Макаров Михаил Николаевич
Повести из русских народных преданий

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Макаровъ Михаилъ Николаевичъ

Повѣсти изъ русскихъ народных преданій.

ЕГО СІЯТЕЛЬСТВУ
Милостивому Государю графу 
ѲЕДОРУ АНДРЕЕВИЧУ ТОЛСТОМУ,
Господину Тайному Советнику, Сенатору, Действительному Каммергеру и Кавалеру, разныхъ Ученыхъ Обществъ Действительному
и Почетному Члену.

   Милостивый Государь!
   Мои Повѣсти взяты изъ Русскихъ народныхъ преданій и собраны въ свободныя минуты отъ занятій по службѣ. Вѣчнопризнательный къ особенному Вашему вниманію, я осмѣлился ихъ посвятить имени Вашего Сіятельства!
   Но, въ сихъ ПовѢстяхъ, не ищите совершенствъ писателя. Это одни только вѣрные списки съ разсказовъ самыхъ простыхъ, болѣе или менѣе вѣроятныхъ. Они добыты мною во время моихъ поѣздокъ по Россіи и представлены здѣсь, почти въ своей одеждѣ, безъ всякихъ украшеній.
   Примите ихъ, Ваше Сиятельство! какъ знакъ моей къ Вамъ признательности и совершеннаго уваженья, а съ тѣмъ же дозвольте мнѣ и навсегда, при глубочайшемъ къ Вамъ, почтеніи и преданности, имѣть честь пребыть и остаться
   Вашего Сіятельства
   Милостиваго Государя покорнѣйшимъ слугою

Михаилъ Макаровъ.

   1851 года
   Москва.

І.
Пронскій Ростиславецъ.
Повѣсть изъ Рапсодіи Бѣдняка.

"Бѣгутъ отъ Гемуса къ Дунаю племена
За ними слѣдомъ свищутъ стрѣлы..."

   Славяне, тѣснимые изъ Мизіи Болгарами, а изъ Панноніи Волохами, переходили въ сѣверную часть Европы, большая половина въ нынѣшнія Россію и Польшу, въ дикія и малолюдныя земли; но за то богатыя пажитями, весьма удобныя и счастливыя для жизни Патріархальной. Здѣсь только -- какъ, можетъ быть, думали Южные изгнанники -- не могъ уже достигать ихъ слуха страшный свистъ стрълы Моголовой, врага сильнаго, безпощадно громившаго ихъ первыя родовыя жилища. Они еще помнили о своихъ переселеніяхъ въ Европу со счастливыхъ береговъ Ганга, изъ-подъ лучей вѣчно весенняго солнца...
   Здѣсь, повторю я, въ глуши непроходимыхъ дремучихъ лѣсовъ; но всегда на крутыхъ берегахъ рѣкъ, или источниковъ, на мѣстахъ чистыхъ и высокихъ гонимые пастухи-воины устанавливали свои Городища и располагаясь въ нихъ и подлѣ нихъ, вели жизнь Патріархальную... Къ числу таковыхъ жилищъ принадлежалъ и Пронскій Ростиславецъ, еще существующій въ своихъ остаткахъ и, до нынѣ Михайловскаго уѣзда, на правомъ берегу Прони въ дачахъ села Мишина.
   Въ 1799 году, на возвратномъ пуши изъ Малороссіи въ Рязань, застигнутый глубокою осеннею ночью, я нашелъ себѣ пріютъ въ одномъ изъ окрестныхъ селеній Ростиславскихъ, и тамъ, посреди многочисленнаго семейства крестьянъ, въ домѣ столѣтняго старца, слышалъ пѣсни странника, нищаго--слѣпца. Въ речитативахъ Бѣдняка воспоминалась древность, забытая всѣми, кромѣ бѣдности; и при лѣтахъ вѣчныхъ она находила еще въ сихъ воспоминаніяхъ для себя помощь; она питалась ими; она существовала сими простыми разсказами о дняхъ минувшихъ.
   Пѣсня слѣпаго старца началась, и продолжалась почти такъ:
   "Люди православные, слушайте! Страшно шумѣла рѣка наша Проня; сильно выли и свистали вѣтры отъ Сѣвера; долу преклонялись окрестныя темные дубравы; но вдругъ еще быстрѣе закрутилъ вихрь отъ полудня, и при глазахъ отцевъ нашихъ онъ съ трескомъ свалилъ вѣковый дубъ, стоявшій на ближней лужайкѣ... Ахъ, православные люди! то-то было грозное время!"
   "И все это сущая правда: такъ разсказывали намъ дѣды, а имъ, нашимъ дѣдамъ, ту же правду передавали ихъ дѣды и прадѣды."
   "Вотъ тамъ на пустыряхъ безлюднаго Ростиславца они видали горькую Шамову, Княжну отъ прежнихъ Князей нашихъ. Знайте, люди православные, что прежде стороной нашей правили не Цари и Государи необозримаго царства Русскаго, а свои Князья родные; но ихъ нѣтъ уже ни одного въ цѣломъ свѣтѣ, а намъ славно жить и подъ державою Русскихъ Царей, Государей! Бѣдно всегда бывало платье на Шамовѣ; ноги босы, голова никогда ни чѣмъ не покрыта и -- длинные черные волосы ея вѣтръ разносилъ, какъ хотѣлъ, по плечамъ у ней. Тогда еще не знали ни алой лѣнты, ни кармазинной тесьмы узорочной; даже простой снурочикъ для прадѣдовъ нашихъ былъ неизвѣстенъ, а павелика и вѣнки цвѣточные не могли противиться вѣтрамъ на головѣ дѣвичьей! Темная туманная ночь покрывала лице Шамовы; на ея впалыхъ и мутныхъ очахъ витала смерть; но Шамова не плакала, а слезы сами собою, время отъ времени, крупными градинами катились по ея помертвѣлымъ щекамъ."
   "Наши прадѣды также видѣли, какъ однажды Шамова сѣла на самый высокій холмъ Ростиславца; въ то время она смотрѣла на полдень и-- пѣла. Внятно слушали прадѣды ея пѣсню и замѣчали, какъ не рѣдко эта пѣсня прерывалась тяжкими вздохами безпріютной. Тогда же, вдругъ за лѣсами, послышала она отзывъ турьяго рога; это аукалась бродящая Мещора. Шамова прислушивалась къ откликамъ, умолкла и потомъ запѣла, и вотъ слова ея пѣсни:"
   "Они всѣ умерли; никого изъ нихъ смерть не щадила! Смерть безжалостна ко всякому; она ни къ чьей молитвѣ непреклонна; Боги милосердые! какъ зла эта смерть!"
   "Они всѣ умерли; никого изъ нихъ смерть не щадила! Смерть безжалостна для всякаго и ни къ чей молитвѣ непреклонна; она обречетъ на гибель и не измѣнитъ своего закона ни для чего въ свѣтѣ. Какъ зла эта смерть!"
   "Они всѣ умерли! и Хавертъ, мой родитель, уже давно палъ подъ косою смерти! Ахъ! когда бы ты жилъ еще, мой родитель! тогда, кто знаетъ! ты перенесъ ли бы равнодушно всѣ бѣды, насъ постигшія. Городецъ Ростислава уже не радуется своею красою; его жители: дикіе звѣри, хищныя птицы, и -- змѣи, готовыя теперь обвивать мои ноги!
   Тутъ Шамова смолкла.
   "Прадѣды увидѣли, какъ юный сынъ Князя Печоры, пристигнутый бурею на поляхъ Ростиславца, послышавъ грустный вопль Шамовы, отдалъ своего коня дружинѣ, подошелъ къ злополучной и низко ей поклонился. "Бѣдная Шамова!" и сказалъ онъ: и ты все еще по прежнему стонешь? Ты все еще служишь нищетѣ твоей вѣрно! ты бродишь безъ пріюта? Но наша Печора уже давно нашла для себя пристань; цвѣтистая степь предложила намъ раздолье! Посмотри на доброту нашихъ коней, на тучность нашихъ стадъ и -- тогда, Шамова! ты скажешь, что мы счастливы. Живи съ нами: раздѣли наше счастье! Моя бы мать могла тебѣ быть сестрою; но я не зналъ моей матери; за то тебѣ дочерью будетъ моя подруга..."
   "Шамова вздохнула; но не произнесла ни слова."
   "Двадцать два раза -- продолжалъ юноша -- я видѣлъ весну и много, много услаждалъ себя ея богатствомъ! Первый крикъ царя птицъ Орла, равно какъ и первая пѣснь лѣснаго Баяна -- соловья, всегда веселили мое сердце; но и при торжественныхъ крикахъ орлиныхъ, и при сладкихъ свистахъ любимца весны -- въ то время, когда все исполнялось восторгомъ -- одни только твои стоны, Шамова! были непрерывны: я ихъ слышалъ, дочь тайны! Лучи животворящаго вешняго солнца никогда не радовали твоего сердца и -- жаворонокъ, достигающій къ небу, не слыхавши твоихъ благодарныхъ молитвъ, не доносилъ ихъ къ подножію боговъ непостижимыхъ! Шамова! открой мнѣ свое сердце и повѣдай причину грусти!"
   "О мой витязь!" воскликнула Шамова: "О мой витязь!" повторила она ; ты требуешь того и -- повѣдаю тебѣ всю злую скорбь моей души! но помысли, витязь, о томъ, чего ты требуешь? Ты безразсуденъ!..."
   "Кто! я?" спросилъ съ удивленіемъ юный Князь Печоры.
   "Ты!" повторила съ твердостію дочь тайны: "а потому и грусть моя неразлучна съ судьбою твоей жизни!"
   "Юноша взялъ руку Шамовы и -- молчалъ."
   "Твое удивленіе возрастаетъ!" продолжала нищая: "ты вождь Печоры; но судьба Россіянки, дочери забытаго племени, съ твоею судьбою нераздѣльна!... Ахъ, мой Князь! ты очень близокъ къ моему сердцу. Въ долинахъ Ганга, когда Моголъ еще не зналъ твоихъ отцевъ и когда Проно, нашъ Господь, еще не былъ постыженъ отпадшими, ты и твои отцы знали уже Хаверта?"
   "Слава Хаверту!" воскликнулъ юноша и приподнялъ свой шлемъ. "Хавертъ! щитъ и спаситель нашихъ странъ! продолжалъ онъ: и кто его не зналъ?... Хавертъ первый спасалъ насъ и другихъ беззащитныхъ въ странахъ Солнца. Хавертъ изъ первыхъ отклонилъ покорность нашихъ отцевъ врагамъ ихъ. Онъ первый торжествовалъ славу нашихъ клятвъ: ненавидѣть врага боговъ Могола, и наши Князья, здѣсь на Сѣверѣ, нашли миръ подъ мощною силою рукъ Хаверта. О Шамова! кто его забудетъ?"
   "Оставляя отчизну, ты слыхалъ, какъ непроченъ и кратокъ былъ союзъ нашъ съ Лыбедами, народомъ намъ соплеменнымъ и также, какъ мы, изгнаннымъ -- продолжала Шамова. -- Ростиславъ, нашъ Князь, не нажилъ согласія съ начальникомъ Лыбедовъ: онъ отвергнулъ нашъ союзъ; тогда мы предоставили ему берега Танаиса, а сами -- только здѣсь, въ сей странѣ, сопровожденные образомъ Проно, учредили пріютъ нашей дружинѣ. Болѣзнь и дряхлость лѣтъ Ростислава обязали его уступить мечъ Хаверту и -- Хавертъ, супруга Лыбеды, сестры Ростислава, съ той поры правилъ Славянскимъ народомъ. Князь! ты знакомь съ бытомъ сосѣдей: твоя Печора завсегда была близкимъ намъ другомъ! Ахъ! какъ мы были тогда счастливы! Миролюбивые Ростиславцы приносили жертвы богу Проно: они ежедневно благодарили его за судъ и правду Хавертовы, и каждый изъ нихъ быль готовъ умирать за Хаверта, а Хавертъ успокоивалъ Ростислава -- и Ростиславъ молился Богамъ, благодарилъ ихъ, и дорожилъ любовію Славянъ, ему подвластныхъ; а дѣти отцевъ нашихъ и сами наши отцы позабывали уже счастливыя страны Солнца! Тогда тридевять земель и тридесятое царство, откуда мы пришли сюда, уже были для насъ сказкой: мы ихъ забыли и -- наши дѣти не имѣли той вѣры, какая бывала въ насъ къ чудесамъ и -- красѣ Ганга; самое имя нашего божества: Ягоей, обращено дѣтьми нашими въ шутку."
   "Я тогда была уже на тринадцатой веснѣ и понимала, когда говаривали мнѣ, что съ каждымъ отблескомъ вешняго солнца я цвѣла его лучами. Такъ; я говорю истину: меня, дѣву Солнца, дѣву бога непостижимаго, не презрѣли и въ странахъ зимы. Князья и Витязи Кривичей, Вятичей, Мещоры, Бродницы и другихъ народовъ искали моего сердца. Для меня, они преклоняли колѣна предъ Хавертомъ и для меня предлагали дань и подарки Ростиславу!"
   "Мои отцы восхищались мною, а жрецы, на своихъ торжищахъ, уже не называя меня дѣвою Солнца, почтили именемъ дѣвы Знича (огня); народъ далъ мнѣ имя красы ненаглядной. Юноша! я тогда была божествомъ отцевъ и народа: передо мною и мнѣ самой воскуряли жертвы! Точно также чтили красу и на берегахъ Ганга!
   "Проно и другіе боги: Лель и Полель, осыпали насъ щедротами блага. Ахъ! тогда и миръ, и любовь цвѣли въ нашемъ станѣ: на удѣлъ намъ доставались победы. Жестоки были зимы въ новомъ нашемъ пріютѣ; но суровость ихъ не нарушала тишины нашей жизни; зимы невидимо пролетали; Зничь укрощалъ ихъ свирѣпость, и даже жертвы Купало, подъ покровомъ сего бога ни въ какихъ перемѣнахъ не казались для насъ замѣтными. Священный огнь, принесенный изъ страны отцевъ, былъ тогда силенъ святостію ; онъ взятъ нами отъ лучей солнца; но въ лѣто, когда великое свѣтило міра равно благотворитъ каждой твари; когда и человѣкъ, и звѣрь, и змій ползущій, и птица подоблачная --- словомъ, когда всякое твореніе безъ всякаго различія животворится тепломъ и свѣтомъ солнца: тогда и сулящая Мещора и Волынь, ненавистники жизни осѣдлой, окружали Городецъ Ростиславовъ, похищали и женъ, и дѣтей, и скотъ, и коней нашихъ; а съ похищенною добычею торжествовали въ лѣсахъ, или въ степяхъ своихъ. Храбро и отчаянно Хавертъ сражался со врагами. Безчисленныя толпы плѣнныхъ бывали приводимы въ стѣны Ростиславца; съ дикимъ и ужаснымъ крикомъ всегда ихъ встрѣчали наши братья, и я видѣла, какъ приносили ихъ въ кровавую жертву богамъ благодѣющимъ. Святость законовъ Ганга не могла щадить несчастливцевъ : они какъ даръ, богами намъ ниспосланный, должны были возвращаться къ богамъ же: и я видѣла, какъ обезсиленные сгорали на кострахъ священныхъ; какъ первосвященники, во славу бога, изливали молитвы къ небу и безъ содроганія убивали невинныхъ... Страшно! Но таковы права законовъ; таковъ былъ уставъ вѣры! Когда же солнце окомъ милосердія воззрѣвъ на узника, спасало ему жизнь: тогда сей свободный несчастливецъ обязывался присоединить себя къ числу воиновъ Ростиславовыхъ. Сердца людей не навсегда рождены быть жестокими!"
   "Въ шестнадцатую весну моей жизни Бродницы и Мещора, подкрепленные толпами дикой Волыни, мстительно вторглись на пажити Хавертовы; враги громили и грабили все намъ принадлежавшее; но Хавертъ еще успѣлъ собрать свою дружину: онъ пошелъ и утучнивъ Пронскія степи кровью враговъ и -- отразивъ ихъ до странъ Затанаискихъ. Дряхлый старецъ Ростиславъ былъ увѣнчанъ побѣдами; сотни плѣнныхъ, а съ ними и самъ вождь Волыни пали къ его ногамъ!"
   "Я видѣла вождя Волыни. -- Вождь-витязь опустилъ они въ землю: его и руки и ноги были въ оковахъ. Первосвященникъ говорилъ ему о неминуемой смерти, увѣщевалъ его, какъ злодѣя -- отступника отъ нашихъ правъ и вѣры; но въ тоже время обѣщалъ ему и спасеніе въ небѣ. "Покайся! покайся!" повторилъ онъ неоднократно предъ несчастливцемъ, обреченнымъ смерти. Витязь хранилъ глубокое молчаніе и взиралъ равнодушно на священный ножъ, лежавшій предъ его глазами. Тогда была ужасная буря, но свистъ вѣтровъ и сія грозная буря на Пронѣ, казалось мнѣ, для юноши были утешительными... Ахъ! онъ умиралъ въ жертву богамъ и -- за свой народъ!"
   "Спасемъ юношу!" думала я -- и рѣшилась пасть къ ногамъ Князя и своего отца. Милость боговъ была моимъ покровомъ."
   "Съ трепетомъ и безмолвно предстала я къ древнему Князю; съ нимъ тогда былъ мой отецъ Хавертъ, Великій жрецъ, всѣ Вожди и всѣ другіе Князья. Кожа тигра, наслѣдіе отъ береговъ Ганга, небрежно прикинутая на мои плеча, явно доказали мою дерзость; но я смирилась, зарыдала и пала у ногъ нашихъ Отцевъ."
   "Это Шамова!" воскликнулъ Ростиславъ и весь его совѣтъ.
   "Это дочь моя!" повторилъ за нимъ Хавертъ: "она умерла у ногъ нашихъ!"
   "Я жива!" произнесла я, опамятовавшись: "но спасите жизнь мою спасеніемъ жизни другаго!"
   "Говори, Шамова !" сказали Князь и весь совѣтъ его.
   "Я полюбила!" отвѣчала я съ твердостію: "юный вождь Волынскій, обреченный отъ васъ на смерть, есть и будешь моимъ вѣчнымъ!..."
   "Какъ, Шамова! и ты сама пришла спасать вождя злодѣевъ, врага моей души?" воскликнулъ мои Отецъ: "смерть, смерть Шамовѣ!"
   "Смерть, смерть, смерть Шамовѣ!" повторили троекратно первосвященники и весь совѣтъ Княженецкій. Но -- Ростиславъ облегчилъ судьбу несчастливицы: съ миромъ улыбнулся къ моей любви и -- возгласилъ жизнь юному вождю Волыни!
   "Князь Волынскій и вся его дружина скоро обратовали себя съ воинами Ростислава, и Хавертъ, мой отецъ, самъ соединилъ насъ неразрывными узами любви. -- Юноша, вождь Волынскій, какъ спасенный мною, нареченъ моимъ вѣчнымъ и -- мы были счастливы!"
   "На цвѣтахъ весны сама Ладо даровала намъ сына и этотъ сынъ -- твой отецъ, Князь!"
   "Мои отецъ!" воскликнулъ Князь Печоры: "и ты, Шамова, мать моего отца!"
   "Такъ !" прижимая къ сердцу юнаго Князя, продолжала Шамова: "такъ!" повторила она: "я мать твоего отца. Для твоего отца Хавертъ покорилъ Печору, и твоего отца Печора нарекла своимъ вождемъ, и твой отецъ оправдалъ себя на поляхъ Танаиса. Онъ умѣлъ владѣть народомъ."
   "Но вёдро, еще прежде его побѣдъ, тамъ за туманною далью исчезло: Лыбедцы, соединенные съ силами народовъ Могольскихъ, какъ бурный потокъ хлынули на жилища племенъ безсильныхъ и -- Ростиславъ съ вождями, съ витязями и съ народомъ палъ жертвою враговъ!"
   "И я не спасла себя отъ постыднаго плѣна! Буря утихла, небо прояснилось, солнце возсіяло вновь... Я возвратилась на мѣста прежней радости; но твой отецъ уже былъ призванъ къ богамъ; онъ палъ вмѣстѣ съ дружиною!"
   "На развалинахъ Ростислава не было ничего живаго, и съ той поры жизнь оставила его на вѣки!"
   "Новый правитель Печоры, въ память дружбы къ Хаверту, предложилъ мнѣ новое счастіе... Но, ахъ! я не могла быть другомъ иному: я все оставила и -- скрыла себя въ мѣстахъ безвѣстныхъ: среди отшельниковъ міра рѣшилась погребсти свою жизнь. Ищу смерти и -- еще живу!..."
   "Протекли годы, и ты, единственная надежда моей души, ты еще остался въ свѣтѣ не для того ли, чтобы только встречать меня между сими развалинами минувшихъ дней красныхъ!"
   "Безмолвно Князь Печоры взялъ руку Шамовы и вспомоществуемый дружиною, велъ ее къ своему стану; она не противилась; но колебалась на ослабшихъ ногахъ и -- рыдала."
   "Шуми, шуми быстрая Прона! вой и свищи вѣтръ ярый! Клонитесь долу, темныя, зеленыя дубравы! Шамовы нѣтъ уже на бѣломъ свѣтѣ!"
   Такъ воскликнулъ слѣпый старецъ и -- умолкъ.

* * *

II.
Дочь Гостосмысла,
разсказъ изъ Новогородскихъ народныхъ преданій.

"...Удержитъ ли кто времени полетъ?
Толпа вѣковъ во слѣдъ вѣкамъ пройдетъ;
Ничтожество лишъ здѣсь не измѣнится."
К. Масальскій.

   Непроницаемая, темная завѣса древности сокрыла отъ насъ достовѣрность Исторіи дочери Гостомысловой. Въ однѣхъ только народныхъ сказкахъ Нормандскихъ, изустно переданныхъ въ позднѣйшее потомство вмѣстѣ съ именами Рорика, Тлетвора и Троура, Синвема и Синава, вы иногда встрѣтите имя Ильмены, Альмены, Имлены, Юмьилы, Алкмены и проч. Все имена дикія и странныя; но достойныя и потому вниманія, что онѣ сохранены Исторіею и, такъ сказать, еще живутъ въ оной; а притомъ будутъ и бываютъ уже причиною важныхъ и полезныхъ занятій для всѣхъ Историковъ-Литтераторовъ. Не рѣдко одно замѣчательное имя какого нибудь человѣка, или названіе какого нибудь мѣста обращало ихъ къ изслѣдованіямъ сравнительнымъ, къ общей Исторіи свѣта и открывало имъ тайну важную въ лѣтосчисленіи, или въ землеописаніи, или во времени раздѣленія народовъ родныхъ, во всемъ сходныхъ между собою. Одинъ памятникъ одного страннаго слова часто воскрешалъ языки совершенно погибшее...
   "Въ Русскихъ народныхъ сказкахъ, говорилъ мнѣ неразлучный мой спутникъ, Чернецъ... нѣкоторые прибрежные жители Озера Ильменя доказываютъ, что еще и до сей поры можно услышать рапсодическій высказъ о достохвальныхъ и дивныхъ дѣяніяхъ сколько прелестной, столько же и несчастливой Царевны Ильмены, или Умилы, дочери премудраго Князя Гостомила, или Гостомысла."
   "Это любопытно, очень любопытно, Святый Отецъ!" сказалъ я, помогая ему причалить лодку къ берегу, на которой мы катались по Ильменю.
   "Я нѣчто помню, отвѣчалъ монахъ, стараясь припоминать забытое." Вотъ на примѣръ эта рапсодія начинается такъ: "Умила! Умила дѣвица, Царевна красавица, породила ты Царей и Князей; отъ тебя, жена древняго Князя Русскаго, отъ тебя породилися всѣ наши Цари. -- Дивилися на бѣломъ свѣту, улѣпой добротѣ Умилиной: Бояра, Витязи, Князи и Цари; всѣ они полюбовалися ея красою дѣвичьею!..."
   "Гостомилъ, родилъ Умилу, не польщался онъ богатствомъ богатаго, не боялся онъ силы сильнаго!... Старый Князь не уневоливалъ красной дѣвицы, дочери своей красавицы: она сама искала себѣ друга по сердцу. Въ Дѣдовы времена никакой неволи не бывало!"
   Здѣсь чернецъ задумался и -- наконецъ сказалъ мнѣ, что рапсодія слишкомъ продолжительна, а память ему измѣнила. "Впрочемъ я помню" присовокупилъ онъ что судьба вручила Княжну нашу одному изъ Князей Упсальскихъ; Умила приняла тогда имя Ильмены, родъ Славянскій, слился съ колѣномъ племенъ Норманскихъ. Самъ Баянъ воспѣвалъ красоту и добродѣтели Ильменины. Такъ, или почти такъ, заключается народный разсказъ объ Умилѣ..."
   "Я вамъ благодаренъ!" сказалъ я монаху. "Во Франціи нѣкто Рейтръ, подражая Оссіану, предметомъ для своихъ пѣсней избралъ нашу древнюю Русь; онъ заставилъ беседовать Новогородскаго Рюрика съ Моиною; но потомъ превратилъ Моину въ Ильмену, и его сказка наконецъ потеряла весь толкъ! Въ 1812-мъ году, плѣнный Наполеоновскій офицеръ Розъ, мнѣ подарилъ Рейшрову книжку... -- "Иностранцы, вымолвилъ мой товарищъ, иногда умѣютъ пользоваться нашимъ лучше, нежели мы сами, и если бъ только они имѣли терпѣніе учиться понимать нашъ языкъ, тогда бы они не стали больше называть нашихъ Ильменъ Моинами, и наша Исторія просіяла бы во многомъ! -- Я хотѣлъ было предложишь вопросы: "Какъ? что?..." Но мы уже были въ стѣнахъ Новогородскихъ и -- мой чернецъ меня оставилъ.
   Въ самомъ дѣлѣ Рейтръ пропѣлъ кончину Ильменину и завѣрилъ, что Ильмена, полоненная какимъ-то иноплеменнымъ Княземъ, чудесно избѣжавъ предсшоявшаго ей плѣнническаго поруганія, скончала отчаянную жизнь въ волнахъ свѣтлаго озера, изрытаго подъ стѣнами Новогородскими -- и такъ Ильмена была наша древняя Лукреція?
   Черезъ два дня я встрѣтилъ опять любимаго мною отшельника, предложилъ ему мысли Рейтра объ Ильменѣ. "Рейтръ правъ! сказалъ улыбнувшись чернецъ; и Новгородъ долженъ имѣть свою Лукрецію. Отвѣчайте: въ какомъ отношеніи предки новѣйшихъ Римлянъ должны быть безгрѣшнѣе нашихъ предковъ Славянскихъ? между поклонниками Перуну столько же, какъ и между поклонниковъ Юпитеру существовала добродѣтель. Должно жалѣть только о томъ, что ни Римляне, ни Славяне и никто изъ живыхъ никогда не признавалъ ее своимъ Богомъ?... Что противъ этаго скажешь?"
   "Иныя простонародныя пѣсни" такъ продолжалъ монахъ "выпѣваютъ, что Царевна Ильмена подняла на себя руки и погибла; а потому-то-де первый и плодовитый нашъ Трагикъ Александръ Петровичъ Сумароковъ, какъ подтверждалъ мнѣ одинъ изъ его внуковъ, написалъ изъ сихъ послѣднихъ сказокъ свою Трагедію Синавъ и Труворъ; но Трагедію сшитую Французскимъ швомъ, если вы припомните. Тогда еще иначе не писали" присовокупилъ онъ съ усмѣшкою. -- "Впрочемъ, возразилъ я: эту Трагедію нѣкогда весьма благосклонно принимали всѣ любители отечественныхъ зрѣлищъ. Почти въ наше время она не сходила еще со сцены; но прежде насъ Троепольская, современница Волкова и Дмитревскаго, Марья Сахарова, (прежде бывшая Синявская), неизмѣнный товарищъ въ трагическихъ роляхъ Шушерина, Плавильщикова и Померанцева; словомъ: лучшіе таланты въ Государствованіе Екатерины Великой, съ большимъ искусствомъ разыгрывали ролю Ильмены, и потому имя Ильмены для насъ осталось и останется еще памятнымъ надолго -- Не мое дѣло распространяться о вашемъ театрѣ, говорилъ монахъ; но я увѣренъ, такъ заключилъ онъ, что слава имени, всегда раждается отъ славы дѣйствія?..."
   Въ изустныхъ преданіяхъ города Суздаля есть еще старинная вѣсть о славномъ езерѣ Ильменѣ, синемъ морѣ Новогородскомъ. "Вотъ и пошла" -- такъ говорятъ простолюдины -- "вотъ и пошла кручинная Царевна Ильмена Смысловна, вотъ и пошла она на сине море Новгородское, и съ тѣмъ-де моремъ златымъ перстнемъ обручилася; но въ то же-де время въ его быстрыхъ водахъ утопилась; а злодѣямъ въ неволю не досталася; а и съ той поры море синее, то сине море Новгородское -- Поименинымъ прозывается, Княжею водою колыхается -- сладка-та вода Поименская -- да вопитъ и стонетъ во струяхъ своихъ и проч! Согласясь съ вымысломъ этой сказки въ Альменѣ, или Поименѣ Смысловнѣ, мы увидимъ нашу настоящую Ильмену Новогородскую.
   "Великій Царь Смыслъ" говорилъ мой отшельникъ "у нынѣшнихъ простолюдиновъ переиначенный въ Царя Самойла, есть истинный Гостомыслъ. Впрочемъ, кромѣ Татищева, его товарищей и кромѣ переновленнаго Суздальскаго лѣтописца, Гостомыслъ не вездѣ существуетъ. Въ древности наша Русь, или наши Славяне, такъ близко слились съ Норманами, что я право не знаю, найдется ли такой знатокъ, которой бы рѣшительно могъ отдѣлить потокъ племени одного народа отъ потоковъ племенъ, идущихъ по признакамъ, отъ колѣна другихъ людей?" -- "Будущее непостижимѣе прошедшаго" замѣтилъ я; "но вѣдь мы говоримъ только объ Ильменѣ." --
   Читая многія изъ древнихъ русскихъ стихотвореній, и я нѣкогда Сдѣлалъ піитическій опытъ изъ порожденной отъ мечты жизни Ильмениной. Здѣсь прилагаю краткій отрывокъ моихъ стиховъ.
   Сказки Норманскія намъ повѣствуютъ, что -- Ильмена, гонимая любовью какого-то сильнаго властителя Холмоградскаго, рѣшилась погибнуть въ волнахъ синяго моря! -- Мое подражаніе сей сказкѣ заключается въ слѣдующемъ:
   
   Вѣтръ съ полуночи несется,
   Грянулъ громъ ужасный!
   Ливнемъ дождь изъ тучи льется,
   День погибъ прекрасный!
   Гдѣ теперь пріютъ Ильменѣ?
   Кто ее укроетъ?
   Здѣсь конецъ любви, измѣнѣ...
   Бѣдная утонетъ!...
   Изъ пещеры -- за кустами
   Слышится ей голосъ;
   Дѣва вскинула очами:
   Вотъ предсталъ богъ Волосъ!
   Онъ отъ стадъ пришелъ нарочно
   Ей прорѣчь кончину:
   "Въ жизни счастіе непрочно,
   Кинься ты въ пучину! --
   Тамъ погибнешь, и -- свершится
   Тѣмъ твоя судьбина!..." --
   "Страшно, ужасно рѣшиться!
   Гибельна пучина!...
   Но и счастьемъ я не льщуся!"
   Молвила Ильмена:
   "Богъ велѣлъ, на все рѣшуся,
   Тѣмъ избавлюсь плѣна!"
   И въ волнахъ она сокрыла
   Въ то же мановенье,
   Чѣмъ жила и что любила:
   Кротость и терпѣнье!...
   
   "Все хорошо!" сказалъ мнѣ однажды чернецъ. "Да Несторъ-то не говоритъ ни о какой Ильменѣ"; онъ, или послѣдователи его пишутъ просто, что Рюрикъ былъ сынъ Умилы дочери Гостомысла и жены великаго Князя Упсальскаго. Вы помните , мы однажды о ней говорили?" -- И ничего не сказали, подумалъ я; но Историкъ чернецъ на сей разъ не предугадалъ моего мнѣнія и продолжалъ свое: "Умила имѣла у себя" говорилъ онъ "и другихъ сыновъ, прославившихся на военныхъ поприщахъ. Первый изъ нихъ назывался Синавомъ, или Синеусомъ, второй Тувуромъ, или Труворомъ..." а третій Иваномъ Царевичемъ, присовокупилъ я, улыбнувшись. -- Чернецъ самъ засмѣялся той важности, съ которою онъ усилился выразить имена Синеусъ и Тувуръ.
   Въ послѣдній разъ (это было весною 1810 года) ходя по берегамъ Озера Ильменя, я дышалъ, такъ сказать, воспоминаніями о временахъ прошедшихъ ; мое воображеніе переселялось за нѣсколько столѣтій. Тогда было пасмурно: сильный вѣтеръ колебалъ озеро, волны съ пѣною клубились на ономъ. Дождь накрапывалъ; я поспѣшилъ возвратиться и заключить всѣ мечты мои слѣдующими стихами:
   
   Умила! вѣрю я, мечтаю;
   Кто знаетъ бывшее съ тобой?
   Твоя могила гдѣ? -- не знаю.
   Твоя вся жизнь покрыта тьмой!...
   Но не молчитъ еще преданье
   О славномъ имени твоемъ,
   А въ немъ
   Да будетъ жить пѣвца мечтанье!
   
   А гдѣ жъ Чернецъ-Историкъ Ильмены? -- Его уже не было. Рыбакъ показалъ мнѣ крестъ воздвигнутый надъ утопленникомъ...

* * *

ІІІ.
Любовь и закон,
Историческое происшествіе.

"Ахъ! если грех любить,
Такъ цѣлой грѣшенъ свѣтъ!"
Херасковъ.

"И серд