившись на Дженни, Квентинъ оставитъ обманъ, низость, грязныя средства; впереди ждетъ честная, незапятнанная жизнь. И сегодня, какъ нарочно, онъ получилъ телеграмму отъ Мэкана, который, въ условныхъ выраженіяхъ, увѣдомлялъ его, что черезъ двѣ недѣли будетъ дано рѣшительное сраженіе, а деньги нужны будутъ черезъ десять дней.
   У Квентина застучало въ вискахъ, когда онъ прочелъ телеграмму. Если онъ отдастъ деньги, Принкеръ узнаетъ о его затруднительномъ положеніи, узнаетъ, что онъ спекуляторъ, а не солидный финансистъ, и все будетъ кончено. Если онъ не отдастъ, то какой нибудь феній явится требовать денегъ. Положимъ, онъ не получитъ ни пенса, если дѣло пойдетъ судомъ; но какъ только Мэканъ не получитъ во время денегъ, то, онъ навѣрное, подошлетъ какого нибудь агента къ Квентину. Одно могло спасти его. Если бы возстаніе вспыхнуло за нѣсколько дней до срока, назначеннаго Мэканомъ, то застигнутый врасплохъ Мэканъ былъ бы взятъ въ плѣнъ, или убитъ. Уцѣлѣйшіе феніи не могли знать, кому отданъ на сохраненіе фондъ феніевъ, потому что Квентинъ, взявъ деньги, поставилъ условіемъ, чтобы никто не зналъ, что деньги у него на сохраненіи.
   Онъ поставилъ это условіе изъ предосторожности, теперь оно было ему съ руки.
   Било три часа. Квентинъ долженъ былъ обѣдать у Припкеровъ. Нужно было назначить день свадьбы и сдѣлать необходимыя приготовленія. Наступила критическая минута въ жизни Квентина. Чтобы спасти все, нужно было еще ниже опуститься въ грязь. Успѣхъ былъ вѣрный. Шесть строкъ, отправленныя куда слѣдуетъ, неизбѣжно поведутъ возстаніе къ преждевременному взрыву, послѣдствіемъ котораго будетъ плѣнъ и смерть всѣхъ предводителей. Мэканъ далъ слово, что будетъ сраженіе, и онъ рискнулъ бы двадцать разъ своею жизнью, чтобы сдержать это слово. Страшное искушеніе встало передъ Филиппомъ Квентиномъ. На совѣсти его было много дурныхъ дѣлъ, но ему никогда не приходила на умъ мысль о подобномъ дѣлѣ. Кровь хлынула ему въ голову, въ ушахъ гудѣло, а въ глазахъ замелькали миріады черныхъ точекъ. Наконецъ, онъ рѣшился, и немедля исполнилъ свое рѣшеніе, чтобы послѣ не раздумать.
   У Принкеровъ его встрѣтили съ волненіемъ, которое было равно его волненію цѣлаго дня. Дженни исчезла, и ее нигдѣ не могли найти. Квентинъ задрожалъ отъ страха и злобы.
   -- Она никогда не уходитъ такъ? спросилъ онъ, еле шевеля запекшимися губами.
   -- Никогда, отвѣчала растерянная Алиса.-- И такая погода!
   -- Когда вы видѣли ее въ послѣдній разъ? свирѣпо спросилъ Квентинъ.
   -- О, да нѣсколько часовъ тому назадъ. Она запирается въ своей комнатѣ и не хочетъ никого видѣть. Она страшно измѣнилась за эти дни.
   Квентинъ заскрежеталъ зубами. Снова мистрисъ Принкеръ бередила глубокую рану его.
   -- Вы не замѣтили ничего страннаго въ ней, Алиса? спросилъ мистеръ Принкеръ.
   -- Нѣтъ. Дженни всегда была странной дѣвушкой, но я въ ней не замѣчала ничего особеннаго.
   -- Нужно знать, гдѣ она, повторялъ Квентинъ.
   Въ отвѣтъ раздался стукъ въ дверь, и Дженни Эспаръ вошла въ комнату. Она сбросила смокшую шаль. Капли дождя стояли на развившихся, растрепанныхъ вѣтровъ перьяхъ ея шляпы. Лицо ея пылало, она задыхалась. Квентинъ сдѣлалъ шагъ на встрѣчу ей. Инстинктивно онъ понялъ, что случилось что нибудь важное.
   -- О, Дженни! сказала Алиса.-- Какъ ты испугала насъ!
   Дженни сняла шляпу и принялась приглаживать перья, какъ будто все существо ея было поглощено сохраненіемъ ихъ. Она собирала всѣ свои силы для объясненія; но въ эту минуту мистеръ Принкеръ подумалъ, что она сошла съ ума.
   -- И вы всѣ, въ самомъ дѣлѣ, хотите знать, гдѣ я была? спросила Дженни, и глаза ея засверкали.
   Алиса одна отвѣчала за всѣхъ:-- Да.
   -- Я была у Тайрона и видѣлась съ нимъ.
   Мистеръ Принкеръ оцѣпенѣлъ, Алиса поблѣднѣла. Одинъ Квентинъ остался по прежнему мрачно сдержанъ. Онъ зналъ теперь, что все кончено.
   -- Да, продолжала Дженни, оживляясь:-- я видѣла Тайрона, и знаю все. Я знаю, какъ глупо я повѣрила вамъ, какъ меня одурачили, и знаю, какъ онъ презираетъ меня, и какъ я люблю его.
   -- О, не слушайте ее, она не понимаетъ, что говоритъ, перебила ее Алиса.
   -- Я знаю, Алиса, и полковникъ Квентинъ знаетъ. Спросите его. Я была жертвой безсовѣстнаго заговора. О, какъ могли вы быть такъ жестоки -- стать между мною и тѣмъ, кого я любила болѣе всего въ мірѣ. О, какъ я глупа была, что вѣрила вамъ!
   Всѣ трое молчали, испуганные силой страсти и отчаянія молодой дѣвушки. Мистеръ Принкеръ первый оправился.
   -- Вы... вы нѣсколько взволнованы, Дженни! Вамъ бы лучше идти въ вашу комнату, успокоиться, отдохнуть немного, моя милая! я и ваша сестра дѣйствовали для вашего добра и ваши слова о заговорѣ не могутъ относиться къ намъ.
   --. Но вѣдь эта исторія о мистерѣ Тайронѣ ложь! Я узнала это.
   -- Отъ него? спросилъ ѣдко Квентинъ.
   -- Не отъ него, полковникъ Квентинъ!-- и Дженни обвела его взглядомъ спокойнаго презрѣнія.-- Я пошла предостеречь его отъ васъ. Да, отъ васъ: я знаю, что вы замышляете убить его. Но я узнала все когда онъ уже уѣхалъ. Алиса! милая! мнѣ надо сказать два слова полковнику Квентину; онъ считается моимъ будущимъ мужемъ, и я могу сказать ему нѣсколько словъ наединѣ.
   Мистеръ Принкеръ былъ радъ всякому предлогу уйти изъ комнаты.
   -- Какъ вы думаете, ваша сестра совсѣмъ сошла съ ума? спросилъ онъ уходя.-- Я ничего тутъ не понимаю! Быть можетъ, въ глубинѣ души своей онъ въ эту минуту желалъ быть неженатымъ.
   Во все время сцены, и онъ, и Алиса не могли забыть, что обѣдъ будетъ испорченъ, и что прислуга должна удивляться тому, что дѣлается у господъ.
   -- Полковникъ Квентинъ, сказала Дженни, оставшись съ нимъ наединѣ.
   Онъ поднялъ на нее глаза, сначала съ мольбой, а затѣмъ съ вызовомъ во взглядѣ.-- Излишне говорить вамъ, что я никогда не буду вашей женой, никогда, никогда. Я надѣюсь, что послѣ того, что вы слышали, вы тоже не захотите жениться на мнѣ.
   -- Не говорите, что вы любите его, я это знаю. Я знаю, что вы уронили себя въ глазахъ свѣта вашимъ сегодняшнимъ поступкомъ. Но я готовъ все забыть. Я люблю васъ и вы дали мнѣ слово.
   -- Оно не свяжетъ меня. Я скорѣе убью себя, нежели выйду за васъ замужъ. Я узнала сегодня о вашемъ заговорѣ.
   Онъ вздрогнулъ и внимательно вглядѣлся въ ея лицо.
   -- Заговора не было. Я знаю, о чемъ вы говорите. Я узналъ случайно и повѣрилъ, какъ и вы.
   -- Да, но вы пустили эту исторію въ ходъ. Полковникъ Квентинъ, я знаю всѣ ваши планы. Я знаю, что вы хотите получить деньги, о которыхъ онъ и не думаетъ. О, была ли когда-нибудь несчастная дѣвушка такъ обманута, какъ я.
   -- Дженни, я сознаюсь, говорилъ Квентинъ въ порывѣ отчаянія:-- я скрывалъ отъ васъ истину. Но я любилъ васъ. Сжальтесь надо мной и простите меня. Онъ не способенъ любить васъ такъ, какъ я любилъ. Вы все для меня. Женщина должна простить проступокъ, сдѣланный изъ любви къ ней.
   Онъ протянулъ къ ней руки. Она отступила на шагъ.
   -- Вы сказали: любовь! это любовь. Разбить жизнь дѣвушки, обмануть ее. Еслибы я была мущиной, я бы не хотѣла любви на такихъ условіяхъ. Полковникъ Квентинъ, не даромъ въ послѣднее время что-то отталкивало меня отъ васъ. Я ненавижу и презираю васъ.
   -- Тѣмъ хуже для него! И въ глазахъ Квентина сверкнуло кровожадное бѣшенство.
   -- Небо сохранитъ его. Никакія силы въ мірѣ не заставятъ меня сказать вамъ болѣе хоть одно слово! И она вышла изъ комнаты не взглянувъ на Квентина, и онъ никогда болѣе не видалъ ее.
   Квентинъ ушелъ, не видавшись съ Принкерами. Обѣдъ ихъ былъ испорченъ, они сѣли обѣдать поздно и вдвоемъ. Алиса боялась, что мужъ будетъ обвинять ее. Но онъ не сказалъ ни слова и только думалъ, что этотъ визитъ къ Тайрону сквернѣйшая штука въ мірѣ.
   Алиса пошла въ комнату Дженни и нашла ее гораздо спокойнѣе. Она въ первый разъ узнала обо всей исторіи. Она была очень удивлена, какъ могла такая лэди какъ мистрисъ Лорнъ и такой джентльменъ, какъ полковникъ Квентинъ, принять участіе въ сплетнѣ. Но болѣе всего поразило Алису неприличіе визита къ Тайрону. Она была очень добра и ласкова къ сестрѣ, а Дженни была такъ утомлена волненіями этого дня, что даже и не замѣтила, что доброта Алисы была тѣмъ милосерднымъ снисхожденіемъ, съ какимъ благочестивые филантропы относятся къ грѣшнику.
   Мистеръ Принкеръ сказалъ женѣ, что слова Дженни вздоръ. Человѣкъ, знавшій такъ хорошо жизнь и людей, какъ онъ, не могъ быть обманутъ. Двухъ Морисовъ Тайроновъ быть не могло, и вся эта исторія была выдумана ирландкой, чтобы выпутать Тайрона.
   -- Я хоть и не люблю мистрисъ Лорнъ; въ ней недостаетъ, какъ бы сказать, устойчивости, и она слишкомъ ужь любитъ ворочать глазами; но она права въ этомъ дѣлѣ, заключилъ торжественно мистеръ Принкеръ.
   -- О, если бы она не ходила къ нему! Что скажетъ общество! плакалась Алиса.
   Мистеръ Принкеръ великодушно пощадилъ жену и не сказалъ ей, что скажетъ общество.
   -- Что будетъ съ полковникомъ Квентиномъ? вздыхала Алиса.
   Мистеръ Принкеръ призвалъ на помощь все свое мужество и осъявилъ женѣ, какъ бы приготовляя ее къ тяжелому удару, что, по его убѣжденію, полковникъ Квентинъ теперь откажется отъ руки Дженни.
   

X.

   Квентинъ вышелъ изъ дому Принкеровъ, зная, что не переступитъ болѣе его порога. Онъ бѣжалъ, какъ сумасшедшій, по улицѣ. Порывы вѣтра разорвали тучи, и онъ, въ свѣтѣ выступившей луны, видѣлъ Тайрона и Дженни, протянувшихъ другъ другу руки. Онъ все поставилъ на карту въ этотъ день и эта карта была убита. Но фактъ, что Дженни получила въ квартирѣ Тайрона свѣдѣнія, давшія ей поводъ такъ оскорбительно отказать ему, наводилъ его на мысль, что въ этой квартирѣ онъ узнаетъ какую нибудь тайну, связанную съ феніанизмомъ, которая дастъ ему возможность погубить Тайрона.
   Квентину не трудно было выпытать у г-жи Пинель все, что ему было нужно. Онъ узналъ, что умершій Морисъ Тайронъ былъ сынъ стараго Тайрона изъ Нью-Іорка. Съ этимъ извѣстіемъ пришло убѣжденіе, что Тайронъ зналъ все, всѣ его замыслы, интриги; что карты, которыя онъ такъ ловко передергивалъ, были открытыми картами для глазъ соперника. Онъ увидѣлъ, что онъ, не только обманувшійся въ надеждахъ и раззоренный человѣкъ, но и человѣкъ, оставшійся въ дуракахъ. Въ послѣднемъ онъ, однакожъ, ошибался.
   Онъ отправился въ театръ. Давали какую-то комедію. Публика хохотала, онъ хохоталъ громче всѣхъ, не понимая ни слова; потомъ внезапно всталъ и ушелъ. Потомъ, встрѣтивъ знакомыхъ, пошелъ ужинать, пилъ много, затѣялъ ссору, подрался и былъ побитъ; на щекѣ остался рубецъ отъ перстня, бывшаго на пальцѣ ударившаго его пріятеля; потомъ, игралъ въ бильярдъ, выигралъ огромные куши, покончилъ ночь дико и безпутно. Онъ вернулся на разсвѣтѣ и забылся на нѣсколько часовъ тяжелымъ сномъ. Онъ всталъ, смутно сознавая что случилось наканунѣ, взялъ ванну, щегольски одѣлся и поѣхалъ къ мистрисъ Лорнъ.
   -- Полковникъ Квентинъ! Филиппъ! сказала она, лѣниво приподнимаясь съ дивана, на которомъ лежала въ томной позѣ.
   Онъ странно разсмѣялся и сказалъ:
   -- Я пришелъ къ вамъ съ предложеніемъ, мистрисъ Лорнъ.
   -- Какого рода, Филиппъ?
   -- Какого же рода предложеніе можно дѣлать женщинѣ, какъ не предложеніе руки?
   -- Я не понимаю васъ, полковникъ Квентинъ, сказала она холодно и протянула руку, чтобы позвонить.
   -- Не звоните, мистрисъ Лорнъ. Выслушайте меня прежде. Вы должны выйдти за меня замужъ, обожаемая Селина. Мы оба созданы другъ для друга. Мы пара пойманныхъ плутовъ, осмѣянныхъ дураковъ. Мы гребемъ въ одной лодкѣ. Вы отвергнуты, отвергнутъ и я. Наши соперники женятся и осмѣютъ насъ. А мы утѣшимся. Королева души моей! вернитесь къ вашему старому обожателю, котораго вы прежде такъ нѣжно любили.
   Мистрисъ Лорнъ поблѣднѣла и отъ неожиданнаго извѣстія и отъ испуга. Она перемѣнила планъ и начала уговаривать Квентина, думая, что онъ въ самомъ дѣлѣ помѣшался.
   -- Милый Филиппъ, зачѣмъ вы такъ странно говорите! Я не стыжусь того, что любила васъ. Вы разстроены, я едва узнаю васъ.
   -- Едва. Да, вы меня не знаете. Мое имя не Квентинъ, дитя! Я сынъ сѣдельщика. Чтожь такое? Старый Лорнъ тоже не былъ аристократомъ. Позвольте мнѣ поцаловать вашу руку, милая Селина, моя сладостная, первая любовь, которой я такъ много обязанъ.
   Онъ взялъ ея руку, дѣлая видъ, что подноситъ къ губамъ, потомъ грубо оттолкнулъ, громко расхохотался и убѣжалъ. Селина позвонила горничную и не оставалась уже одна ни на минуту.
   Это странное свиданіе отрезвило Квентина. Ему стало стыдно своего безумства. Онъ пришелъ домой, досталъ мундиръ американской арміи, долго смотрѣлъ на него безмолвно и наконецъ сказалъ вслухъ: "Я никогда не надѣну его, я опозорилъ его". Съ этимъ мундиромъ были связаны лучшія и честныя воспоминанія его молодости. Онъ вспомнилъ о Мэканѣ и закрылъ руками лицо. Вдругъ онъ поднялъ голову, и молніей сверкнуло въ немъ твердое рѣшеніе. "Я никогда не вернусь въ Нью-Іоркъ, я ѣду къ Мэкану и умру съ нимъ. Онъ не узнаетъ, что долженъ стыдиться меня"!
   Онъ взялъ мундиръ, бережно и благоговѣйно положилъ въ сундукъ и глядѣлъ на него, какъ смотрятъ люди на дорогой гробъ, который опускаютъ въ могилу. "Да, сказалъ онъ себѣ, поднимаясь.-- Чтобы обо мнѣ ни сказали люди, я не замаралъ этого мундира, пока носилъ его, и не замараю его, вновь надѣвъ на свои плечи!"
   Послѣ того, онъ часа два разъѣзжалъ по Лондону, какъ дѣловой человѣкъ, размѣнялъ свои векселя и чеки на ассигнаціи англійскаго банка, и компаніоны общества, съ которыми онъ кутилъ наканунѣ, не замѣтили въ немъ ничего необыкновеннаго, кромѣ очень легкаго оживленія. Вечеромъ, онъ сказалъ прислугѣ, что уѣзжаетъ на нѣсколько дней и уѣхалъ съ небольшимъ ручнымъ чемоданомъ, который самъ вынесъ и положилъ съ собой въ кэбъ. Въ воксалѣ желѣзной дороги онъ купилъ номеръ вечерней газеты, пробѣжалъ его: но въ немъ не было ничего важнаго о феніанизмѣ и Ирландіи; только передавали смутные слухи о томъ, что въ Ирландіи готовилось возстаніе, и что правительство принимало свои мѣры.
   

XI.

   Выборы кончились и Тайронъ не былъ выбранъ. Въ своемъ собственномъ графствѣ и среди своего народа, среди потомковъ вѣковыхъ приверженцевъ рода Тайроновъ, иностранецъ, англичанинъ одержалъ надъ нимъ верхъ. Онъ чувствовалъ бы себя глубоко оскорбленнымъ въ другое время, но теперь всякое личное чувство исчезало въ другомъ -- въ чувствѣ скорби о родномъ народѣ, который слѣпо шелъ на гибель. То были дни горькаго раздумья для Тайрона, и въ этомъ раздумьѣ росло и ширилось его пониманіе жизни. Въ его сознаніи выработывалась цѣль болѣе широкая, нежели жизнь для одной Ирландіи.
   Негодованіе Теодора, который съ величайшимъ наслажденіемъ былъ свидѣтелемъ бурныхъ сценъ собиранія голосовъ и балотировки, было безгранично, и онъ ходилъ, вездѣ громко провозглашая, что ирландскій народъ самый неблагодарный народъ въ мірѣ.
   Ударъ былъ тяжелъ для Тайрона: и любовь и народъ разомъ нанесли ему ударъ. Нужно было подумать, какъ устроить свою жизнь. "Я покончилъ съ политикой, говорилъ себѣ Тайронъ.-- И этотъ сонъ исчезъ. Кончена роль вождя Ирландіи. Я хотѣлъ вѣрно служить ирландскому народу, а нѣсколько звонкихъ словъ и пустыхъ обѣщаній честолюбиваго пройдохи уничтожили мои права". Несмотря на свою кельтическую натуру. Тайронъ не выдалъ никому всю горечь своихъ разбитыхъ надеждъ. Онъ долго думалъ о томъ, что предпринять теперь. Жить было нужно. У него хватило бы средствъ готовиться въ адвокаты или ѣхать эмигрантомъ въ Америку.
   Давно ожидаемое возстаніе феніевъ разразилось наконецъ. Теодоръ ждалъ его съ восторгомъ, Тайронъ -- съ болью въ сердцѣ. Сдѣлана была такъ давно ожидаемая высадка друзей изъ Америки. Все было мгновенно окончено. Газеты, принесшія извѣстіе о высадкѣ и возстаніи, принесли и извѣстіе о подавленіи возстанія. Какими-то тайными путями мѣстныя власти узнали о мѣстѣ, гдѣ должно было начаться возстаніе и приняли всѣ мѣры къ подавленію его. Нѣсколько ружейныхъ залповъ, нѣсколько убитыхъ феніевъ, нѣсколько другихъ взятыхъ въ плѣнъ, множество бѣжавшихъ -- и все было кончено. Тайронъ не могъ узнать, былъ ли взятъ въ плѣнъ кто-нибудь изъ предводителей, пріѣхавшихъ изъ Америки, или кто изъ иностранныхъ воиновъ революціи: но утверждали положительно, что такихъ было много въ числѣ людей, поднявшихъ зеленый флагъ Ирландіи. Густыми тучами носились слухи о новыхъ возстаніяхъ и высадкахъ, но Тайронъ съ печальнымъ удовольствіемъ узналъ, что разразилось именно то возстаніе, котораго онъ ждалъ, тотъ ударъ, который готовилъ Мэканъ, и что нечего ожидать другого. Онъ былъ радъ, что потери не были такъ велики и крови пролилось несравненно менѣе, нежели сколько онъ опасался.
   Тайронъ обѣщалъ показать Теодору развалины замка своихъ предковъ. При настоящихъ обстоятельствахъ, это было особенно мрачное, даже почти погребальное посѣщеніе. Онъ отправился съ Теодоромъ въ маленькій городокъ, въ близи котораго находился замокъ. Въ день ихъ пріѣзда шелъ сильный дождь. Жители городка были сторонниками Тайрона и устроили ему встрѣчу, которая привела въ восторгъ Теодора, и немного примирила его съ ирландскимъ народомъ.
   Они собирались отправиться въ замокъ на другой день. Тайронъ стоялъ у воротъ гостинницы, къ нему подошелъ мужчина высокаго роста, въ одеждѣ крестьянина съ юго-запада Ирландіи, и таинственно подалъ засаленный и выпачканный грязью конвертъ безъ адреса, прося его немедля прочитать. Въ конвертѣ былъ лоскутокъ бумаги, исписанный знакомымъ смѣлымъ почеркомъ генерала Феликса Мэкана.
   "Дорогой сэръ, писалъ Мэканъ: -- высокіе, и сильные міра, какъ мы, выброшены судьбой нагими въ ваши владѣнія! Другими словами, мы теперь пользуемся вашимъ гостепріимствомъ безъ вашего приглашенія, мы пріютились въ древнихъ сводахъ замка Тайроновъ. Не прійдете ли вы переговорить съ нами, принявъ во вниманіе, что мы не можемъ прійти къ вамъ. Я бы хотѣлъ васъ видѣть, хотя бы для того, чтобы сказать вамъ, какимъ правдивымъ пророкомъ вы оказались. Все кончено, и я жалѣю, что Феликсъ Мэканъ живъ, чтобы сказать это. Да спасетъ Богъ Ирландію. Прошлое не въ его власти".
   Тайронъ обрадовался, что Мэканъ живъ и не въ плѣну. Онъ не зналъ, удастся ли ему устроить бѣгство, потому что въ городѣ былъ сильный отрядъ полиціи. Замокъ его стоялъ въ пустынной, безплодной мѣстности, и только лѣтомъ туда заглядывали рѣдкіе туристы. Полиція была собрана въ городѣ по случаю выборовъ и должна была выйти черезъ день, другой. Если бы на это время Мэканъ могъ скрыться въ замкѣ, то была бы надежда спасти бѣглецовъ. Ни одинъ крестьянинъ не выдалъ бы ихъ полиціи, и хотя многіе лавочники въ городкахъ жаловались на плохую торговлю и буянство феніевъ, но не было ни малѣйшаго спасенія, чтобы кто-либо изъ нихъ донесъ полиціи. Возстаніе вспыхнуло въ сосѣднемъ графствѣ, а графство, гдѣ скрывались бѣглецы, оставалось спокойно, хотя выслало многихъ солдатъ въ ряды феніевъ. Посланный зѣвалъ на прохожихъ у дверей трактира, какъ будто пришелъ туда безъ всякаго дѣла. Тайронъ кивнулъ ему головой и сказалъ небрежно: "хорошо, я приду", и онъ, сдѣлавъ почтительный поклонъ, ушелъ лѣнивой походкой беззаботнаго гуляки; Тайронъ видѣлъ, что онъ ускорялъ шагъ по мѣрѣ того, какъ удалялся отъ главной улицы города.
   Тайронъ зналъ, что онъ могъ положиться на Теодора. Это было даже необходимо, потому что желаніе Теодора видѣть замокъ было бы самымъ естественнымъ объясненіемъ этого посѣщенія. Вѣтеръ разогналъ тучи, и лучи блѣднаго солнца освѣщали угрюмую мѣстность. Тайронъ счелъ за лучшее идти въ замокъ пѣшкомъ. Онъ запасся бутылкой водки и ящикомъ сэндвичей; то-же сдѣлалъ Теодоръ. Большаго количества припасовъ они не рисковали брать съ собой, чтобы не возбудить подозрѣній; но Тайронъ разсчитывалъ, посмотрѣвъ, какъ устроились на мѣстѣ бѣглецы, условиться на счетъ правильной доставки имъ продовольствія.
   Замокъ находился въ четырехъ или пяти миляхъ отъ города, дорога была утоптана и укатана ногами прохожихъ и лошадей и другаго скота, и колесами телегъ по пространному болоту, на которомъ мѣстами проступали синѣвшія лужи воды, тускло блестѣвшія при лучахъ блѣднаго солнца. Далѣе, дорога поднималась въ гору. Они шли молча. Тайронъ жегъ сигару за сигарой. Теодоръ, когда ничто не возбуждало его, былъ необыкновенно молчаливъ и казался для такого живаго мальчика, печальнымъ. Дорога дѣлала поворотъ вокругъ холма, и передъ ними открылся замокъ. Вокругъ тянулась унылая равнина; позади ихъ, поднимался къ небу дымъ отъ жалкихъ деревень. Надъ ними влѣво, на самой вершинѣ холма, вставала старая четырехугольная тяжелая башня; бойницы ея и стѣны, съ которыхъ давно обрушилась крыша, были увиты чернѣвшимъ плющемъ, а переднія строенія замка, развалившіяся до того, что самой пылкой фантазіи невозможно было даже угадать по нимъ прежнихъ очертаній его, лежали безобразными грудами кирпича, кое гдѣ перерѣзанными обломками стѣны или столба.
   -- Это замокъ? спросилъ Теодоръ, невольно остановясь.
   -- Да, это все, что осталось отъ него.
   -- Онъ и на половину не такъ великъ, какъ Гейдельбергскій, говорилъ Теодоръ тономъ обманутаго ожиданія.
   -- И не такъ хорошо меблированъ, какъ Виндзоръ, а крыша его та-же, что въ замкѣ Аллэнъ-э-Дэля.
   -- Знаю, это изъ Вальтеръ Скотта, я читалъ это разъ ей... одной особѣ.
   
   "Синій сводъ неба, съ блѣднымъ рогомъ луны,
   И свѣтлыми искрами звѣздъ, сказалъ Аллэнъ-э-Дэль".
   
   -- Да, отвѣчалъ Тайронъ, задумавшись.
   -- Зачѣмъ вы не приняли участія въ возстаніи? Зачѣмъ не повели ирландцевъ, не дали настоящаго сраженія? Вы бы прославились. Я бы пошелъ на вашемъ мѣстѣ: Велика бѣда, если убьютъ. Я не вижу большого веселья въ жизни.
   -- И я тоже, хоть вы бы должны его видѣть, Теодоръ. Въ ваши года я бы пошелъ ради одной потѣхи и удальства. Вамъ еще слишкомъ рано такъ думать; вы не можете еще чувствовать себя отжившимъ.
   -- Лѣта ничего не значатъ, Тайронъ. Бываетъ, что и рано старѣются; въ жизни много вещей не по мнѣ. Я думаю, какъ весело было бы вести возстаніе и быть убитымъ.
   -- Да, но для другихъ молодцовъ не будетъ особенно весело быть убитыми вмѣстѣ съ предводителемъ, да еще даромъ, Теодоръ. Тяжелое время, Теодоръ, когда, мы должны отказывать себѣ даже въ роскоши быть убитымъ.
   Тайронъ взглянулъ съ печальнымъ участіемъ въ лицо Теодора. Около сжатыхъ губъ и полузакрытыхъ глазъ мальчика легли черты, обличавшія рано проснувшуюся мысль. Болѣзненнымъ и, повидимому, чѣмъ-то неестественнымъ кажется ребенокъ, въ которомъ рано проснулось страданіе и который сознаетъ, что не долженъ говорить о немъ. Теодоръ настолько возмужалъ уже въ эти послѣдніе мѣсяцы, что выучился страдать и въ то-же время говорить о пустякахъ. Тайронъ понялъ это.
   Они поднялись по крутой и каменистой тропинкѣ до скалы, на которой стоялъ замокъ. Тропинка часто терялась подъ кустами терновника и черники. Глинистая почва, казалось, производила камни, потому что при каждомъ шагѣ обоихъ путниковъ мелкіе камни градомъ скатывались внизъ. Внизу разстилалась широкая равнина, по которой змѣилась рѣчка, искрившаяся при лучахъ всходившаго солнца. Не было ни признака обработки; только въ сѣрѣвшей дали два, три клочка земли съ зеленью картофеля разнообразили дикій характеръ мѣстности. Черное болото съ сверкавшими извилинами рѣчки, давало тонъ всей картинѣ. Тайронъ невольно остановился, и съ грустью смотрѣлъ на это запустѣніе.
   -- Я думалъ, что Ирландія живописная страна, сказалъ Теодоръ.
   -- Да, Теодоръ, но эта мѣстность не живописна. Въ ней есть для меня красота другого рода.
   -- Я думалъ, что Ирландія, сверхъ того, веселая страна.
   -- Мы пріѣхали въ очень невеселое время. Было время, что здѣсь жилось слишкомъ весело... нѣкоторымъ, ну, а теперь пришло покаяніе. Вы были въ Италіи и знаете, что за карнаваломъ слѣдуетъ постъ.
   -- Но гдѣ же тѣ веселые удальцы съ ихъ острыми шутками, которыхъ описываетъ Деверъ и Ловеръ?
   -- Я думаю, что веселые удальцы не здѣсь, а переѣхали въ сосѣдній приходъ, черезъ эту дорогу, тамъ, гдѣ закатъ солнца.
   -- Но за этой дорогой одинъ атлантическій океанъ.
   -- Да. Народъ говоритъ здѣсь, что сосѣдній приходъ находится въ Соединенныхъ Штатахъ Америки.
   Они дошли до скалы, на которой стояли развалины. Теодоръ схватилъ Тайрона за руку и шепнулъ:
   -- Тайронъ, будетъ ли возможность подраться?
   -- Съ кѣмъ, глупый мальчикъ! не съ бѣглецами же?
   -- О, нѣтъ, но если британскія войска нападутъ на нихъ, вы будете отбивать ихъ, не правда ли?
   -- О, милый мальчикъ, что мы сдѣлаемъ вдвоемъ противъ отряда войска? Къ тому же я не феній, а вы гражданинъ Америки, и вамъ нѣтъ, дѣла до дѣлъ нашей британской монархіи.
   -- О! Я стою всегда и вездѣ за свободу. Я взялъ съ собой револьверы.
   Теодоръ показалъ револьверы Тайрону съ самой искренней веселостью, которая въ первый разъ въ продолженіи дня освѣтила его лицо.
   -- Глупый мальчикъ, гдѣ вы достали револьверы и что хотите вы сдѣлать съ ними?
   -- Можетъ быть, придется сражаться. Вы не выдадите же ихъ, да и сами не сдадитесь. Тайроны не сдавались.
   -- Но, Теодоръ, никто и не будетъ требовать, чтобы я сдался. Я не шелъ войной на британское правительство; что-же касается васъ, то вы съ 1814 года въ мирѣ съ Англіей, и я надѣюсь, не нападете на нее, не объявивъ ей предварительно войны.
   Теодоръ разсмѣялся.
   -- Вы смѣетесь надо мной, но не можетъ же человѣкъ не пожалѣть о томъ, что ему не представляется случая быть въ дѣлѣ. Я все-таки зарядилъ револьверы: они пригодятся.
   Тайронъ задумался и не дослышалъ словъ Теодора; поэтому, Теодоръ былъ избавленъ отъ оскорбленія услышать, что ему лучше не довѣрять заряженнаго револьвера,-- оскорбленіе, которое онъ не простилъ бы, сознавая себя взрослымъ мужчиной. Вѣроятно, впрочемъ, Тайронъ уступилъ бы; онъ, какъ и большая часть ирландцевъ, былъ пріученъ къ ружью и пистолету съ тѣхъ поръ, какъ пересталъ играть коралловыми бусами и дудочкой.
   Тропинка, поднимавшая на скалу, была такъ крута, что Тайронъ, въ порывѣ нервнаго раздраженія шагавшій быстрыми, крупными шагами, укоротилъ шагъ, потому что Теодоръ задыхался. Медленность ходьбы усилила еще болѣе томительное чувство, охватившее молодого человѣка. Сѣрыя вечернія тѣни, ложившіяся на чернѣвшую внизу болотистую равнину, слабое завыванье вѣтра, какъ стонъ доносившееся изъ развалинъ, какъ бы въ отвѣтъ безотраднымъ думамъ Тайрона, свидѣтельствовали о жизни, у которой ускользала почва. Тайронъ чутко чувствовалъ біеніе жизни природы. Природа его была природой истаго кельта и всѣми порами открыта вліянію солнечнаго свѣта и туманной ночи. Кельтъ, отнюдь не представляетъ замкнутой собой, той удовлетворенной, твердой личности, какую представляетъ британецъ. Шелестъ деревьевъ, шумъ моря, плывущія вечернія облака имѣютъ надъ нимъ тайное обаяніе. Въ этомъ его слабость и его сила.
   Они дошли до развалившагося свода воротъ. Въ стѣнахъ того, что было нѣкогда главной залой башни, полъ, крыша, потолки и лѣстницы обрушились; большіе камни, плиты и обломки кирпича лежали грудами и обростали мохомъ и ползучими растеніями. Шумъ шаговъ Тайрона и Теодора встревожилъ нѣсколько человѣкъ, сидѣвшихъ въ развалинахъ сосѣдней комнаты. На встрѣчу пришедшимъ вышелъ человѣкъ, принесшій утромъ записку отъ Мэкана, а за нимъ и самъ Мэканъ. Генералъ былъ въ лохмотьяхъ зеленаго мундира, носившаго слѣды ночевки въ болотѣ и бѣгства въ чащѣ лѣса и колючаго терновника. На головѣ была американская солдатская фуражка, на рукѣ висѣлъ плащъ грубаго синяго сукна. Неустрашимый генералъ очень исхудалъ, пожелтѣлъ и постарѣлъ. Но сморщенное и осунувшееся лицо его носило прежнее выраженіе молодцоватости и удали; глаза горѣли прежнимъ огнемъ.
   -- Неужели такая встрѣча не вознаграждаетъ за многое! вскричалъ онъ.-- Тайронъ! двери вашего замка такъ радушно открыты, что мы не могли не воспользоваться вашимъ гостепріимствомъ, тѣмъ болѣе, что оно ничего не стоитъ. Онъ нарочно болталъ, чтобы не дать Тайрону сказать убійственныя и стереотипныя слова: я вамъ говорилъ.
   Но Тайронъ и не подумалъ сказать ихъ: феніевъ окружало величіе несчастія. Онъ извинился, что не можетъ доставить имъ лучшаго помѣщенія.
   -- Тайронъ, продолжалъ Мэканъ, любезно разспросивъ Теодора о его красавицѣ матери:-- вы встрѣтите двухъ старыхъ друзей, а пожалуй и враговъ; но вы не такой человѣкъ, чтобы поднять старую ссору въ такое время.
   Тайронъ увидѣлъ нѣсколько фигуръ, чернѣвшихъ въ тѣни стѣны. Одна сидѣла на грудѣ камней, другая смотрѣла въ амбразуру окна. При первыхъ словахъ его, оба человѣка обернулись, и онъ узналъ генерала Шаррета и Филиппа Квентина. Квентинъ кивнулъ головой и снова отвернулся смотрѣть въ окно. Тайронъ замѣтилъ, что рука Шаррета была на перевязи.
   -- Генералъ Шарретъ, сказалъ онъ:-- я долженъ извиниться передъ вами за невольный порывъ. Позвольте надѣяться, что вы примете извиненіе, тѣмъ болѣе, что порывъ мой былъ отчасти вызванъ вами.
   Шарретъ отвѣчалъ съ глубокимъ поклономъ:-- я первый сдѣлалъ ошибку; но мистеръ Тайронъ первый приноситъ извиненіе -- и я вдвойнѣ подавленъ его любезностью. Мистеръ Тайронъ! мы съ этой минуты друзья. Я вполнѣ цѣню духъ рыцарства, который заставляетъ васъ протянуть руку побѣжденному солдату. Судьба рѣшила противъ насъ и отказала намъ даже въ смерти.
   -- Это кто? спросилъ Тайронъ, указывая на лежавшую на травѣ фигуру, завернутую въ плащъ.
   -- Этому выпалъ лучшій удѣлъ, нежели намъ всѣмъ, сказалъ мрачно Мэканъ.-- Онъ умеръ.
   Онъ откинулъ плащъ и открылъ трупъ мущины въ такомъ же зеленомъ мундирѣ. Умершій былъ еще молодой, очень красивый человѣкъ. Мэканъ съ минуту посмотрѣлъ на трупъ, вздохнулъ, пожалъ плечами и снова набросилъ плащъ на него. Дрожь пробѣжала по тѣлу Тайрона, когда онъ увидѣлъ несчастную жертву.
   -- Бѣднякъ! Это ирландецъ.
   -- Да, подданный звѣзднаго знамени. Бѣдный Джо Рогэнъ. Я хорошо зналъ его. Славный малый и вѣрный сынъ зеленаго Эрина. И дѣла его шли хорошо; у него была славная лавка сапожнаго товара въ Нью-Іоркѣ. Онъ захотѣлъ отдать и деньги и жизнь старой матери Ирландіи. И хоть бы за его зеленыя ассигнаціи и голову его повели въ добрую битву! а то онъ былъ убитъ карабиномъ полисмена. Мы вынесли его изъ свалки, Шарретъ и я, и не долго онъ прогостилъ у васъ. О, Тайронъ, вы были пророкомъ!
   -- Скажите Мэканъ, какъ могу я помочь вамъ бѣжать?
   -- Я не хочу запутывать васъ.
   -- Это вздоръ. Я помогу, чѣмъ могу.
   -- Одно слово, перебилъ все время не раскрывавшій рта Квентинъ, выступая изъ тѣни и обращаясь исключительно къ Мэкану: -- я не хочу, чтобы кто либо помогалъ мнѣ бѣжать. Я не хочу вернуться снова пресмыкаться въ Нью-Іоркъ, съ пятномъ позора и пораженія; и англійская полиція не возьметъ меня живымъ. Помните это, Мэканъ. И онъ круто повернулся и ушелъ къ окну.
   -- Ничего, не обращайте вниманія на Филя Квентина, сказалъ тихо Мэканъ, уводя Тайрона съ Теодоромъ въ другую часть развалинъ.-- Онъ что-то очень страненъ эти дни. Онъ потерялся совершенно. Филь годенъ, когда нужно драться, но онъ никуда не годится, когда приходится висѣть между небомъ и землей, какъ мы теперь.
   -- Когда онъ присталъ къ вамъ? Я не ожидалъ этого отъ него, сказалъ Тайронъ.
   -- Да и я тоже, клянусь всѣмъ въ мірѣ. Онъ свалился къ намъ въ тотъ день какъ съ неба, требовалъ, чтобы мы атаковали бараки полиціи, а отъ нашей арміи осталась одна горсть. Я въ жизнь свою не слыхалъ такого дикаго бреда. Если вы хотѣли драться, Филь, зачѣмъ не пришли вы раньше? спросилъ я.
   -- Я люблю его! вскричалъ Теодоръ съ сверкающими глазами.-- Я ненавидѣлъ его прежде, теперь я уважаю его за то, что онъ не хочетъ сдаться. Смерть лучше безчестія.
   -- Молодецъ. La garde meurt et ne se rend pas. Но сдаться все-таки пришлось. Я тоже не охотникъ сдаваться; но когда у васъ нѣтъ ни зерна пороха и васъ двое противъ трехъ дюжинъ вооруженныхъ полицейскихъ, то и самъ Грантъ изъ Соединенныхъ Штатовъ сдастся, скрѣпя сердце.
   Тайронъ и Мэканъ начали обсуждать планы бѣгства. Тайронъ невольно удивлялся совершеннѣйшему хладнокровію и неистощимой веселости Мэкана, равно и искренности сознанія его въ томъ, что онъ жестоко былъ обманутъ на счетъ силъ, которыми могло располагать возстаніе. Разъ Тайронъ перебилъ его разсказъ восклицаніемъ:
   -- Я не понимаю всего этого! Была обдуманная измѣна, иначе быть не можетъ. Я въ томъ убѣжденъ.
   -- Я самъ туже мысль ворочалъ въ головѣ. Она неотвязно набивается ко мнѣ въ голову. Но все равно, эта отчаянная попытка была безуміемъ. Меня поворачиваетъ всего при мысли о бѣдномъ Джо Рогэнѣ, который лежитъ здѣсь мертвымъ, какъ никогда не поворачивало, когда я въ послѣднюю войну въ Америкѣ видѣлъ все поле, усѣянное мертвыми. Тѣ сложили головы за дѣло, этотъ бѣдный молодецъ положилъ голову даромъ. Эхъ, кабы послушать васъ, да поберечь его! Тамъ вѣрно по немъ плачетъ какая нибудь красавица, а ему никогда ужь не встать для дѣла!
   Внезапно послышался быстрый топотъ лошадей. Ирландецъ, принесшій Тайрону записку отъ Мэкана, вышелъ за ворота и дико закричалъ: "Полиція, полиція!"
   Мэканъ и Тайронъ кинулись къ окну. Отрядъ двѣнадцати или четырнадцати человѣкъ полицейскихъ съ карабинами поднимался по тропинкѣ. Онъ былъ уже близокъ къ развалинамъ.
   -- Здѣсь есть измѣна, сказалъ громко Тайронъ.
   -- Все кончено, сказалъ печально Мэканъ.
   -- Скачите изъ окна, вскричалъ Тайронъ: -- сползите внизъ по отвѣсу скалы и спрячьтесь какъ нибудь въ болотѣ. Еще можно спастись. Спрячьте эту штуку, Теодоръ, тутъ. Давайте ее мнѣ. Къ окну, Мэканъ, Шарретъ! Оно не высоко. Скорѣе, скорѣе!
   Шарретъ, не смотря на раненую руку, съ ловкостью кошки исчезъ за окномъ. Тайронъ указывалъ одной рукой Мэкану на другое окно, повелительнымъ движеніемъ другой требовалъ револьвера у Теодора, который неохотно протягивалъ его. Квентинъ съ быстротою молніи кинулся между ними и выхватилъ револьверъ съ крикомъ дикаго торжества.
   -- Я не сдаюсь, закричалъ онъ и кинулся ко входу въ развалины.
   -- Держите Квентина, онъ надѣлаетъ бѣдъ! крикнулъ Мэканъ.-- За нимъ. Оставьте насъ.
   Тайронъ и Теодоръ кинулись за Квентиномъ. Мэканъ оглядѣлся кругомъ, смѣрилъ высоту окна, услышалъ топотъ лошадей подъ самымъ окномъ и началъ хладнокровно насвистывать какую-то арію. "Мы окружены. Все взорвано", сказалъ онъ, и пошелъ вслѣдъ Тайрону и Квентину. Два почти разомъ раздавшіеся пистолетные выстрѣла заставили его со всѣхъ ногъ кинуться въ переднюю комнату развалины; но прежде, чѣмъ онъ успѣлъ подойти поближе, чтобы видѣть что случилось, раздался залпъ карабиновъ и дикій яростный крикъ.
   Вотъ что произошло въ эти немногія мгновенія; Квентинъ, вырвавъ револьверъ у Теодора, побѣжалъ ко входу въ развалины. Отрядъ полиціи изъ восьми или десяти человѣкъ подходилъ къ развалинамъ; остальные были посланы въ обходъ. Квентинъ снова повторилъ свой бѣшеный крикъ: не сдаюсь! и почти въ упоръ сдѣлалъ два выстрѣла изъ револьвера въ полицію, и ранилъ одного человѣка въ плечо; тотъ выронилъ карабинъ. Тайронъ кинулся на Квентина, чтобы оттащить его; въ ту же минуту Теодоръ, увидѣвшій все безуміе сопротивленія, схватилъ Квентина за руку и отвелъ ее, такъ что третій выстрѣлъ былъ сдѣланъ на воздухъ. Темнѣло. Полиція могла различить только три человѣческія фигуры у входа въ развалины и выстрѣлъ. Отрядъ остановился, раздалась команда и грянулъ залпъ. Раздался крикъ агоніи, и Квентинъ упалъ лицомъ на землю. Теодоръ упалъ съ нимъ. Тайронъ почувствовалъ боль въ рукѣ, будто отъ удара бича; но онъ не обратилъ на это вниманія, и выступилъ изъ тѣни развалинъ. Угасавшая вечерняя заря освѣтила его. Онъ сказалъ твердымъ голосомъ:
   -- Не стрѣляйте. Здѣсь нѣтъ сопротивленія, нѣтъ оружія. Выстрѣлъ былъ сдѣланъ сумасшедшимъ. Полисменъ, вы знаете меня. Я Тайронъ.
   Мэканъ подошелъ къ Тайрону.
   -- Поберегите ваши выстрѣлы, ребята, сказалъ хладнокровно феній:-- до встрѣчи съ вооруженнымъ непріятелемъ. Сраженіе кончено; на одной сторонѣ дрался сумасшедшій съ пистолетомъ мальчика.
   -- И вы сдаетесь? спросилъ съ недовѣріемъ начальникъ отряда.
   -- Нужда велитъ, отвѣчалъ феній.
   -- Я объясню мое участіе въ этомъ дѣлѣ, м-ръ Уэтераллъ, сказалъ Тайронъ субъ-инспектору полиціи.-- Если вы требуете, и я сдамся. Но прежде надо позаботиться о раненомъ.
   Квентинъ получилъ двѣ пули, одну въ шею, другую въ плечо, и медленно истекалъ кровью. Никто не подозрѣвалъ, что Теодоръ раненъ, такъ быстро онъ вскочилъ на ноги, послѣ того, какъ упалъ вслѣдъ за залпомъ полиціи.
   -- Какъ очутился здѣсь мальчикъ? спросилъ сердито субъ-инспекторъ Тайрона, въ тревогѣ и ужасѣ наклонившагося надъ ребенкомъ.
   -- Онъ пришелъ со мной, съ мирными цѣлями. Присутствіе его здѣсь доказательство, что цѣли наши не могли быть другими. Онъ удерживалъ этого сумасшедшаго отъ выстрѣла. Я не обвиняю васъ лично, Уэтераллъ, но это проклятіе вашей должности, что вамъ приходится убивать дѣтей.
   Инспекторъ и полицейскіе обступили раненаго ребенка съ выраженіями сожалѣнія. Тайронъ, положивъ Теодора на колѣни, осматривалъ рану. Пуля ранила мальчика въ ляжку и глубоко вошла въ тѣло. Въ глубинѣ сцены полицейскіе надѣвали колодки на Мэкана, а два другіе вводили Шаррета и подвергали его тому же процессу. Раненый полицейскій перевязывалъ руку платкомъ и морщился отъ боли. Трое другихъ готовились унести безчувственнаго Квентина. Луна медленно всходила и среди молчанія явственно слышался плескъ рѣки. Черныя развалины составляли подходящую рамку печальной картинѣ.
   Нѣсколько капель крови упали съ руки Тайрона на лобъ Теодора.
   -- Вы ранены, м-ръ Тайронъ? спросилъ субъ-инспекторъ, вмѣстѣ съ Тайрономъ приводившій Теодора въ чувство.
   -- Царапина, отвѣчалъ Тайронъ.
   -- Вы ранены, Тайронъ? вскричалъ Мэканъ.-- Вотъ справедливость старой Англіи! Но вы можете сказать: еслибы только эта кровь пролилась за Ирландію.
   Легкій трепетъ пробѣжалъ по всему тѣлу Теодора. Онъ открылъ глаза и остановилъ на всѣхъ удивленный взглядъ, узналъ Тайрона и улыбнулся.
   -- Тайронъ, прошепталъ онъ:-- это ничего. Мнѣ отлично и.... весело. Но голосъ его ослабѣвалъ, онъ задыхался и, схвативъ руку Тайрона, пытался приподняться до его уха.-- Если я умру, скажите ей.... Дженни, что я не струсилъ и умеръ, какъ мужчина.
   -- Какъ мужчина! эхомъ отозвался Мэканъ.-- Дайте мнѣ десять тысячъ такихъ молодцовъ и мы прогонимъ саксовъ за море.
   

XII.

   Жизнь Дженни Эспаръ вступала въ новый фазисъ. Она пережила въ короткое время весь циклъ жизни женскаго сердца. Она была несчастна и счастлива. Кумиръ ея стоялъ незыблемо на своемъ подножіи. "Я понимаю теперь красавицу съ каштановыми кудрями", говорила Дженни: -- "она пошла въ зеленый лѣсъ къ милому, хоть онъ и увѣрялъ ее, что тамъ живетъ и другая женщина: она знала, что это выдумка, чтобы испытать ее."
   Немедленно послѣ ухода полковника Квентина, къ Дженни пришла Джоганна звать ее къ умирающей вдовѣ Мориса Тайрона. Бѣдная женщина съ радостью ждала смерти. Она хотѣла передъ смертью устроить свою дочь и доказать свою благодарность Тайрону. Дженни узнала все. Больная разгадала интриги Квентина и просила Дженни пригласить мистера Принкера. Мистеръ Принкеръ пошелъ въ угоду Алисѣ, объявивъ, что все это глупая сказка, которой ни одинъ опытный человѣкъ не повѣритъ ни на минуту. Однако, переговоривъ съ умирающей, онъ пришелъ и во второй разъ, пригласивъ своего адвоката.
   -- Представьте, моя милая, сказалъ онъ Алисѣ.-- Не даромъ говорятъ, что жизнь страннѣе вымысла. Вся эта исторія -- правда. Я поручилъ телеграфировать въ Нью-Іоркъ. Я думалъ, что могу рискнуть сдѣлать эту затрату; вся эта исторія правда. Я послалъ своего нотаріуса за ея инструкціями, и представьте: она оставляетъ половину имѣнія дочери, половину Тайрону, если не явится еще какой-то наслѣдникъ. Тайронъ могъ бы все имѣть, еслибы исполнилъ условія завѣщанія.
   -- Но онъ этого не сдѣлаетъ, сказала Алиса, подумавъ, что теперь не дурно, еслибы Тайронъ женился на Дженни.
   -- Представьте, душа моя, кто другой наслѣдникъ? Квентинъ! я угадалъ это. За кого ни выйдетъ эта дѣвочка, она будетъ богата.
   -- Но она никогда не выйдетъ за Квентина, Робертъ.
   -- Что же намъ дѣлать съ ней?
   Дженни вошла въ эту минуту, и мистеръ Принкеръ принялся за газету. Но едва онъ успѣлъ надѣть очки, какъ вскричалъ:
   -- Боже мой! Алиса! Дженни! читайте.
   Обѣ сестры прочли телеграмму: "Стычка феніевъ въ Ирландіи. Плѣнъ одного изъ предводителей феніевъ и смерть другого". Далѣе слѣдовало слѣдующее описаніе:
   "Полиція сдѣлала нападеніе въ прошлую ночь на развалины замка Тайронъ (владѣніе м-ра Тайрона, бывшаго М. П. отъ того же графства), въ которомъ многіе изъ феніевъ нашли пріютъ послѣ возстанія. Феніи стрѣляли въ полицію и ранили одного человѣка. Полиція отвѣчала выстрѣлами, убила одного изъ предводителей и арестовала остальныхъ. Въ числѣ арестантовъ находятся: генералъ Феликсъ Мэканъ изъ Нью-Іорка и извѣстный генералъ Шарретъ, бѣжавшій недавно изъ тюрьмы въ Англіи. Убитый былъ полковникомъ регулярной арміи Соединенныхъ Штатовъ. Имя его Филиппъ Квентинъ". Внизу была другая телеграмма, озаглавленная: Позднѣйшія извѣстія этого утра:
   "Полковникъ феніевъ, Филиппъ Квентинъ, не былъ убитъ на мѣстѣ. Его перевезли въ городъ, гдѣ онъ умеръ прошлую ночь. М-ръ Тайронъ, бывшій М. П., находился при Квентинѣ въ его предсмертныя минуты. М-ръ Тайронъ случайно находился въ замкѣ во время нападенія: онъ показывалъ окрестности одному молодому пріятелю своему; онъ былъ раненъ въ руку очень легко. Пріятель его тоже раненъ, но опасно".
   Самыя послѣднія извѣстія, по полудни. "Рана м-ра Тайрона ничтожна. Есть надежда на выздоровленіе м-ра Лорна, его молодого пріятеля. Феніи утверждаютъ, что не имѣли ни малѣйшаго намѣренія сопротивляться полиціи и что никто не стрѣлялъ изъ замка, кромѣ полковника Квентина".
   -- Онъ раненъ! вскричала Дженни, и написала въ ту же минуту Тайрону.
   -- Полковникъ Квентинъ умеръ, говорила Алиса, блѣднѣя.
   -- И Тайронъ получитъ половину имѣнія.
   Тайронъ находился при послѣднихъ минутахъ Квентина. Умирающій сознался во всемъ, даже въ измѣнѣ. Онъ далъ знать полиціи въ надеждѣ, что будетъ стычка, въ которой Тайронъ будетъ убитъ.
   -- Я игралъ противъ васъ, Тайронъ, и проигралъ, говорилъ, задыхаясь, Квентинъ.-- Я радъ, что умираю. Обѣщайте мнѣ исполнить одну вещь,-- умирающимъ не отказываютъ. Подойдите ближе. Тайронъ наклонился надъ умирающимъ.
   -- Есть одинъ человѣкъ въ мірѣ, который считаетъ меня.... голосъ его становился все слабѣе и хриплѣе, и онъ съ трудомъ выговаривалъ слова: -- честнымъ человѣкомъ и джентльменомъ. Не открывайте ему глаза. Бѣдный Мэканъ!
   На слѣдующій день, арестанты были перевезены въ главный городъ графства. Арестантовъ конвоировалъ сильный отрядъ полиціи и кавалеріи, потому что носились слухи о томъ, что феніи будутъ отбивать ихъ. Но не было сдѣлано ни малѣйшей подобной попытки. Въ настоящее время, казалось, самый пепелъ возстанія былъ развѣянъ по вѣтру.
   Тайрону не представилось никакого затрудненія объяснить, что его посѣщеніе замка не имѣло связи съ феніанизмомъ; но онъ, разумѣется, сознался, что отправился туда въ надеждѣ помочь феніямъ бѣжать. Онъ готовился подвергнуться слѣдствію, которое, по общему ожиданію, должно было быть наряжено надъ нимъ. Но мѣстныя власти не сочли этого за нужное.
   Теодоръ Лорнъ поправлялся. Тайронъ ходилъ за нимъ дни и ночи, пока не былъ избавленъ отъ этого труда мистрисъ Лорнъ. Узнавъ о ранѣ сына, она немедленно прибыла изъ Лондона съ докторомъ и сидѣлками.
   Рана Теодора дала ей возможность разыгрывать много разнообразныхъ, интересныхъ ролей. Роль красавицы матери, въ живописной тревогѣ ожидающей выздоровленія или смерти сына -- шла къ ней какъ нельзя лучше. Она знала, что она необыкновенно интересна въ позѣ молящейся на колѣняхъ. Ухаживая за больнымъ сыномъ, она могла быть то нѣжной и трогательной, то героической женщиной, то покорной христіанкой, то изступленной отъ отчаянія, то оживающей отъ надежды матерью. Впрочемъ, должно отдать ей справедливость, она принялась разыгрывать всѣ эти роли только тогда, когда Теодоръ былъ уже внѣ опасности. Сверхъ того, ей предстояло разыграть двѣ роли: прощающей женщины и женщины, молящей о прощеніи. Тайронъ былъ невинной причиной раны ея сына, и невозможно было пропустить случая разыграть роль матери, великодушно прощающей за опасность, которой подвергли ея сына. А потомъ, жажда какихъ бы то ни было ощущеній, искра раскаянія и романичность роли заставили ее буквально упасть на колѣни передъ Тайрономъ и сознаться во всемъ.
   Тайронъ отступилъ отъ нея съ негодованіемъ и отвращеніемъ.
   -- Вамъ трудно простить меня, жалобно говорила она, поднимаясь и идя за нимъ съ поникшей головой:-- вы не можете найти для меня оправданія. Неужели я должна вамъ все открыть, неужели вы не догадываетесь....
   -- Прошу васъ, перестаньте, мистрисъ Лорнъ, отвѣчалъ Тайронъ жесткимъ голосомъ.-- Мнѣ лучше не слышать дальнѣйшихъ открытій. Я благодарю васъ за то, что вы сказали мнѣ. Но теперь слишкомъ поздно. Вы испортили двѣ жизни. Но если вамъ нужно только слово прощенія, то возьмите это слово! Я прощаю васъ. Позже, можетъ быть, я буду чувствовать то, что сказалъ. Надѣюсь, вы въ состояніи сами простить себя.
   Онъ быстро ушелъ и, пройдя къ Теодору, простился съ нимъ и уѣхалъ изъ города. Онъ провелъ тяжелую безсонную ночь. Впереди было мало надежды. Горькое чувство вставало между нимъ и Дженни. "Она не должна была бы повѣрить. Она должна была бы спросить меня", повторялъ онъ. И, не смотря на жгучее сознаніе оскорбленія, онъ жадно хотѣлъ примиренія и, вѣроятно, сдѣлалъ бы первый шагъ, если бы не получилъ отъ Дженни, въ день своего объясненія съ мистрисъ Лорнъ, слѣдующія три строки: "Я была жестоко обманута. Простите меня. Я всегда любила васъ и умерла бы за васъ даже тогда". Онъ послалъ въ отвѣтъ цѣлыя страницы краснорѣчивыхъ рапсодій. Теперь онъ твердо вознамѣрился отложить въ сторону всѣ совѣты благоразумія и приняться за практическое разрѣшеніе задачи, какъ жить съ женой ни на что, на триста фунтовъ дохода, которые оставались ему отъ владѣній его предковъ.
   Мистрисъ Лорнъ тоже готовилась къ отъѣзду изъ Ирландіи. Она рѣшилась вернуться въ Нью-Іоркъ, куда могла принести ореолъ женщины, блестѣвшей въ одной изъ первыхъ столицъ Европы. Въ ожиданіи этого времени, она пошла на могилу Филиппа Квентина и положила на нее изящный вѣнокъ иммортелей. "Онъ былъ человѣкъ и герой", говорила она вздыхая.-- "Онъ былъ, не смотря на все, единственный человѣкъ, котораго я любила. Да, мы можемъ любить только разъ въ жизни, и именно только въ весеннюю пору ея. Мы бы не должны были никогда разлучаться съ Филиппомъ Квентиномъ. Мы оба жертвы злобной судьбы. И теперь я увядаю, а онъ умеръ. Да, могила не могла измѣнить его болѣе, нежели измѣнила меня жизнь. Прощай, моя первая и послѣдняя любовь!"
   Она простилась съ могилой въ полномъ убѣжденіи, что она и Квентинъ были до конца вѣрны первой любви. Она очень жалѣла о себѣ и много плакала. Но она не выплачетъ свои глаза. Во время переѣзда на пароходѣ черезъ Атлантику, она по вечерамъ молилась на колѣняхъ за своего героя. Она была очень интересна въ колѣнопреклоненной позѣ, съ развѣвающимися по плечамъ волосами и съ сложенными руками, красивыя формы которыхъ открывали широкіе рукава пеньюара; она знала это, и дверь каюты ея оставалась часто открытой, потому что въ каютѣ было нестерпимо душно, а прекрасные, поднятые къ небу глаза видѣли въ тоже время, какъ нельзя лучше, и сыновъ земли, останавливавшихся полюбоваться ею. Она не выплачетъ свои глаза по Филиппѣ Квентинѣ и иммортелямъ на могилѣ его всего лучше засохнуть.
   

XIII.

   Мэканъ и Шарретъ послѣ слѣдствія были приговорены судомъ къ долгосрочнымъ тяжелымъ работамъ, но получили прощеніе. Амнистія за политическія преступленія стала необходима. Поддерживать народное раздраженіе было бы неразумно.
   Тайронъ навѣстилъ Мэкана въ тюрьмѣ. Генералъ былъ попрежнему веселъ, только еще болѣе похудѣлъ и пожелтѣлъ.
   -- Вотъ это по дружески, сказалъ феній, протягивая свою огромную руку.-- Въ нуждѣ познаются друзья. Мнѣ сказали, что вы отказались отъ британскаго парламента. Поздравляю васъ отъ всего сердца. Вы думаете снова возстановить старый замокъ?
   Тайронъ отрицательно покачалъ головой.
   -- Да, пусть прошлое будетъ прошлымъ. Можетъ, оно и къ лучшему. Тайронъ, слушайте. Можетъ быть, это вліяніе размышленій въ одиночествѣ, но мнѣ теперь кажется, что мы въ Ирландіи слишкомъ много думаемъ о прошломъ. Спаси Господи ирландцевъ какимъ бы то ни было путемъ. Вы женитесь? это правда?
   -- Правда.
   -- Вы счастливецъ; ваша дѣвушка настоящая красавица. А я, вѣрно, останусь старымъ холостякомъ. И въ этомъ есть хорошее, потому что никто не придетъ плакать надо мной передъ казнью, а я никогда не могъ выносить слезъ женщины, особенно когда она хорошенькая.
   -- Пустяки, сказалъ Тайронъ.-- Ваша жизнь въ совершенной безопасности. Теперь не то время, Мэканъ, и будьте увѣрены, что я не пощажу усилій....
   -- Тайронъ, прошу васъ, сказалъ серьезно Мэканъ:-- ни слова объ этомъ. Я не сдѣлаю ни одного шага, чтобы просить милости у правительства саксовъ. Я проигралъ и не боюсь уплатить проигрышъ.
   -- А бѣдный Филь зарытъ въ ирландской землѣ, сказалъ Мэканъ послѣ минутнаго молчанія.-- Да, онъ стоитъ этой чести. Квентинъ честный человѣкъ. Знаете-ли, почему онъ поплатился головой въ этой свалкѣ? У него были наши фонды и онъ готовъ бы скорѣе въ тысячу разъ рискнуть своей головой, нежели оставить насъ въ такомъ положеніи безъ денегъ. У него были свои недостатки, но мы не должны думать о нихъ, Тайронъ. "Когда холодною землей засыпанъ другъ, тобой любимый", запѣлъ онъ съ глубокимъ чувствомъ.-- Да, онъ былъ честный человѣкъ, Филь, и я любилъ его, какъ брата!
   Тайронъ опустилъ глаза. Еслибы онъ даже не далъ слова Квентину, онъ не рѣшился бы разбить вѣру Мэкана въ своего друга. Онъ крѣпко пожалъ руку Мэкана и уходя слышалъ, какъ звучный голосъ его пѣлъ:
   
   "Когда холодною землей засыпанъ другъ тобой любимый,
   Прости ему всѣ прегрѣшенья, прости безуміе его".
   
   -- Аминь, сказалъ Тайронъ.-- Да простятъ и мнѣ тѣ, которые любятъ меня, мои прегрѣшенія и мое безуміе.
   Тайронъ отправился въ Лондонъ и вскорѣ вернулся съ Дженни въ Ирландію. Въ воксалѣ Юстанъ-сквера, когда они брали билеты, съ шумомъ, окруженная толпою суетившихся слугъ проходила дама, за которой несли массу багажа. Дама сверкнула черными глазами на Дженни и Тайрона, и прошла, не подавъ и знака что узнала ихъ. То была мистрисъ Лорнъ. За нею прибѣжалъ Теодоръ съ одной рукой на перевязи и связкой книгъ въ другой. Свѣтлые глаза его остановились на новобрачныхъ, и онъ побѣжалъ къ нимъ на встрѣчу съ раскраснѣвшимися щеками.
   -- О, вотъ счастье! Тайронъ, Дженни! О нѣтъ, мистрисъ...
   -- Дженни, ваша Дженни по прежнему, мой милый старый другъ, Теодоръ, отвѣчала она.
   -- Мы ѣдемъ въ Ливерпуль. Прощайте, Тайронъ, дорогой старый товарищъ. Когда-то мы еще разъ свидимся и поговоримъ. Не пріѣдете ли вы въ Америку?
   -- Можетъ быть, когда нибудь, Теодоръ. Но я для васъ несчастный товарищъ. Ваша рука на перевязи.
   -- Ничего. Есть о чемъ говорить! Вотъ-то была тогда потѣха. Еслибы вы насъ видѣли, Дженни? Пули свистали около насъ. А эта несчастная скотина, Квентинъ... Нѣтъ, не то... чортъ побери старую привычку. Онъ молодцомъ умеръ, Тайронъ. Это было странное приключеніе, Тайронъ... и какъ это насъ накрыли? Я хорошо выдержалъ огонь, Тайронъ.
   -- Какъ закаленный солдатъ, отвѣчалъ улыбаясь Тайронъ.-- Онъ настоящій герой, Дженни.
   Мальчикъ сильно покраснѣлъ.-- Пора, я долженъ идти, сказалъ онъ. Прощайте, Тайронъ, прощайте, Дженни! оба оба...
   Онъ уронилъ книги, подавая имъ руку. Дженни подняла ихъ и, обнявъ Теодора, поцаловала его. Теодоръ смахивалъ рукою слезы съ глазъ, когда бѣжалъ къ поѣзду, и долго махалъ имъ изъ окна шляпой, когда поѣздъ уносилъ его отъ лучшихъ друзей.
   -- Съ нимъ случилось что-то странное въ послѣднее время, сказала Дженни въ раздумья.
   -- И ты не отгадала, что такое? спросилъ Тайронъ, взглядывая ей въ глаза.
   -- Нѣтъ, милый. Что такое? съ удивленіемъ спрашивала Дженни. Тайронъ улыбнулся открытой улыбкой кельта, къ которой примѣшивалась искра трогательной нѣжности.
   -- Ничего особенно вреднаго, милая. У Теодора не по лѣтамъ полное и горячее сердце и онъ самъ того не знаетъ.
   Послѣ женитьбы Тайрона и смерти Квентина наслѣдство стараго Тайрона должно было перейти къ вдовѣ его сына. Оно было безполезно ей. Она не долго жила. Передъ смертью, ей стало легче и она поѣхала кататься съ дочерью. Она приказала везти себя на католическое кладбище и показала дочери могилу отца ея. Вдругъ дѣвочка съ воплями кинулась звать на помощь. Прохожіе, случившіеся на кладбищѣ, прибѣжали: на могилѣ другого Мориса Тайрона лежала мертвая женщина.
   Она раздѣлила состояніе стараго Тайрона между дочерью и Дженни, которую горячо полюбила за то, что та готова была выбрать бѣдность и любовь. Она осталась вѣрна себѣ, и всего болѣе цѣнила въ людяхъ то чувство, которое сожгло ея жизнь и жизнь мужа.
   -- Любовь моя! говорила Дженни мужу:-- состояніе это болѣе твое, нежели мое. И мы на него возвратимъ древнему имени Тайроновъ его блескъ и честь.
   -- Дженни, отвѣчалъ Тайронъ, улыбаясь.-- Не въ имени дѣло -- я уже забылъ о великомъ назначеніи Тайроновъ.
   -- Никогда. Ты поступишь въ парламентъ и начнешь блестящую новую карьеру. Неужели ты думаешь, что у меня нѣтъ ни честолюбія, ни гордости за моего мужа? Для кого же я живу?
   -- Дженни, сказалъ Тайронъ:-- и честолюбіе, и гордость, и парламентская карьера и твоя жизнь, наша жизнь вмѣстѣ должна быть средствомъ и жизнью для одной цѣли...
   -- Да спасетъ Богъ Ирландію какимъ бы-то ни было путемъ, какъ говорилъ Мэканъ, перебила Дженни съ засвѣтлѣвшими глазами.-- И Англію, Тайронъ, и Англію.
   -- И Англію. Я въ ней нашелъ мою любовь, мою жену.
   -- И мы будемъ жить...
   -- Для народа, сказалъ съ силою Тайронъ.
   Они молча пожали другъ другу руки, и для Дженни началась та "настоящая жизнь", которую она смутно чуяла и тогда, когда билась о жерди своей раззолоченной клѣтки въ сёррейскомъ коттэджѣ, и тогда, когда ей подъ ея завѣтнымъ деревомъ снились золотые сны.

Конецъ.

<Пер. и предисл. М. К. Цебриковой.>

"Отечественныя Записки", NoNo 3--4, 1874

   
   
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru