# Открытое письмо товарищу Ф. Левину

Антон Семёнович Макаренко

Макаренко А. С. Педагогические сочинения: В 8-ми т. Т. 7

М., "Педагогика", 1986.


## Открытое письмо товарищу Ф. Левину


(см.: "Литературный критик", No 12; Ф. Левин. "Четвертая повесть А. Макаренко")1


Уважаемый товарищ Левин!


В статье своей Вы вспоминаете:

"Наша критика, и автор этих строк в том числе, приветствовала появление "Педагогической поэмы".

Давайте уточним. Вы и другие критики "приветствовали" мою первую книгу... через 2--3 года после ее появления. Между прочим, в Вашей статье было и такое выражение:

"...материал, столь несовершенный по своему художественному мастерству..."

Признавая некоторые достоинства моей книги, Вы тогда довольно решительно настаивали:

"...профессиональные писатели имеют гораздо большие возможности создать исключительные, замечательные книги".

Вы упомянули о некоторых правилах и канонах, якобы известных профессиональным писателям и не известных мне.

Несмотря на общую хвалебность Вашей тогдашней статьи, я почувствовал, что Вы относитесь ко мне с высокомерным снисхождением "профессионала". Между делом у Вас промелькнули довольно выразительные, намекающие словечки: "фактография", "материал вывозит".

Подобное к себе отношение я встречал и со стороны других "профессионалов" и уже начал привыкать к своему положению "фактограф". Совсем недавно в журнале "Литературный современник" была напечатана эпиграмма (не помню автора), в которой была такая строка:

"Сначала брал он факты только..."

Можно привыкнуть, не правда ли?

Теперь Вы выступили со статьей по поводу "Флагов на башнях". В этой статье, даже не приступив к разбору моей повести, Вы более или менее деликатно припоминаете, что "некоторые молодые авторы плохо учатся и плохо растут", что "одну неплохую книгу может написать почти всякий человек", что "даже весьма удачная книга, описывающая яркий период жизни самого автора, еще не делает его литератором" и т. п.

Одним словом, Вы продолжаете свою линию, намеченную еще в 1936 г., -- линию исключения меня из литературы.

Я хочу знать, с достаточным ли основанием Вы это делаете.

Ликвидация меня как писателя -- дело, конечно, серьезное, и я в качестве лица заинтересованного могу требовать, чтобы Вы сделали это солидно, с профессиональным мастерством, опираясь на те "правила и каноны", о которых Вы упоминали 2 года назад. В известной мере в этих "правилах и канонах" и я могу разобраться, ибо еще пушкинский Варлаам2, попавший в положение, подобное моему, сказал:

"...худо разбираю, а тут уж разберу, как дело до петли доходит".

В моей повести "Флаги на башнях" Вы указываете, собственно говоря, один порок, но чрезвычайно крупный: повесть -- это "сказка, рассказанная добрым дядей Макаренко". Все в ней прикрашено, разбавлено розовой водой, подправлено патокой и сахарином, все это способно "привести в умиление и священный восторг самую закоренелую классную даму института благородных девиц, самую строгую "цирлих-манирлих".

Если отбросить все эти Ваши "критические" словечки: "сахарин", "патока", "классная дама", "священный восторг" (удивительно, как это Вы не вспомнили Чарскую3, по некоторым "канонам" это полагается), то остается чистое обвинение меня в прикрашивании действительности.

Вас это страшно возмущает. Вы не допускаете мысли, что такая счастливая детская жизнь возможна в Советском Союзе. Вы думаете, что рассказанное мною -- сказка (Лоскутов в "Литературной газете" думает, что это моя мечта).

Приходится мне раскрыть карты с опасностью на всю жизнь остаться "фактографом". "Флаги на башнях" -- это не сказка и не мечта, это наша действительность. В повести я описал коммуну им. Дзержинского, которой руководил 8 лет. В повести нет ни одной выдуманной ситуации, очень мало сведенных образов, нет ни одного пятна искусственно созданного колорита.

С некоторым расчетом на смертельный удар Вы пишете и цитируете:

"Ведь он и в самом деле попал во дворец из сказки, рассказанной добрым дядей Макаренко".

Сказка начинает развертываться сразу. "Между цветами проходили яркие золотые дорожки, на одной из них, поближе к Игорю, шли две девушки, настоящие девушки, черт возьми, хорошенькие и нарядные..."

Между нами говоря, даже по литературным канонам, я мог бы это и выдумать, что же тут особенного: цветы и золотые дорожки, две девушки, которые показались Игорю хорошенькими. Но мне не нужно было выдумывать: в колонии, которую я описываю, был гектар замечательного цветника, лучшая в Харькове оранжерея, и были хорошенькие девушки. Мне в голову не могло прийти, что для хорошеньких девушек в литературе существует какая-нибудь зверская процентная норма, ибо в жизни, допустим, в советской жизни, такие девушки -- довольно распространенное явление. И жили мои колонисты, представьте себе, во дворце, в специальном здании, нарочно для них выстроенном хорошим архитектором, светлом, красивом, удобном. Это могут подтвердить товарищи Юдин, Гладков, Безыменский4, которые в этом здании были и все видели.

Я вот не знаю, можно ли по литературным канонам представлять список свидетелей, но что же мне делать, если Вы не верите?

В этом и есть главный момент нашего расхождения: Вы не верите, что это возможно, а я утверждаю, что это существует, возможно и необходимо. И чувствуем мы с Вами по-разному. Я утверждаю потому, что я знаю, хочу и требую от других. Вы не верите потому, что это не соответствует Вашим литературным вкусам.

Вы разбираете мою книгу исключительно с точки зрения литературного профессионала. А я бы хотел, чтобы Вы посмотрели на нее и с точки зрения советского гражданина. Ибо в последнем счете я могу поставить далеко не лишний вопрос: если Вы изображенный мною, хотя бы и фактографически, кусок нашей жизни обливаете презрительным сомнением и посылаете меня с таким изображением к классным дамам, то во что же Вы сами верите? И какое значение в таком случае имеют литературные каноны; которые пользуются и моим некоторым уважением?

Например, такой "канон", как тема.

Вы, профессиональный критик, не заинтересовались такими важными "канонами", как тема, содержание книги, система идейной нагрузки повести, авторское утверждение, авторское требование.

На какую тему написана моя книга? По странному недоразумению Вы не занялись этим вопросом. Без какого бы то ни было анализа вместо моей темы Вы подставляете свою и с точки зрения своей темы требуете от меня экзотических подробностей "перековки", а я и не думал о такой теме. Вот сравнение.


## Ваша тема


Колония, в которой живут дети, "изуродованные и искалеченные беспризорностью", с трудом поддающиеся "исправлению", и педагоги, с опасностью для жизни, с нечеловеческим напряжением совершающие свой педагогический подвиг. Колония растет мучительно от катастрофы к катастрофе, от провала к провалу. Педагогика здесь еще не уверена в себе и технически несовершенна.


## Моя тема


Образцовый воспитательный советский коллектив, давно сложившийся, растущий материально и духовно на основе больших концентрированных коллективных сил, обладающий традицией и совершенной формой, вооруженный тончайшей педагогической техникой -- социалистической, -- детский коллектив, в котором срывы и катастрофы невозможны (и нежелательны, хотя бы это и нравилось литературным критикам).

Товарищ Левин! Ваша тема уже прошла 10 лет тому назад -- это тема "Педагогической поэмы". Тема нашего времени, вполне назревшая, оправданная жизнью, а для меня -- и моим опытом, -- счастливый детский коллектив, свободный от антагонистов и настолько могучий, что любой ребенок, в том числе и правонарушитель, легко и быстро занимает правильную позицию в коллективе. Тема "Флагов на башнях" ничего общего не имеет с темой "Педагогической поэмы". Между прочим, Вы и сами кое-что заметили в этом направлении, когда написали:

"...конечно, эта система замечательна".

Отсюда уже нетрудно было сделать заключение, что замечательная система должна иметь и какие-то более или менее счастливые последствия.

Если Вы так слабо разобрались в теме, то еще слабее разобрались в идейной нагрузке повести, но об этом говорить долго. В общем, Вы не доказали своего профессионального умения орудовать канонами и правилами, а для Вас это, пожалуй, более необходимо, чем для меня: в крайнем случае я останусь фактографом, а чем Вы останетесь, если забудете нормальную критическую технику?

Недостаток места не позволяет мне остановиться на других "канонах", упущенных Вами. Но еще 2-- 3 замечания:

1. Вы уклоняетесь от истины, когда говорите, что я изображаю "неестественно-сладкое счастье". Вы приводите абзац, в котором прямо говорится о счастье, но в книге 24 печатных листа, и таких строчек очень немного. А кроме того, почему бы мне не говорить о счастье, если тема всей книги -- счастье и поэзия детской жизни? Только это не то счастье,1 которое может понравиться классным дамам. Вы думаете об этих дамах лучше, чем они заслуживают. Я хотел изобразить счастье в борьбе, в коллективных напряжениях, в требовательной и даже суровой дисциплине, в труде, в тесной связанности с Родиной, со всей страной.

2. Я не принимаю Вашего упрека в том, что в моей повести много красивых. Я такими вижу детей -- это мое право. Почему Вы не упрекаете Льва Толстого за то, что у него так много красивых в "Войне и мире". Он любил свой класс -- я люблю мое общество, многие люди кажутся мне красивыми. Докажите, что я ошибаюсь.

3. Я пишу для того, чтобы в меру моих сил содействовать росту нашей социалистической культуры. Как умею, я пропагандирую эту культуру в художественной форме. Я был бы Вам очень благодарен, если бы Вы разобрали мои художественные приемы и доказали, что они не ведут к цели. Но Вы этого не делаете. Вас не интересуют мои цели. Вы рассматриваете меня в эстетическую лупу и доказываете, что я не профессиональный писатель, потому что у меня не выходят "синтетические" образы. Откуда Вы знаете, какие образы у меня синтетические, а какие списаны с натуры? Вам было бы приятнее, если бы я изображал "исковерканных" детей с той экзотической терпкостью, которая для меня является признаком дурного вкуса, ибо я больше, чем кто-нибудь другой, имею право утверждать, что детская "исковерканность" -- в значительной мере выдумка неудовлетворенных романтиков. Вы отстали от меня, товарищ Левин, и поэтому, если и в дальнейшем Вы будете именовать меня "фактографом", я страдать не буду.

4. Не кажется ли Вам, что некоторые "каноны", при помощи которых действуете Вы и еще кое-кто из критиков, несколько устарели и требуют пересмотра. "Синтетический образ", "характер", "типизация", "конфликт", "коллизия" -- все это, может быть, и хорошо, но к этому следовало бы кое-что и добавить, принимая во внимание те категорические изменения, которые произошли в нашем обществе. Советское общество по характеру человеческих* взаимоотношений не только выше, но и сложнее, и тоньше старого общества. Впервые в истории родился настоящий человеческий коллектив, свободный от неравенства и эксплуатации. В настоящее время понятие "образ", особенно в том смысле, в каком оно обычно употребляется, не вполне покрывает требования жизни, в нем иногда чувствуется некоторый избыток индивидуализма. Гораздо важнее, чем раньше, стали категории связи, единства, солидарности, сочувствия, координирования, понимания зависимости внутренней и многие другие, которые, в отличие от образа, можно назвать "междуобразными" категориями. Коллектив -- это не простая сумма личностей5, в нашем коллективе всегда что-то родится новое, живое, только коллективу присущее, органичное, то, что всегда будет и принципиально социалистическим.

Я позволю себе употребить сравнение из области музыкального творчества. Вопросы мелодики, даже камерной гармонии, даже гармонии более широкой нас уже не могут удовлетворить в своем охвате. Нас уже должны особенно интересовать вопросы оркестровки -- созвучия разных и количественно значительных тембров, колоритов, сложных красок коллектива.

Я как автор в особенности заинтересован в этом вопросе, ибо мой герой всегда коллектив и Ваши измерители для меня уже недостаточны. Но и во многих произведениях советских писателей я вижу эту линию потребности. "Разгром", "Чапаев", "Поднятая целина" заключают очень большие коллективные образы и коллективные явления. Есть и критики, которые чувствуют это.

Но есть и другие критики. Они не замечают новых требований социалистической литературной эстетики. У них в руках закостенелые критические каноны, и они пользуются ими, как шаманы своими инструментами: шумят, стучат, кричат, пугают -- устрашают "злых духов". И смотришь, находятся нервные люди -- побаиваются.


А. Макаренко


## Комментарии


ЦГАЛИ СССР, ф. 332, оп. 4 ед. хр. 134, авторская машинопись, с подписью-автографом А. С. Макаренко, написано 29 января 1939 г. См. также: оп. 1, ед. хр. 25. Адресовано, вероятно, в редакцию журнала "Литературный критик", где в No 12 за 1938 г. была напечатана рецензия Ф. Левина "Четвертая повесть А. Макаренко". Впервые опубликовано в "Литературной газете", 1939, 26 апр. (после смерти педагога-писателя).

Ведущая идея письма -- "новые требования социалистической литературной эстетики". Они определяются возникновением качественно новых социальных, культурных и моральных ценностей в советском обществе, основой которых является рост коллективизма, организованности и сознательности советских людей. Укреплению и развитию этих кардинальных изменений и должна прежде всего служить литература социалистического реализма и литературная критика. В защиту "Флагов на башнях" выступили также выпускники коммуны им. Ф. Э. Дзержинского (их письмо редактору "Литературной газеты" и критику Ф. Левину см. в приложении к данному тому).

1 Ф. Левин. Педагогическая поэма. -- Литературное обозрение, 1936, No 2. См. также его статью в "Литературном критике", 1936, No 10, с. 102 --111.

2 Варлаам-бродяга -- персонаж трагедии А. С. Пушкина "Борис Годунов".

3 Чарская (псевд., наст. фам. Чурилова) Л. А. (1875--1937) -- русская писательница, автор сентиментальных произведений для детей и юношества.

4 Записи А. Безыменского и Ф. Гладкова в книге отзывов посетителей коммуны им. Ф. Э. Дзержинского в июне 1934 г. см.: ЦГАЛИ СССР, ф. 332, оп. 4, ед. хр. 370, л. 69. См. также записи А. Жарова и Г. Рыклина в феврале и марте 1932 г. -- там же, л. 38 об. и 39 об.

А. С. Макаренко вел борьбу против сведения коллектива к механической сумме личностей и межличностных отношений. Он рассматривал коллектив как самостоятельное и целостное явление общественной жизни, закономерности которого не могут быть определены лишь "в функциях личности" (см. т. 1 настоящего издания, с. 175--176).