А. М. Майков Две судьбы Быль ---------------------------------------------------------------------------- А. Н. Майков. Сочинения в двух томах. Том второй. М., "Правда", 1984 ---------------------------------------------------------------------------- Кто более достоин сожаления? Чья судьба ужаснее?... Увы! Я не смею произнести приговора. Хор из Софокловой трагедии "Трахинийки" ГЛАВА ПЕРВАЯ 1 На креслах, пред растворенным окном, Один сидел больной Карлино. Сладко Дыша в тени прохладным ветерком, Он отдыхал, избитый лихорадкой. Он снова жизнь улыбкою встречал, В ней помня радости, забывши муки, И весело, как будто по разлуке, Знакомые предметы узнавал: 2 В углу кумир языческого бога, Отрытый им в саду, без рук, без ног... "Бог даст, - он думал, - сыщется знаток, Даст пятьдесят пиастров: мне подмога..." На золоте мадонна со Христом, Сиенских старых мастеров работа, Ряд древних копий с Липпи иль с Джиотта, Оставленных ему еще отцом. 3 На полке книги - да, о человеке Вы можете наверно заключать По избранной его библиотеке, В его душе, в понятиях читать, - Лежали там комедии Гольдони, История мадонны и святых, Либретто оперы, стихи Тассони Да календарь процессий храмовых... 4 Как старый друг, он встретил их улыбкой; Потом на даль он перевел свой взор... А что за виды с Фраскатанских гор! Там дерева лозой обвиты гибкой, Там в миртовых аллеях пышных вилл Статуи, бюсты, мраморные группы; Там римских пин зонтообразны купы И кипарис, печальный друг могил... 5 Как рад он был, что снова видит дивный В тумане очерк купола Петра И в Рим дорогу лентою извивной Между руин... А уж была пора, Как солнце гасло, ночь шла от востока, И слышно на долине лишь дроздов Да караван навьюченных мулов, Гремушками звенящий издалёка. 6 Не долго наш больной покоил взор На дали и долиной любовался; Заботливо порой он обращался В соседний виноградник чрез забор. Он видит: там, меж листьями мелькая В корсете алом, белою рукой Пригнув лозу, смуглянка молодая Срывает с ветки гроздий золотой. 7 Пурпурный луч мерцающей денницы Ее античный профиль озлащал, И смоль косы, и черные ресницы, И покрывало пышно обагрял. "Нинета!" - ей кричит он чрез ограду, И тотчас, легче серны молодой, С корзинкою златого винограду Влетела девушка в его покой. 8 "Проснулся ты? Тебе, Карлино милый, Сегодня лучше?.. Знать, недаром я Поутру в монастырь святой ходила К обедне и молилась за тебя. Я отнесла мадонне ожерелье". И целовала дева-красота, Резвясь, едва не плача от веселья, Устами алыми его уста. 9 "Нинета! Ты всё прежняя резвушка! Будь и всегда такая, и в те дни, Как будем мы - господь тебя храни! - Я - дряхл и хил, ты - добрая старушка. Как мне легко! Как весел я душой! Я будто вновь родился, и родился К блаженству... Этот вечер, ты со мной... Как будто ангел с неба мне явился... 10 Ах скоро ль я женой тебя введу В свой дом! Пора! Наш домик будет раем. Хозяйкою ты станешь... Мы сломаем Докучливый забор в твоем саду. Взгляни: мой виноград в твой садик, к лозам Твоим через забор перебрался, Твой олеандр к моим пригнулся розам, И плющ мой вкруг него перевился. 11 Всё любится вкруг нас! Мы друг для друга Назначены судьбой!" Упоена, Молчала Нина. Думала ль она О счастии, как будет мать, супруга, Жалела ли девичьих вольных дней, Иль страстных слов она не понимала, Но молча им, рассеянно внимала, Как колыбельной песенке своей... 12 Так следует головкою стыдливой Цветок полей движеньям ветерка, Так носится струями ручейка Листок заблудший... Бурные порывы И бес любви ее не трогал сна, В ее душе ключом не бил, не стукал - К любви Карлино искренней она Еще привыкла в пору игр и кукол. 13 В ее душе читал он, как на дне Прозрачного ручья: мечты, желанья, Вся, вся она была его созданье; Как юного орленка в вышине Отец и мать, следил он мысли Нины, Лелеял мир души и сердца сон; А сердце спало в ней, как средь пелен Младенец спит, про то не знал Карлино. 14 Как сердце спало? Стало быть, она, Не знав любви, Карлино не любила? Зачем же в монастырь она ходила О нем молиться? Отчего одна Она в дому его? И даже - боже! - Что ж ничего она не говорит, Как он ее целует? Что за стыд! Ведь ни на что всё это не похоже! 15 Позвольте, всё вам верно объясню; Но расскажите мне, когда угодно, Зачем мы часто любим так свою Собаку старую, халат негодный, Одну всё трубку, няню, старый дом. Тетради школьные?.. А если будем Должны их бросить? Бросим и уйдем! К вещам привычка! Точно то ж и к людям, 16 Покуда их та мысль не потрясла И сердца их та страсть не взволновала, Которая в душе у нас росла, Бушует в ней или отбушевала... Подобных встреч не много нам дано, И с близкими мы часто как с чужими... Иных же встретишь... кажется, давно Видал их, знал, страдал и думал с ними. 17 Как к воздуху своих Фраскатских гор, Как к небесам безоблачным Сабины, Как к амбре роз, привыкло сердце Нины К слепой любви Карлино с давних пор. В ней даже мысли не было тревожной, Что и других любить ему возможно... А ей?.. Но вот ударило кольцо, Какой-то гость идет к ним на крыльцо. 18 Широкий плащ свой на плечо закинув, На брови шляпу круглую надвинув, Вошел он к ним. Овальное лицо, Высокий лоб и очи голубые, И русый ус, и кудри золотые - Всё означало в нем, что он был сын Иной земли, небес, иной природы, Не обожженный солнцем Апеннин, Не оживленный дикой их свободой. Умение собою управлять, Морщины ранние и дум печать, Во всех приемах легкая небрежность И благородство говорили в нем, Что он рожден и рос в краю таком, Где с юных лет души порыв и нежность Подавлены, где страсть - раба ума, Жизнь - маскарад, природы глас - чума!.. 19 Он русский был, дитя страны туманной, И жил давно уже в краю чужом... Его хозяйка, сьора Марианна, Бывало, говорила так о нем: "Он малый скромный, платит аккуратно И добр: моим ребятам завсегда Дает гостинца; только иногда Так грустен, бедный! Впрочем, и понятно: 20 Ведь он язычник... Может быть, господь Погибшего печалью посещает. Дай бог ему спасти свой дух и плоть! Легко ль! Не верит в папу он! Бывает, Что целый день проводит он как тень За книгами, или в долине бродит, Иль блажь такая на него находит, Что на коне он рыщет целый день". 21 Владимир (так мы гостя назовем) Был поражен сей мирною картиной: Полубольной Карлино, и при нем, Облокотясь на спинку кресел, Нина; И мать ее (простите, я забыл Вам возвестить ее приход) глядела На юную чету, и как яснела Ей будущность!.. А по небу светил Небесных лики ночь разоблачала, И дымка влажная ночных паров Вилась вокруг руин, гробниц, холмов, Дышали розы... Музыка играла... 22 Владимир На юг лишь сходит, только в этот рай, Подобный вечер... Карлино А у вас, далёко На севере, не то? Владимир О нет, жестоко И зло природой наш обижен край. Карлино Зато, синьор, вы сильны, вы богаты? Владимир Да, но ни солнца, ни небес иных Не прикупить за дорогую плату: И что нам в них, в богатствах покупных? Карлино, верьте, право, я желал бы На вашем месте быть, клянусь душой. Я жил бы здесь спокойно, изучал бы Мир древности и отдыхал порой Под сенью моего же винограда; И умереть была бы мне отрада, Я знал бы, что поплакать, помечтать Придет на гроб мой друг любимый. Нина Боже! Карлино был мне с детства братом... Владимир Что же? Нина И только, больше ничего сказать Я не хочу. Владимир Простите мне, синьора, Но вид блаженных южных стран во мне Рождает грусть, и о родной стране Во мне болеет мысль, полна укора; Мне грустно, я хандрю еще сильней, А тяжко на душе - язык вольней, И говоришь о том, что так тревожит. Но, впрочем, вас мой сплин занять не может, Вы счастливы, как может быть счастлив Здесь человек. Он замолчал, сдавив Украдкой грустный вздох в груди. Карлино Сжал руку Нины, тихо обратив К ней полные восторгом светлым взоры; Она молчала, очи устремив На дальние темнеющие горы. ГЛАВА ВТОРАЯ 1 В дни древности питомцы Эпикура, Средь мраморов, под шум падущих вод, Под звуки лир, в честь Вакха и Амура Здесь пиром оглашали пышный свод. Толпы невольниц, розами убранных, Плясали вкруг скелетов увенчанных; Спешили жить они, пока вино В их кубках было ярко и хмельно, Пока любовь играла пылкой кровью И цвел венок, сплетенный им любовью. 2 Они всё те ж, Авзонии сыны! Их пир гремит при песнях дев румяных, В виду руин - скелетов, увенчанных Плющом и миртом огненной весны. Меж тем как смерть и мира отверженье Вещает им монахов мрачный клир, В земле вскипает лава разрушенья, - Блестит вино, поет веселый пир, И царствует богиня наслажденья. 3 Как я люблю Фраскати в праздник летний! Лавр, кипарис высокой головой, И роз кусты, и мирт, и дуб столетний Рисуются так ярко на густой Лазури неба и на дымке дали, На бледном перламутре дальних гор. Орган звучит торжественно. Собор Гирляндами увит. В домах алеют Пурпурные ковры из окон. Тут С хоругвями по улицам идут Процессии монахов; там пестреют, Шумят толпы; луч солнца золотой, Прорвавши свод аллеи вековой, Вдруг обольет неведомым сияньем Покров, главу смуглянки молодой: Картина, полная очарованьем! Для пришлеца она как пышный сон! Ее любил Владимир; тихо он Бродил, но посреди толпы и шума Обычная теснилася в нем дума. 4 Любил он видеть праздник сей живой И тип племен в толпе разнонародной. Какая смесь! Сыны страны холодной Сюда стеклись, гонимые хандрой; Там немец, жесткий, будто пня отрубок, С сигарою и флегмою своей, И фраскатанка с негой алых губок И с молнией полуденных очей; Француз, в своих приемах утонченный, И селянин Кампании златой С отвагою и ловкостью врожденной; И важный бритт, предлинный, препрямой, Всех сущих гидов строгий комментатор, И подле - огненный импровизатор. 5 А русские?.. Там много было их, Но уклонялся русский наш от них. Как сладко нам среди чужих наречий Вдруг русское словечко услыхать! Так рад! Готов, как друга, ты обнять Всю Русь святую в незнакомой встрече! Захочется так много рассказать И расспросить... Но вот удар жестокий, Когда в своих объятиях найдешь Всё тех же, от кого бежал далеко, Как горько тут порыв свой проклянешь! 6 Тот вывез из степей всё то ж татарство, Средь пышности ничтожность, пустоту, Тщеславие наследственного барства Или вчерашних титулов тщету; Без мненья голова, а речь педанта; Всё русское ругает наповал; Всё чуждое превыше всех похвал; Всего коснется - от червя до Данта; 7 Сан вес дает речам его тупым; Осудит он как раз Микеланджело, И приговор его непогрешим, Как приговор подписанного дела. Отчаянный в речах радикалист, Иль демагог, иль буйный кондотьери, А между тем вчера дрожал как лист Вельмож блестящих у приемной двери. 8 Другого есть покроя молодцы: Те чужды всем идеям басурманским, Им храм Петра ничто перед Казанским И лучше винограда огурцы; По ним, весь запад сгнил в мечтах бесплодных, И Тьер, Гизо, О'Коннель - дураки, И во сто раз счастливее свободных Живут их крепостные мужички. 9 На бледные смотря их поколенья, Владимир часто думал: "Боже мой! Ужели плод наук и просвещенья Купить должны мы этой пустотой, Ничтожностью, развратом униженья? О русские, ведь был же вам разгул Среди степей, вдоль Волги и Урала, Где воля дух ваш в брани укрепляла; Ведь доблестью горел ваш гордый взор, Когда вы шли на Ярославов двор, И вдохновенные отчизной речи Решили спор на Новгородском вече; Не раз за честь родной еврей земли Вы города и храмы ваши жгли, Не склонные нести, в уничиженье, Чужую цепь и стыд порабощенья; Ужель, когда мессия наш восстал, Вас пробудил и мир открыл вам новый, В вас мысль вдохнул, вам жизнь иную дал, - Не вняли вы его живое слово И глас его в пустыне прозвучал? И, грустные, идете вы как тени, Без силы, без страстей, без увлечений? Или была наука вам вредна? Иль, дикого растлив, в ваш дух она Не пролила свой пламень животворный? Иль, лению окованным позорно, Не по плечу вам мысли блеск живой? Упорным сном вы платите ль Батыю Доселе дань, и плод ума порой, Как лишний сор, сметается в Россию? И не зажгла наука в вас собой Сознания и доблестей гражданства, И будет вам она кафтан чужой, Печальное безличье обезьянства?.. . . . . . . . . . . . . . . . . . 10 Родной язык, язык баянов давных, Боярских дум и княжеских пиров, Ты изгнан из блистательных дворцов! Родной язык, богатый, как природа, Хранитель слез, надежд и дум народа, Чем стал ты? Чем? Невежества клеймом И речью черни; барин именитый - Увы! - теперь с тобою незнаком, И русских дев сердца тебе закрыты. Теперь тебя красавицы уста Стыдятся, как позора убегая, - Что ж будешь ты, о речь моя родная, Ты, лучшая уст женских красота?" 11 Владимир создал для себя пустыню В своем быту. Он русских убегал, Но родину, как древнюю святыню, Как мать, любил, и за нее страдал И веселился ею. Часто взоры Он обращал на снеговые горы, И свежий ветр вдыхал он с их вершин, Как хладный вздох родных своих долин. 12 Да, посреди полуденной природы Он вспоминал про шум своих дубров, И русских рек раскатистые воды, И мрак и тайну вековых лесов. Он слышал гул их с самой колыбели И помнил, как, свои качая ели, Вся стоном стонет русская земля; Тот вопль был свеж в душе его, как стоны Богатыря в цепях. Средь благовонной Страны олив он вспоминал поля Широкие и пруд позеленелый, Ряд дымных изб, дом барский опустелый, Где рос он, - дом, исполненный затей Тогда, псарей, актеров, трубачей, Всех прихотей российского боярства, Умевшего так славно век конать, Успевшего так дивно сочетать Европы лоск и варварство татарства. 13 Как Колизей, боярское село У нас свою историю имеет. Одна у всех: о доме, где светло Жил дед его, наследник не радеет. Платя хандрой дань веку своему, Он как чужой в родном своем дому; Ища напрасно в общей жизни пищи, Не может он забыться средь псарей; Сокрывшися в отеческом жилище, Ругает свет, скучая без людей. 14 Ах, отчего мы стареемся рано И скоро к жизни холодеем мы! Вдруг никнет дух, черствеют вдруг умы! Едва восход блеснет зарей румяной, Едва дохнет зародыш высших сил, Едва зардеет пламень благородный, Как вдруг, глядишь, завял, умолк, остыл, Заглох и сгиб, печальный и бесплодный... О боже! Влей в жизнь нашу полноту, Пролей в пустой сосуд напиток силы И мыслию проникни пустоту, Сознаньем укрепи наш дух унылый! 15 Пошли еще пророка нам, и мы Уверуем в его живое слово, Пусть просветит он хладные умы, Поведает, кто мы? Зачем громовый Орел наш стал могуч своим крылом? Зачем на нас глядят в недоуменье, Со страхом, все земные поколенья? Что нового мы в жизнь их принесем? Зачем на нас, как на звезду полночи, Устремлены с надеждой теплой очи Печальных наших братиев - славян У снежных Альп, в ущелиях Балкан? 16 Из сей главы, печальной и угрюмой, Из этих черт глубоко-тяжкой думы Поймете вы, как мыслил мой герой В те дни еще, когда в груди младой Есть жизнь и в ней волканом бродит Все, из чего потом в душе выходит Осадок жалкий - черная хандра! . . . . . . . . . . . . . . . . 17 Сей пустотой душевною, жестоким Уделом нашим, мой герой страдал. Он дома, видя всё одно, скучал И увлечен всеобщим был потоком: Наполнить жизнь и душу он хотел, Оставивши отеческий предел, Среди иных людей, в краю далеком. 18 И посетил он новый Вавилон, Вождя народов к жизни вечно новой, Где ум кипит, свободен, вдохновлен, На подвиг доблести всегда готовый. Нашел ли он себе отраду в нем? Он чувствовал, средь общего волненья, Среди торжеств, побед иль пораженья, Он всё чужой на празднике чужом... Вкруг жизнь кипит: витийствуют палаты, Решается давно зачатый спор, - Там каждый в сей божественной, богатой Общественной комедии актер... А он пришлец, он незван и непрошен, На чуждый пир судьбой случайно брошен! 19 То завистью, то скорбию томясь, Жизнь сих племен кипящих, юных вечно, На небеса Италии беспечной Он променял, и думал он не раз: Там, посреди святых ее трофеев, Среди ее руин и мавзолеев, Там, в сумраке старинных галерей, Пред мрамором античного ваянья, Среди святынь ее монастырей, Библиотек ученого молчанья, Доступны всем и пища, и покой, И царство дум с восторгом и мечтой... 20 Он прав: искусств в глубоком созерцанья Найдешь приют для сердца, головы; Но здесь, среди людей?.. Вот праздник шумный; С каким огнем и радостью безумной Толпы бегут... Но наш пришлец - увы! - Уж новости в народном пульчинелле Не находил; его скрипач слепой, Как юных дев, собравшихся толпой, Не призывал к веселой сальтарелле. 21 Пускай себе под небом золотым Поет народ за кубком круговым, Пусть пляшет там смуглянка молодая, Как вдохновенная, перед кружком, То топая звенящим башмачком, То тамбурин гремучий потрясая... Он поглядел на них, а там опять Задумался и снова стал скучать. В любимых думах тяжкие сомненье Теснились в нем. Ища уединенья, 22 Оставил он пирующий народ И на гору направил путь. Идет, И вот пред ним часовня. Вяз зеленый Над ней раскинул листьев темный свод, И теплилась лампада пред мадонной. Две женщины склонились перед ней: Старушка Ave Maria читала, И подле Нина грустная стояла. В ее руках венок был из лилей, И капли слез струились из очей... 23 "У счастия свои есть тоже слезы! - Владимир думал. - Боже, как бы я Желал так плакать! Да! Молись, дитя! Твоей души младенческие грозы Так сладостны... о, проклят будь стократ, Кто у тебя отымет этот клад, - Невежества блаженные остатки И дивный мистицизм молитвы сладкой". 24 О ком, о чем молилася она?.. Не шепчут слов уста полуоткрыты... Я верю, не была заучена Ее молитва в школе езуита: В ней не было определенных слов, Но теплое и смутное слиянье И чувств и мысли, страха и желанья... Пугал ли Нину тайный мрак годов? О друге ль детства кроткие молитвы? Или о том, кто вынес жизни битвы? То тайна сердца девы, и она Владеет этой тайною одна. ГЛАВА ТРЕТЬЯ Владимир не хотел своим явленьем Смутить молитв их таинство; как бес Пред светлым праздником (его сравненьем Я пользуюсь), в аллее он исчез. А там ему навстречу смех и споры, И кинулся ему на шею вдруг Приятель, граф***. Граф Здравствуй, друг! Скажи, где ты? Уж вот неделя скоро