Майков Аполлон Николаевич
Три смерти

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 9.87*9  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Лирическая драма

  
  
  
   А. М. Майков
  
   Три смерти
   Лирическая драма
  
  ----------------------------------------------------------------------------
   А. Н. Майков. Сочинения в двух томах. Том второй.
   М., "Правда", 1984
   OCR Бычков М.Н. mailto:bmn@lib.ru
  ----------------------------------------------------------------------------
  
  
   ПОСВЯЩАЕТСЯ
   НИКОЛАЮ АПОЛЛОНОВИЧУ
   МАЙКОВУ
  
   Поэт Лукан, философ Сенека и эпикуреец Люций приговорены Нероном к казни,
   по поводу Пизонова заговора.
  
   Комната в античном вкусе; посредине стол с яствами; около него Люций,
   эпикуреец, один, как следует, возлежит за обедом. Сенека пишет завещание.
   Лукан в глубокой задумчивости. В углублении сцены группа друзей и учеников
   Сенеки.
  
   Люций
   (омыв после еды руки водою в чаше,
   поданной рабом, говорит)
  
   Мудрец отличен от глупца
   Тем, что он мыслит до конца.
   И вот - я долго наблюдаю
   И нахожу, что смерть разит
   Всего скорее аппетит.
   Я целый час жую, глотаю,
   Но всё без вкуса - и не сыт!..
   Вина попробуем! Быть может.
   Живая Вакхова струя
   Желудок дремлющий встревожит...
   Ну, кто же пьет со мной, друзья?
   Лукан!.. да ты как в лихорадке!
   В Сенеке строгий стоицизм
   Давно разрушил организм!
   И если вы в таком упадке -
   Не мудрено, что в этот час
   Мой здравый разум бесит вас!
  
   Лукан
  
   В час смерти шутки неприличны!
  
   Люций
  
   Но лучше умереть шутя,
   Чем плакать, рваться, как дитя,
   Без пользы!
  
   Лукан
  
   Мнения различны!
   Кто жизнь обжорству посвятил,
   Тот потеряет с ней немного!
  
   Люций
  
   Э, милый! не суди так строго!
   Я, признаюсь, еще б пожил
   И неохотно умираю...
   Но, чтобы с честью этот шаг
   Свершить, - в твоих, мой друг, стихах
   Себе отваги почерпаю.
   "Посланье к смерти" помнишь ты?
   В нем есть высокие черты!
   С скелета смерти снял ты смело
   Земной фантазии цветы...
   Ты помнишь:
   (декламирует)
   "Друзья! нам смерть страшна лишь чем?
   Все кажется, что не совсем,
   Не разом мы умрем,
  
   Что будем видеть мы свой труп,
   Улыбку неподвижных губ,
   Глаза с тупым зрачком;
  
   А мухи стаей по лицу,
   Без уваженья к мертвецу,
   И по лбу поползут;
  
   И с содроганьем от тебя
   Родные, близкие, друзья
   В испуге отойдут..."
  
  
   Лукан
  
   Ужасный образ! Как я мог!..
  
   Люций
  
   Позволь! В конце - благой урок.
   (Читает далее.)
   "Что даже из земли сырой
   За резвой жизнию земной
   Следить твой будет слух;
  
   И между тем как над тобой
   Весна покров расстелет свой
   И запестреет луг -
  
   Червь на тебя уж нападет
   И жадно есть тебе начнет
   И щеки, и бока..."
  
   Лукан
   (перебивая его)
  
   Да перестань!
  
   Люций
   (продолжает)
  
   "И будешь вечно рваться ты
   На свет из душной темноты -
   Да крышка-то крепка!
  
   Но, смертный, знай: твой тщетен страх.
   Ведь на твоих похоронах
   Не будешь зритель ты!
  
   Ведь вместе с дружеской толпой
   Не будешь плакать над собой
   И класть на гроб цветы;
  
   По смерти стал ты вне тревог,
   Ты стал загадкою, как бог,
   И вдруг душа твоя,
  
   Как радость, встретила покой.
   Какого в жизни нет земной, -
   Покой небытия!"
  
   Ведь превосходно! Эпиктетом
   Проникнут живо каждый стих!
   Прошу покорно - верь поэтам!
   Мечты и верованья их
   Подвижней тучек золотых!..
   Вы все на колокол похожи,
   В который может зазвонить
   На площади любой прохожий!
   То смерть зовет, то хочет жить,
   То снова к жизни .равнодушен...
   Задача, право, вас понять!..
  
   Лукан
   (вспыхнув)
  
   Чти ж этим хочешь ты сказать?
   Что ветрен я и малодушен?..
  
   Сенека
   (переставая писать, удерживает Лукана)
  
   Оставьте спор! Прилично ль вам
   Безумным посвящать речам
   Свои последние мгновенья!
   Смерть - шаг великий!
   (К Люцию.)
   Верь, мой друг,
   Есть смысл в Платоновом ученье -
   Что это миг перерожденья.
   Пусть здесь убьет меня недуг, -
   Но, как мерцание Авроры,
   Как лилий чистый фимиам,
   Как лир торжественные хоры.
   Иная жизнь нас встретит - там!
   В душе, за сим земным пределом,
   Проснутся, выглянут на свет
   Иные чувства роем целым,
   Которым органа здесь нет.
   Мы - боги, скованные телом,
   И в этот дивный перелом,
   Когда я покидаю землю,
   Я прежний образ свой приемлю,
   Вступая в небо - божеством!
  
   Люций
  
   Я спорить не хочу, Сенека!
   Но отчего так создан свет.
   Что где хоть два есть человека -
   И два есть взгляда на предмет?
   Твое, как молот, сильно слово -
   Но убеждаюсь я в ином...
   Существования другого
   Не постигаю я умом!
   Взгляни на лавры вековые:
   Их листья, каждый в свой черед.
   Переменяются что год -
   Одни спадут, взойдут другие,
   А лавр всё зелен, вечно свеж,
   И листья будто вечно те ж...
   Вот так и мы - Лукан, Сенека,
   Слуга покорный ваш - умрет...
   Отпадший лист! Но заживет,
   Как прежде, племя человека!
   Иной появится певец,
   Другие будут жить и вздорить,
   Страдать, любить, о том же спорить,
   О чем и мы с тобой, мудрец!..
   Но пусть по смерти жить мы будем!
   (Тебе готов я уступить!)
   А всё себя мы не принудим
   Без сожаленья кончить жить!
   Нам неприятна перемена.
   Вот что мне кто-то говорил:
   На острове каком-то жил
   Философ секты Диогена.
   Он в бедном рубище ходил,
   Спал, где пришлось прилечь к сараю,
   Босой, с клюкой, нужда кругом...
   Каким уж случаем, не знаю,
   Всему вдруг вздумалося краю
   Его избрать своим царем.
   Что ж? Царский пурпур одевая
   И тряпки ветхие скидая,
   О них вздохнул он тяжело
   И пожалел удел убогой,
   Сказав: ведь было же тепло
   Под сей циническою тогой!
   Не то же ль с жизнию земной?
   Достигши вечного предела.
   Жалеешь бросить это тело -
   Покров убогий и худой!
   Ты говоришь, что мы одною
   С богами жизнью заживем?
   Да лучше ль нам? Ну, как порою,
   Смотря, как мы свой век ведем,
   Богини с грозными богами,
   Как волки, щелкают зубами!
   Смотря, как смертный ест и пьет
   И с смертной тешится любезной,
   Они, быть может, бесполезно
   Крепясь, облизывают рот!
   Что мне в их жизни без волнений?
   Мирами, что ли, управлять?
   В них декорации менять,
   И, вместо всяких развлечений,
   Людьми, как шашками, играть,
   И, как актерами плохими,
   Отнюдь не увлекаться ими,
   Ни скучной пьесой!.. Нет! клянусь,
   Я в боги вовсе не гожусь...
  
   Лукан
  
   Нет! не страшат меня загадки
   Того, что будет впереди!
   Жаль бросить славных дел начатки
   И всё, что билося в груди,
   Что было мне всего дороже,
   Чему всю жизнь я посвятил!
   Мне страшно думать - для чего же
   Во мне кипело столько сил?
   Зачем же сила эта крепла,
   Росла, стремилась к торжествам?
   Титан, грозивший небесам,
   Ужели станет горстью пепла?
   Не может быть! Где ж смысл в богах?
   Где высший разум? Провиденье?
   Вдруг человека взять в лесах,
   Возвысить в мире, дать значенье,
   И вдруг - разбить без сожаленья,
   Как форму глиняную, в прах!..
   Ужели с даром песен лира
   Была случайно мне дана?
   Нет, в ней была заключена
   Одна из сил разумных мира!
   Народов мысли - образ дать,
   Их чувству - слово громовое,
   Вселенной душу обнимать
   И говорить за всё живое -
   Вот мой удел! Вот власть моя!
   Когда для правды бесприютной,
   В сердцах людей мелькавшей смутно,
   Скую из слова образ я,
   И тут врагов слепая стая
   Его подхватит, злясь и лая,
   Как псы обглоданную кость, -
   Всё, что отвергнуто толпою,
   Всё веселилося со мною,
   Смотря на жалкую их злость!..
   А злоба мрачных изуверов,
   Ханжей, фигляров, лицемеров,
   С которых маски я сбивал?
   Дитя - их мучил и пугал!
   Столпов отечества заставить
   Я мог капризам льстить моим -
   Тем, что я их стихом одним
   Мог вознести иль обесславить!
   С Нероном спорить я дерзал -
   А кто же спорить мог с Нероном!
   Он ногти грыз, он двигал троном,
   Когда я вслед за ним читал,
   И в зале шепот пробегал...
   Что ж? не был я его сильнее,
   Когда, не властвуя собой,
   Он опрокинул трон ногой
   И вышел - полотна белее?
   Вот жизнь моя! и что ж? ужель
   Вдруг умереть? и это - цель
   Трудов, великих начинаний!..
   Победный лавр, венец желаний!..
   О, боги! Нет! не может быть!
   Нет! жить, я чувствую, я буду!
   Хоть чудом - о, я верю чуду!
   Но должен я и - буду жить!
  
   Входит центурион со свитком в руке.
  
   Люций
   (указывая на центуриона)
  
   Вот и спаситель! Ну! покуда
   Тут нет еще большого чуда.
   (К центуриону.)
   Какие новости?
  
   Центурион
   (подавая ему свиток)
  
   Декрет
   Сената.
  
   Люций
  
   Други! шлет привет
   Сенат к нам! Уваженье к власти!
  
   Лукан
  
   Читай!
  
   Люций
  
   Стой! Кто решит вперед -
   Жизнь или смерть? Заклад идет?
  
   Лукан
  
   Я б разорвал тебя на части
   За эти шутки!
  
   Вырывает свиток и читает декрет, в котором, между прочим, сказано, что
  Цезарь, в неизреченной милости своей, избавляет их от позорной казни, дарует
   им право выбрать род смерти и самим лишить себя жизни; сроку до полуночи.
   Центурион обязан наблюсти за исполнением декрета и о последующем донести.
  
   Люций
  
   Недурен слог. Писать умеют.
  
   Лукан
  
   Злодеи! Изверги!
  
   Люций
  
   Притом
   Приличье тонко разумеют -
   Что одолжаться палачом
   Неблагородно человеку...
   (К центуриону.)
   Но что ты смотришь на Сенеку?
  
   Лукан
  
   Ты тронут! Ты потупил взгляд!
   В твоем лице следы смущенья!
   О, верь мне, то богов внушенье!
   Спаси нам. жизнь! Благословят
   Тебя народы! Пред тобою
   Мудрец с маститой сединою -
   Он чист, как дева, как Сократ!
  
   Центурион
  
   Мой долг...
  
   Лукан
  
   Твой долг! А жить без славы!
   Для дикой прихоти губя
   Людей, отечество, себя,
   Прожить слепцом в грязи кровавой!
   О, если долг в твоей груди
   Не всё убил, то отведи
   Меня в Сенат! Как с поля битвы
   Пред смертью ратнику, сказать
   Дай мне последние молитвы!
   Дай мне пред смертью завещать
   Без лжи, перед лицом вселенной,
   Всё, что привык я неизменной,
   Святою истиной считать!
  
   Центурион, не обращая внимания на Лукана, удаляется в глубину комнаты.
   Лукан продолжает в сильном волнении.
  
   Я им скажу: в них чести нет!
   В них ум какой-то мглой одет!
   Для них отечество и слава -
   Речей напыщенных приправа!
   Величие народа в том,
   Что носит в сердце он своем;
   Убив в нем доблести величье,
   Заставив в играх и пирах
   Забыть добра и зла различье,
   В сердца вселяя только страх,
   От правды казнью ограждаясь
   И пред рабами величаясь,
   Они мечтают навсегда
   Избегнуть кары и суда...
   Я им скажу: готовят сами
   Свой приговор себе они!
   Что, упоенные льстецами
   И мысля в мире жить одни,
   Себе статуи воздвигают,
   Как божества, на площадях...
   Но век их минет: разломают,
   С проклятием растопчут в прах
   Отцов статуи их же дети!
   Детей проклятий ряд столетий
   Не снимет с головы отцов...
  
   Сенека
  
   Лукан! оставь, оставь слепцов!
  
   Люций
  
   Пришла ж охота на циклопов
   На двуутробок и сорок
   Взглянуть пред смертью! Взять урок
   У них дилемм, фигур и тропов!
  
   Лукан
  
   Но как без боя всё отдать!..
   Хотя б к народу мне воззвать!
   Певец у Рима умирает!
   Сенека гибнет! И народ
   Молчит!.. Но нет, народ не знает!
   Народу мил и дорог тот,
   Кто спать в нем мысли не дает!
  
   Люций
  
   Да, мил, как бабочка ночная,
   Покуда крыльев не ожжет,
   Через огонь перелетая...
   Народ твой первый же потом
   И назовет тебя глупцом.
  
   Лукан
   (закрыв лицо руками)
  
   Но Цезарь!.. Мы ведь с ним когда-то
   Росли, играли, как два брата!
   Он вспомнит время детских игр
   И приговор свой остановит...
   В нем сердце есть... Ведь он не тигр...
   Рим часто попусту злословит...
   Что я ему? Мои мечты
   Да песни - все мои заботы!..
  
   Люций
  
   Мой бедный мальчик, с жизнью счеты
   Еще не кончил, видно, ты!
  
   Один из учеников Сенеки входит в комнату. С ним раб. Он говорит шепотом.
  
   Ученик
  
   Друзья, чур тише, - я с надеждой!
  
   Лукан
  
   Прощенье?..
  
   Ученик
  
   В доме выход есть;
   Со мной две женские одежды.
   Пробраться к Тибру, в лодку сесть -
   И в Остию! Беги с Луканом,
   А я останусь здесь с рабом.
   Лукан с ним сходен видом, станом,
   Я сед, гляжу уж стариком...
   Бегите! Время есть до срока.
   И вы уж будете далеко,
   Как нас найдут здесь поутру.
  
   Лукан
  
   Я говорил, что не умру!
  
   Сенека
  
   Беги, Лукан! Мне с сединою
   Нейдет уж бегать от врагов.
  
   Люций
  
   А жаль! я б посмотрел, каков
   Ты в юбке!...
  
   Ученик
  
   Гибель пред тобою!
   Смерть в каждом доме! Целый Рим -
   Что цирк. Людей травят зверями.
   Постум убит рабом своим;
   Пизон вскрыл жилы. Под досками
   Раздавлен Кай. Чего ж вам ждать?
  
   Сенека
  
   Мой друг, не дважды умирать!
   Раз - это праздник!
  
   Ученик
  
   Но с тобою
   Погибнет всё! Ты много нам
   Не досказал!
  
   Сенека
  
   Найдешь и сам
   Всё, что осталося за мною, -
   Лишь мысли, истину любя.
  
   Лукан
  
   Учитель! я молю тебя!
  
   Ученик
  
   Ведь ты последняя лампада
   Во мраке лжи!
  
   Сенека
  
   Оставь меня.
   Ни просьб, ни лести мне не надо.
   Верь, каждый шаг свой - знаю я!
  
   Ученик
  
   Я это знал... я знал тебя!
   О, горе! Что же будет с нами!..
   Жить в мраке, плача и скорбя,
   Что свет мелькнул перед глазами -
   И скрылся!.. Ты душой высок!
   Ты недоступен нам, Сенека!
   Ах, правда, в сердце человека
   Есть нечто высшее, есть бог!..
   Сейчас я видел - и смущеньем
   Я поражен как мальчик был...
   Я через форум проходил.
   С каким-то диким изумленьем
   Народ носилки окружил.
   В носилках труп Эпихариды...
   (Под видом праздников Киприды
   Пизон друзей сбирал к ней в дом.)
   Вчера она, под колесом,
   В жестоких муках, не винилась
   И никого не предала!..
   Трещали кости, кровь текла...
   В носилках петлю изловчилась
   Связать платком - и удавилась.
   Воскликнул сам центурион:
   "В рабынь вселился дух Катонов!"
   А Рим? Сенат? Весь обращен
   Иль в палачей, или в шпионов!
  
   Лукан
  
   Эпихарида!
  
   Ученик
  
   Да, она
   Душа безумных сатурналий!
  
   Лукан
  
   И ты хотел, чтоб мы бежали!
  
   Люций
  
   Бывают, точно, времена
   Совсем особенного свойства.
   Себя не трудно умертвить,
   Но, жизнь поняв, остаться жить -
   Клянусь, немалое геройство!
  
   Лукан
  
   И смерть в руках ее была
   Для целой половины Рима -
   И никого не предала!
   А жить бы в золоте могла!
   На площадях боготворима
   В меди б и в мраморе была,
   Как мать отечества!.. О, боги!
   Сенека! и взглянуть стыжусь
   На образ твой, как совесть, строгий!
   Да разве мог я жить как трус?
   Нет, нет! Клянусь, меня не станут
   Геройством женщин упрекать!
   Последних римлян в нас помянут!
   Ну, Рим! тебе волчица - мать
   Была! Я верю... В сказке древней
   Есть правда... Ликтор! я готов...
   Я здесь чужой в гнилой харчевне
   Убийц наемных и воров!
   Смерть тяжела лишь для рабов!
   Нам - в ней триумф.
   (Обнимает Сенеку и друзей и говорит, подняв глаза к небу.)
   О боги! боги!
   Вы обнажили предо мной
   Виденья древности седой
   И олимпийские чертоги,
   Затем чтоб стих могучий мой
   Их смертным был провозвещатель!..
   Теперь стою я, как ваятель
   В своей великой мастерской.
   Передо мной - как исполины -
   Недовершенные мечты!
   Как мрамор, ждут они единой
   Для жизни творческой черты...
   Простите ж, пышные мечтанья!
   Осуществить я вас не мог!..
   О, умираю я, как бог
   Средь начатого мирозданья!
  
   Лукан, обняв Сенеку и Люция, уходит, сопровождаемый ликторами.
  
   Сенека
   (хочет за ним следовать, но останавливается на движение бросившихся к нему
   учеников и, проведя рукою по челу, говорит тихо и торжественно)
  
   Одну имел я в жизни цель,
   И к ней я шел тропой тяжелой.
   Вся жизнь моя была досель
   Нравоучительною школой;
   И смерть есть новый в ней урок,
   Есть буква новая, средь вечной
   И дивной азбуки, залог
   Науки высшей, бесконечной!
   Творец мне разум строгий дал.
   Чтоб я вселенную изведал
   И, что в себе и в ней познал,
   В науку б поздним внукам предал;
   Послал он ввстречу злобу мне.
   Разврат чудовищный и гнусный,
   Чтоб я, как дуб на вышине,
   Средь бурь, окреп в борьбе искусной,
   Чтоб в массе подвигов и дел
   Я образ свой напечатлел...
   Я всё свершил. Мой образ вылит.
   Еще резца последний взмах -
   И гордо встанет он в веках.
   Резец не дрогнет. Не осилит
   Мне руку страх. Здесь путь свершен, -
   Но дух мой, жизнию земною
   Усовершен и умудрен,
   Вступает в вечность... Предо мною
   Открыта дверь - и вижу я
   Зарю иного бытия...
  
   Друзья с воплями обнимают колена философа. Смотря на них, он продолжает.
  
   Жизнь хороша, когда мы в мире
   Необходимое звено,
   Со всем живущим заодно,
   Когда не лишний я на пире,
   Когда, идя с народом в храм,
   Я с ним молюсь одним богам...
   Когда ж толпа, с тобою розно,
   Себе воздвигнув божество,
   Следит с какой-то злобой грозной
   Движенья сердца твоего,
   Когда указывает пальцем,
   Тебя завидев далеко, -
   О, жить отверженным скитальцем,
   Друзья, поверьте, нелегко:
   Остатки лучших поколений,
   С их древней доблестью в груди,
   Проходим мертвые, как тени,
   Мы как шуты на площади!
   И незаметно ветер крепкий
   Потопит нас среди зыбей,
   Как обессмысленные щепки
   Победоносных кораблей...
  
   Наш век прошел. Пора нам, братья!
   Иные люди в мир пришли,
   Иные чувства и понятья
   Они с собою принесли...
   Быть может, веруя упорно
   В преданья юности своей,
   Мы леденим, как вихрь тлетворный,
   Жизнь обновленную людей.
   Быть может... истина не с нами!
   Наш ум ее уже неймёт,
   И ослабевшими очами
   Глядит назад, а не вперед,
   И света истины не видит,
   И вопиет: "Спасенья нет!"
   И, может быть, иной прийдет
   И скажет людям: "Вот где свет!"
   Нет! нам пора!.. Открой мне жилы!..
   О, величайшее из благ -
   Смерть! ты теперь в моих руках!..
   Сократ! учитель мой! друг милый!
   К тебе иду!..
   (Уходит, сопровождаемый учениками.)
  
   Люций
  
   Ты кончил хорошо, Сенека!
   И славно выдержал!.. Ну, вот -
   Героем меньше!.. Злость берет.
   Как поглядишь на человека!
   Что ж из того, что умер ты?
   Что духом до конца не падал?
   Для болтовни, для клеветы
   Ты Риму разговоров задал
   Дня на два! Вот и подвиг твой!
   (Смотрит в окно на небо и дальние горы.)
   Как там спокойно! Горы ясны...
   Вот так и боги безучастно
   С небес глядят на род людской!
   Да что и видеть?..
   (Оглядывается в комнату.)
   Здесь ужасно
   И жить, не только умирать!
   А жить осталося не много...
   Что ж пользы Немезиде строгой
   Час лишний даром отдавать?
   Для дел великих отдых нужен,
   Веселый дух и - добрый ужин...
   По смерти слава - нам не в прок!
   И что за счастье, что когда-то
   Укажет ритор бородатый
   В тебе для школьников урок!..
   До тайн грядущих - нет мне дела!
   И здесь ли кончу я свой век
   Иль будет жить душа без тела -
   Всё буду я не человек!..
   Ну, а теперь, пока я в силе,
   С почетом отпустить могу
   Я тело - старого слугу...
   Эй, раб!
  
   Входит раб.
  
   Люций
  
   В моей приморской вилле
   Мне лучший ужин снаряди,
   В амфитеатре, под горами.
   Мне ложе убери цветами;
   Балет вакханок приведи,
   Хор фавнов... лиры и тимпаны...
   Да хор не так, как в прошлый раз:
   Пискун какой-то - первый бас!..
   В саду открой везде фонтаны;
   Вот ключ: там в дальней кладовой
   Есть кубки с греческой резьбой, -
   Достань. Да разошли проворно
   Рабов созвать друзей... Пускай,
   Кто жив, тот и придет. Ступай
   К Марцеллу сам. Проси покорно,
   Хранится у него давно
   Горацианское вино.
   Скажи, что господин твой молит
   Не отказать ему ни в чем,
   Что нынче - умирать изволит!
   Ну, всё... ты верным был рабом
   И не забыт в моей духовной.
  
   Раб упадает к его ногам.
  
   Да не торгуйся, не скупись -
   Чтоб ужин вышел баснословный!..
   Да! главное забыл... Стучись
   В палаты Пирры беззаботной!
   Снеси цветов корзины ей,
   И пусть, смеяся безотчетно,
   Она ко мне, весны светлей,
   На ужин явится скорей.
  
   Раб уходит.
  
   И на коленях девы милой
   Я с напряженной жизни силой
   В последний раз упьюсь душой
   Дыханьем трав и морем спящим,
   И солнцем, в волны заходящим,
   И Пирры ясной красотой!..
   Когда ж пресыщусь до избытка,
   Она смертельного напитка,
   Умильно улыбаясь, мне,
   Сама не зная, даст в вине,
   И я умру шутя, чуть слышно,
   Как истый мудрый сибарит,
   Который, трапезою пышной
   Насытив тонкий аппетит,
   Средь ароматов мирно спит.
  
   <1851>
  
  
   ПРИМЕЧАНИЯ
  
   Три смерти. Впервые - "Библиотека для чтения", 1857, No 10, с. 195, с
  подзаг. "Лирическая сцена из древнего мира", без посвящ., с обширными
  авторскими примечаниями, более не переиздававшимися, и цензурной купюрой ст.
  284-292, замененных двумя строками точек. Окончательный текст впервые -
  Полн. собр. соч. А. Н. Майкова, СПб., 1893, т. 3, с. 3.
   Лирическая драма "Три смерти" представляет собой часть обширного
  творческого замысла Майкова, связанного с постоянным интересом поэта к
  истории античности и раннего христианства. Замысел возник в конце 1830-х
  годов. Первой попыткой его воплощения явились "римские сцены времен пятого
  века христианства" "Олинф и Эсфирь" (1841), напечатанные в "Стихотворениях
  Аполлона Майкова", СПб., 1842. В предисловии к публикации автор писал, что
  эти сцены "суть опыт изобразить противоположность" двух начал, которые
  явились в Римской империи периода упадка и "не могли остаться в мире:
  чувственность и духовность, жизнь внешняя и внутренняя, явились во вражде, в
  противодействии, в борьбе на жизнь и смерть". Первый опыт не удался поэту,
  "римские сцены" при его жизни никогда не перепечатывались полностью.
  Значительную роль в дальнейшем формировании драматического цикла сыграл,
  по-видимому, отзыв Белинского, в котором не только были отмечены серьезные
  недостатки "Олинфа и Эсфири", но и определены возможности развития
  интересовавшей Майкова темы, им не реализованные (В. Г. Белинский. Поли,
  собр. соч. в 13 тт., М., 1953-1959, изд. АН СССР, т. VI, с. 2223). Мысли
  Белинского об истории Рима, обращенные скорее в современность, чем в
  прошлое, оказались созвучными размышлениям и настроениям поэта и в какой-то
  мере способствовали созданию лирической драмы "Три смерти".
   Работе Майкова над драматическим циклом предшествовало и сопутствовало
  серьезное изучение важнейших источников и исторических сочинений,
  относящихся к интересовавшей его эпохе. В биографических заметках второй
  половины 1850-х годов он писал: "Изучение философских систем породило "Три
  смерти", пьесу, которая писалась долю, или, лучше сказать, за которую я
  принимался несколько раз, обделывая то одно, то другое лицо, смотря по тому,
  находился ли я под влиянием стоицизма или эпикуреизма" (Ежегодник, 1975, с.
  80). С другой стороны, замечал автор в письме к С. С. Дудышкину от 19 мая
  1858 г., "...я не мог этих философов заставить остаться отвлеченными идеями,
  - в каждом из них сказывается человек, несмотря на то, что у каждого в
  голове теория; Лукан - малодушный мальчик, который, по восприимчивой натуре,
  в минуту может быть героем; Сенека все-таки вышел стариком и падает перед
  сомнением в своем призвании; Люций тоже иногда выходит из себя" (Ежегодник,
  1975, с. 108). В набросках предисловия к "Трем смертям" поэт дает
  истолкование того периода истории, к которому относится его произведение, и
  характеризует главных действующих лиц драматического действия: "Всякому
  ясно, что эта пьеса представляет три взгляда на жизнь людей древнего мира, в
  эту эпоху уже быстро катившегося к своему падению <...> Сам этот эпикуреец
  более по имени эпикуреец, или представитель эпикурейцев последних времен
  Рима, когда они далеко ушли от учения своего основателя <...> Они в эти
  времена скорее были скептики в своих метафизических понятиях, и из доктрин
  учителя сохранили только любовь к наслаждениям земными благами <...> Сенека
  представляет противуположную сторону - твердое убеждение в своей философии -
  и страдание оттого, что она отвергнута миром, и оттого, что он чувствует
  бессилие человека спасти мир без непосредственной помощи божества. Лукан -
  молодой человек, избалованный счастьем, увлекающийся минутой. Спасти жизнь -
  его главная цель. Оттого такая непоследовательность в его мыслях: то он
  стращает возмутить Рим, то рвется у ног Нерона испросить прощение. Геройский
  конец женщины вдохновляет его - и он умер героем. В изложенных мною общих
  чертах я строго старался соблюсти историческую верность. Характер эпохи,
  картина общества, характер каждого лица - вот черты, от которых уклониться
  было бы грех. Что же до фактической верности - то перед нею я сильно
  погрешил: впрочем, кто хочет знать историю, тот обратится к Тациту, а не к
  моей пьесе, которая не более как поэтическое воспроизведение в картине духа
  эпохи". Как видно из незаконченных примеч. Майкова к драме, он собирался
  специально оговорить наиболее существенные отступления от исторических
  фактов, как, например, сцена смерти Сенеки, В "Трех смертях" можно отметить
  и ряд других эпизодов, восходящих к сочинениям историков, но переданных с
  некоторыми изменениями. Таков, например, рассказ Лукана о поэтическом
  состязании с Нероном или Ученика - об Эпихариде. Драма была закончена,
  по-видимому, в конце 1851 г. Ее первоначальная редакция под загл. "Выбор
  смерти", значительно более острая с политической точки зрения, чем
  окончательная, по цензурным условиям не могла быть ни поставлена, ни
  напечатана, распространялась в списках и воспринималась как протест против
  тирании, как выступление в защиту свободы личности и свободы слова. "Майков
  написал превосходное стихотворение "Выбор смерти"... - писал П. А. Плетнев
  Я. К. Гроту 29 сентября 1851 г. - Это что-то небывалое в новейшей поэзии
  нашей" (Переписка Я. К. Грота с П. А. Плетневым, т. 3, Пб., 1896, с. 559).
  "Оба новые стихотворения свои, - продолжал он 31 октября того же года, -
  Майков читал у меня сам: одно "Выбор смерти", а другое "Савонарола" <...>
  Только теперь и думать нельзя о напечатании: цензура покамест похожа на
  удава, который инстинктивно бросается душить все, что дышит" (Там же, с.
  560). 19 ноября того же года Плетнев писал М. П. Погодину: "О печатании
  новых стихотворений Майкова при нынешней цензуре нечего и думать, хотя в них
  ничего нет, кроме высокой и прекрасной исторической истины" (ГБЛ). "Весело
  думать - и почти не верится, - писал Г. П. Данилевский Погодину 26 декабря
  1851 г., - что в наше время еще являются такие произведения, как "Свои люди
  - сочтемся!" и "Выбор смерти"!" (Жизнь и труды М. П. Погодина, кн. XI, СПб.,
  1897, с. 414). В декабре 1854 г. драма была разыграна в доме архитектора А.
  Штакеншнейдера, причем Сенеку играл автор, Лукана - поэт В. Г. Бенедиктов,
  Люция - домашний учитель рисования Н. О. Осипов (Е. А. Штакеншнейдер.
  Дневник и записки, М. -Л., 1934, с. 44). Современники и в дальнейшем высоко
  оценивали "Три смерти". "С новым удовольствием прочел я лучшее поэтическое
  произведение нашего времени в октябрьской Библиотеке <для чтения>, - писал
  Майкову 27 ноября 1857 г. известный публицист П. Л. Лавров, - и с
  нетерпением ожидаю появления полного собрания стихотворений не только
  первого, но и единственного нашего объективного поэта" ("Литературный
  архив", т. 2, М. -Л., 1940, с, 285). В "Трех смертях" "мы не можем не
  признать венца всей майковской деятельности..." - утверждал в 1859 г. критик
  А. В. Дружинин (А. В. Дружинин. Собр. соч. в 8 тт., Пб., 1865-1867, т. 7, с.
  513). В 1861 г. Д. И. Писарев назвал "Три смерти" в числе лучших
  произведений Майкова (Д. И. Писарев. Собр. соч. в 4 тт., М. -Л., 1955-1956,
  т. 1, с. 196). М. Горький рекомендовал включить драму "Три смерти" в один из
  сборников русской поэзии, выпускавшихся издательством 3, И. Гржебина.
   Николай Аполлонович Майков (1796-1873) - отец поэта. "Посланье к
  смерти" - оригинальное стих. Майкова. В черновых тетрадях поэта сохранился
  его набросок (др. ред., с датой: 1851. Ноябрь). Как волки, щелкают зубами! -
  К этому стих, в "Библиотеке для чтения" примеч. автора: "Здесь Люций
  пародирует насмешки Лукиана над языческими богами - черта, показывающая
  лучше всего падение веры в древнюю мифологию в римском мире". Ну, Рим! тебе
  волчица - мать и т. д. - По преданию, Рим был основан братьями-близнецами
  Ромулом и Ремом, которых нашла в лесу и выкормила своим молоком волчица.
  Иные люди в мир пришли. - Эту мысль Майков комментировал следующим образом:
  "Имелося в виду предание о знакомстве Сенеки с апостолом Павлом" (см. Ф. Д.
  Батюшков. "Два мира". Трагедия А. Н. Майкова - В его кн.: Критические очерки
  и заметки, т. 1, СПб., <1900>, с. 65). Речь идет о легенде,
  распространявшейся в средние века католической церковью, которая высоко
  ставила учение Сенеки. Горацианское вино - фалернское, воспетое в одах
  Горация.

Оценка: 9.87*9  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru