Лухманова Надежда Александровна
Девочки

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 7.39*28  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Воспоминания из институтской жизни.
    Другое название "Двадцать лет назад". Рассказы институтки.


Надежда Лухманова

Девочки

Воспоминания из институтской. жизни

I

"Чертов переулок". -- Бал. -- Наказание. -- Закат солнца. -- Прощанье. --
Прием родных

   Их было трое: Корова, Килька и Метла. Это были сестры, девицы благородного немецкого происхождения, и все три занимали должности в N-ском институте. Корова была инспектриса, Килька -- классная дама, Метла -- музыкальная. Жили они во втором этаже, в "Чертовом переулке", то есть узеньком коридорчике, который представлял собой как бы рукав большого коридора, проходившего между классами.
   Корова была маленького роста, с выдающимися лопатками и вечно опущенной головой, как бы готовой боднуть; ворчливая и злая Килька действительно на­поминала своей точно вымоченной и сплюснутой го­ловой эту многострадальную рыбу; была придирчива, мелочна и изводила нотациями. Метла, худая, длинная, с головой, покрытой бесчисленными рыжими кудерками, издали легко могла сойти за новую швабру, но была добра, сентиментальна и хронически обижена. В том же коридоре жил еще Хорек, безобидная "ру­кодельная дама", с собственным сильным и скверным запахом.
   Воспитанницы всех трех старших классов, выходив­ших в большой коридор, не заходили в "Чертов пере­улок" без нужды, только если кому-нибудь надо было плюнуть или выбросить какой-нибудь сор. В минуты рекреации, когда шумные волны бежали из каждого класса и сливались в коридоре в один общий бурный поток, обитательницы переулочка, казалось, сторожили за своими дверями, и не успевала воспитанница сделать туда шаг, как чья-нибудь дверь открывалась и, как из чудо-коробочки, выскакивала обитательница.
   -- Вы куда? -- спрашивала она строго на немецком или французском языке. Застигнутая врасплох воспи­танница "обмакивалась", то есть быстро приседала, и отвечала невинно:
   -- Никуда, я видела, что ваша дверь отворяется, думала -- вы зовете...
   -- Дерзкая! -- шипела дама, захлопывая дверь, а девочка, быстро опустив руку в карман, бросала в воздух горсть мелких, тщательно нарванных бумажек, и те летели, как белые мухи, усеивая собой чистый пол коридорчика.
   Только в восемь часов вечера, когда воспитанниц уводили ужинать и затем в верхний этаж спать, в большом коридоре наступала полная тишина. В "Чер­товом переулке" открывались двери, и обитательницы его выходили на свободу, гуляли по коридору, изре­занному полосами лунного света, заходили в классы, шарили у "подозрительных" в пюпитрах. Найдя что-ни­будь запретное, долго шептались, качая головами, хи­хикали и скорей уносили добычу к себе, чтобы завтра сообщить о ней дежурной классной даме или даже Maman, смотря по важности открытия.
   Иногда Корова и Килька делали ночную облаву на учениц. Поход почти всегда оканчивался удачей. Неприятеля захватывали на биваке с запретной книж­кой или за роскошным пиром из сырой репы, огурцов и пеклеванников (ржаной хлеб из мелко просеянной муки тонкого помола) с патокой (любимое лакомство де­виц). Двух-трех, не успевших улизнуть по кроватям, захватывали в плен с поличным, то есть со всем оставшимся имуществом, уводили в средний этаж и расставляли в "Чертовом переулке" по углам на пол­часа или на час.
   Словом, между большим коридором и его рукавом ненависть была горячая, и велась ожесточенная, еже­часная борьба...
   Утро. В коридоре тишина. Изредка сквозь закрытые двери классов доносятся неясные звуки голосов учи­телей или не в меру звонкий ответ. Во втором классе идет урок рисования. Чахоточный красивый учитель, с большими блестящими глазами и потными руками, подсаживается то к той, то к другой парте, при этом девочки встают, и "подделывает" рисунок, потому что вообще рисование проходит небрежно и, кроме двух-трех талантливых учениц, остальные не делают ничего.
   С первой скамейки, там, где виднелась черная как уголь головка Наташи Вихоревой, Чернушки, по классу пошла циркулировать маленькая записочка. По­лучавшие расписывались на ней тонко, как мушиной лапкой, и, сложив крошечным шариком, перекидывали дальше.
   Записочка щелкнула в нос Бульдожку, толстую, тупоморденькую Катю Прохорову; сердитая девочка заворчала, а две-три подруги фыркнули и уткнулись носами в рисунок. От Кати записка упала на парту Баярда -- Нади Франк, рыжеволосой, живой, подчас неудержимо дерзкой и смелой девочки; та, расписав­шись, перекинула ее Пышке, добродушной Маше Ко­ролевой.
   Килька, дежурившая в классе, сидела смирно на своем стуле и вязала чулок, но глаза ее, как у кошки, искоса следили за бумажным шариком. Когда записочка долетела до Пышки, сидевшей у края класса, почти рядом с ее стулом, она вдруг схватила девочку за руку со словами: "Geben Sie ab" (Отдайте), но Пышка быстро пере­катила шарик из одной руки в другую и затем сунула его себе в рот.
   -- Отдайте, -- зашипела Килька. -- Geben Sie gleich ab! (Сейчас же отдайте! ) -- Но Маша усердно жевала бумажку, и когда выплюнула ее на пол, то это была плотная маленькая клецка, которую она еще придавила ногой.
   -- Gut (Хорошо), -- только злобно и сказала Килька и нервно застучала спицами.
   Бумажка, обежавшая весь класс, возвещала, что сегодня вечером, после ухода Кильки из дортуара, Чернушка задает бал с приличным угощением и приглашает господ кавалеров, дам, лакеев и музыкантов быть на своих местах. Приятная весть и без дальнейшего путешествия бумажки стала теперь известна всем...
   День прошел по обыкновению, со всеми перипетиями институтской жизни, и наконец настал час, когда все девочки уже лежали в кроватях.
   Дортуар второго класса, в котором был назначен сегодняшний бал, был теперь как раз в привилегиро­ванном положении. Килька из-за своих сестер оби­тала внизу, в "Чертовом переулке", а францужен­ка, m-lle Нот, болезненная миниатюрная старушка, захворала, дверь ее комнаты была заперта; заменяв­шая ее дама спала в другом дортуаре, и таким образом девочки на ночь оставались совсем без надзора.
   Килька обошла еще раз кругом дортуара и по­смотрела подозрительно на тридцать головок, заснув­ших как-то необыкновенно быстро и покорно. Трид­цать кроватей, поставленных в два ряда изголовьями одна к другой, чередовались ночными шкапиками. В ногах у каждой стоял табурет, и на нем лежали аккуратно сложенные принадлежности дневного ту­алета. Высокая ночная лампа под темным зеленым колпаком тускло освещала тридцать серых байковых одеял с голубыми полосами. Все девочки, как куклы, -лежали на правом боку, в ночных кофтах, с руками поверх одеяла, и еще раз показались удивленной Кильке спящими.
   -- Gute Nacht (Доброй ночи), -- проговорила она и вышла. Пройдя большую умывальную комнату, где горничная стлала себе постель в нижнем раздвижном ящике комода, она остановилась и минуты две слушала. Полная тишина!
   Тогда она наконец вышла в коридор и спустилась к себе во второй этаж.
   Через четверть часа все девочки, кроме самых вялых, сонливых или "безнадежных парфешек", были на ногах. Три музыканта сидели на шкапиках и, обернув тонкой бумагой гребенки, настраивали свои инструменты. Кавалеры, запрятав панталоны в высокие чулки, прихватив их подвязками поверх колен, за­стегнули на груди кофточки, отогнули назад их пе­редние полы, отчего сзади получилось подобие фрака, и углем нарисовали себе на верхней губе черные усики. Дамы сняли кофты и остались в рубашках декольтэ и manche-courte (короткий рукав) и коротеньких нижних юбоч­ках. Лакеи, в обязанности которых входило разносить угощение, в отличие от кавалеров были без усов, в сюртуках, то есть в кофточках навыпуск. Кое-где на шкапиках появились свои свечи, с лампы был снят абажур. Бал начался. Вокруг кроватей летали пары. Дамы томно склоняли головки на плечо кавалерам, овевая их растрепавшимися длинными волосами. Му­зыканты надрывались, играя любимый "Вальс шаха персидского". Лакеи уже разносили вторую переме­ну -- свежие огурцы с сахаром. Дирижер, Надя Франк, вел танцы:
   -- Rond des dames! Cavaliers solo! En avant! (Дамы в круг! Кавалеры ведут! Вперед!) Стой, стой, Бульдожка, ты опять танцуешь с лакеем...
   В это время дверь из умывальной приотворилась, загораживавшая ее пирамида из табуретов, надетых верхом один на другой, рухнула. Кавалеры, дамы, музыканты, лакеи разлетелись кубарем по своим кро­ватям; не только свечи, но и лампа потухла. Коро­ва и Килька, отодвинув табуреты, вошли в дортуар, погруженный во мрак. Горничная, задаренная девоч­ками, только через пять минут могла отыскать спички, и когда лампа была зажжена -- на тридцати кроватях лежало тридцать девочек, все на правом боку, с руками поверх серого одеяла с голубой каймой. Только, о ужас! несколько девочек были без кофт, с распу­щенными волосами, тогда как строго-настрого было приказано заплетать их на ночь в одну косу. У других на верхней губе еще виднелись черные тонкие усики, на шкапиках всюду лежали остатки запрещенного пир­шества...
   Килька, с перекошенным от злости лицом, дотраги­валась своими сухими пальцами до ног виноватых и говорила только: "Du, du, du und du, steht auf!"(Ты, ты, ты и ты, встать!) И, как после арии Роберта: "Восстаньте из гробов!", с кроватей поднялись шесть девочек в белом, которые начали сконфуженно приводить в порядок свои шутов­ские наряды, вытирать полотенцем лица и кутаться в зеленые байковые платки (платье при ночных экскур­сиях не надевалось), затем покорно двинулись в путь за классной дамой.
   -- Und morgen werde ich alles Maman erzДhlen! (И утром я все расскажу Maman!) -- громовым голосом добавила Корова.
   Это была действительная угроза. Maman доклады­валось только о больших преступлениях, и кара за них полагалась серьезная, например "без родных", то есть без допуска на свидание с родственниками в ближайшее воскресенье.
   Девочки стихли, непойманные привели себя в долж­ный порядок, убрали все и улеглись. Вскоре дортуар погрузился в настоящий, глубокий сон. Провинившиеся были расставлены почетным караулом по углам и у дверей обитательниц "Чертова переулка". Баярд попала на часы к дверям Метлы. За спиною девочки был кувшин с большим букетом цветов. Надя вдруг с необыкновенной злостью выхватила цветы из воды, своими тонкими нервными пальцами развязала шнурок, стягивавший толстую связку корней, затем смяла, ском­кала все головки цветов, туго перетянула их шнурком и сунула в воду. Освобожденные же корни безобразной щетиной топорщились сверху.
   -- Метле нужна метла, а не цветы! -- заявила Баярд под одобрительный смех из всех углов.
   Дверь комнаты музыкальной дамы тихонько отвори­лась, и на пороге показалась Метла. Она подошла к окну, протянула руку к цветам и быстро отдернула ее, видя взъерошенное чудовище, затем, поняв злую шутку стоявшей рядом девушки, она повернулась к ней. Выцветшие, но добрые глаза старой девы встретились в упор со злым взглядом серых глаз Баярда.
   -- Вы поступили очень скверно, -- сказала она по-немецки, -- эти цветы мне прислала старуха-мать из своего сада. Она слепа, но каждый цветок она сорвала своими слабыми старческими руками и сама связала их в букет.
   Слезы закапали из глаз музыкальной дамы, и она бережно, как больного, унесла к себе в комнату изуродованные цветы.
   -- Воображаю себе маменьку этих трех граций! -- начала в своем углу Бульдожка.
   -- Молчи, дура! -- вдруг крикнула ей Надя Франк.
   -- Mesdames, mesdames!(Сударыни, сударыни!) -- захохотала Чернуш­ка. -- Не ссорьтесь, Bayard, ne montez pas sur vos grands chevaux!(Баярд, не заноситесь!)
   Но Надя Франк вдруг двинулась из своего угла и смело открыла дверь в комнату музыкальной дамы. Она вошла в крошечную прихожую и через открытую дверь увидела в комнате стол, на нем лампу с большим самодельным абажуром из сухих цветов, затем большой поднос, на котором лежал пестрый букет, и бледные руки Метлы, старавшейся спасти менее пострадавшие цветы. При входе Нади она подняла голову и поглядела на нее с недоумением и почти со страхом.
   Девочка сделала еще несколько шагов и вдруг, подняв голову, с тем ясным и честным взглядом, за который ее и прозвали Баярдом, заговорила:
   -- Mademoiselle Билле, Вильгельмина Федоровна, простите меня...
   Руки, державшие цветы, затряслись, бедная музы­кальная дама, так несправедливо, так беспричинно травимая всем этим молодым поколением, слышала в первый раз искренний, мягкий голос, называвший ее по имени. Она подошла к девушке и обняла ее. Рыжая головка припала к ее впалой груди, и горячие губы девушки прижались к ее желтой сморщенной щеке. Затем Надя круто повернулась, выбежала в коридор и спокойно встала в свой угол.
   Девочки не успели прийти в себя от ее выходки, как открылась вторая дверь и появилась Килька.
   -- Ну, большой благовоспитанный девушка, который через год будет in старший класс, может теперь идти наверх и спайть, а завтра Maman будет знайт, что ви вели себя как глюпый маленький мальшик...
   Классная дама всегда по ночам, по выражению Чернушки, "переходила в христианскую веру", то есть говорила почему-то, на потеху девочек, по-русски.
   Девочки сделали торопливый книксен и, пробормотав какое-то извинение, побежали наверх, молча разделись и легли спать.
   На другой день, в первую же рекреацию, когда классная дама ушла в свою комнату выпить чашку кофе, девочки вернулись в свой второй класс и заперли двери.
   Тридцать голосов гудели, как рой раздраженных пчел. Всем был смутно известен поступок Баярда, и класс хотел знать окончательно: зачем девушка хо­дила к музыкальной даме, "оборвать" ее или изви­ниться?
   Бульдожка, получившая вчера "дуру", лезла из себя и находила последнее "подлой изменой", "подлизываньем".
   -- Если извинилась, -- кричала она, -- то класс должен наказать ее -- перестать с ней говорить!
   Надя Франк вдруг отделилась от толпы и взбежала на кафедру. Рыжеватые волосы ее, попав в луч солнца,
   горели червонным золотом, лицо с тонкими чертами было бледно, серые глаза, с расширенными зрачками, глядели сухо и злобно.
   -- Вы хотите знать, в чем дело? Извольте: я просила прощенья у Вильгельмины Федоровны, да, затем и ходила, вот что!
   -- Вильгельмина Федоровна! Это еще что за новос­ти?! Скажите, какие телячьи нежности! Ах дрянь этакая Франк, да как она смеет? Рыжая, хитрая! Франк вечно из себя разыгрывает рыцаря!
   Девочки окружили кафедру и кричали все разом. Просить прощения было делом унизительным, более того -- чудовищным, и злило всех, как измена тради­циям. А Франк стояла на кафедре и повторяла:
   -- Да, да, просила прощения, и она меня простила, пусть теперь сунется кто-нибудь ее травить. Вы знаете, что это за цветы и кто их собирал! Она при вас сказала: ее старая слепая мать. Вы только пойми­те, слепая, рвала цветы и прислала их своей доче­ри. Вчера ты фыркнула, Бульдожка, на это, ну а вот теперь, здесь, днем, перед всем классом фырк­ни-ка еще раз! Ага, не можешь? Свою маму вспом­нила? Вот так-то и я, как подумала, что у нее мама добрая, да слепая, да как увидела, как она бережно цветы расправляет, вот так у меня сердце и повернулось. И чего мы ее травим-то? Что она нам сделала?
   Девочки молчали.
   -- Она мне раз дала пастилу, -- объявила Буль­дожка.
   -- А за меня раз просила прощенья у Кильки, которой я нагрубила, -- проговорила Пышка.
   -- Да, она не злая, -- пробормотала Назарова.
   -- Все равно! Все равно! -- крикнул кто-то из задних рядов. -- Она живет в "Чертовом переулке",
   значит, нам враг, и ты не смела просить прощенья, если она нас обидела!
   -- Ну, в этом мне никто не указ! -- Франк соско­чила с кафедры. -- А ты, Вихорева, не должна была бы этого кричать, помнишь, ты солдата за пеклеван­ником и за патокой посылала. Он нес да мне и передал, а меня Корова поймала, я стоя за отдель­ным столом обедала. Что, хорошо было? А ведь я тебя тогда не выдала! Что же ты теперь на меня накиды­ваешься?
   -- По-моему, Надя права! -- сказала молчавшая до сих пор Шкот. -- Ведь она не за вас просила прощения у нее, а за себя, дайте же каждому свободу судить самому свои поступки. По-моему, Вильгельмина Федо­ровна никогда нас не трогает.
   "Какая эта Шкот умная и как хорошо говорит!" -- подумала Франк.
   -- На месте Франк я бы сделала то же самое, -- заявила Лосева, -- она не имела права трогать чужие цветы.
   Франк снова вернулась на кафедру и, опершись на нее локтями, следила за классом. Поднялся горячий спор, мнения разделились, девочки одна за другой переходили на сторону Шкот и Франк, наконец на стороне негодующих осталось только пять-шесть учениц, бравших уроки музыки у Метлы и не любивших ее . только за то, что не любили и обязательные, скучные уроки музыки, к которой не имели ни малейших способностей.
   -- Вы только посмотрели бы на нее во время урока музыки, какая она злющая! -- доказывала Ви­хорева.
   -- Да ведь тебя можно роялем по голове ударить, когда ты дубасишь свои гаммы!
   -- Три года врешь все на одном и том же месте!
   Спор перешел в хохот.
   -- Вот что, mesdames! -- на кафедру рядом с Франк забралась Назарова. -- Травить или не травить Метлу?
   И общим голосом решено было не травить.
   Резкий звонок прервал шум, в класс вошла классная дама и почти вслед за нею учитель русской словесности Попов.
   Это был уже далеко не молодой человек, малень­кого роста, с большими, выпуклыми, как пуговицы, глазами, в очках, с носом попугая, но толстым и красным от постоянного нюхания табака. Пестрый фуляр (шелковый носовой платок. Первоначально фуляром называлась мягкая и легкая шелковая ткань), засморканный и пропитанный табачными пят­нами, всегда, как флаг, болтался у него в левой руке или висел из кармана. Говорил он ясно и ви­тиевато, стихи читал прекрасно и, в сущности, был добрый человек и хороший, полезный учитель. Со­чинения были его коньком, и он их задавал на всякие темы.
   Войдя в класс, он положил на кафедру связку то­неньких синих тетрадок с последним классным сочине­нием на тему "Восход солнца".
   -- Ну-с, -- начал он, семеня по обыкновению ко­ротенькими ножками, разгуливая между кафедрой и первым рядом парт. -- Сегодняшние сочинения меня не обрадовали. Как, никто из вас не видал восхода солнца? Никто не наблюдал величественной картины оживления природы?
   Вот на скале новорожденный луч Зарделся вдруг, прорезавшись меж туч, И розовый, по речке и шатрам, Разлился блеск и светит там и там...
   Вы не знаете этого стихотворения Лермонтова, оно мне сейчас пришло на память! Вот как поэты описывают восход солнца, а вот как пишут у нас; возьмем, например, сочинение m-lle Вихоревой. -- И он раскрыл синенькую тетрадь.

ВОСХОД СОЛНЦА

   Я никогда не видела восхода солнца; в институте мы всегда в это время спим, а потому, когда меня отпустили летом домой на неделю, я обратилась вечером к своей maman: "Maman, позвольте мне завтра утром глядеть восход солнца --- мне надо писать на эту тему сочинение". Maman посмотрела на меня с удивлением. "Ты напиши лучше "закат солнца", дружок, закат -- это у нас бывает каждый вечер на пуанте (мыс, оконечность) Елагина ост­рова, и я могу свезти тебя посмотреть. Но вос­ход... я, право, не знаю, где его смотрят. Надо спросить папа!" Я обратилась к папа, но он сказал мне, что при восходе солнца в Петербурге даже собак ловят арканами, чтобы они так рано не бегали, а порядочные люди все спят. Вот почему я не видела восхода; я поехала смотреть закат, для которого maman себе и мне купила новые шляпки. Мы приехали на Елагин, в прекрасную аллею, и сели на мысике, открытом к морю. Там много скамеек, у maman оказались знакомые, все они обратили на меня внимание, и потому мне было очень стыдно. Я все время глядела вперед, вдалеке были какие-то точки и черточки; maman сказала, что это Кронштадт. Когда мы приехали, то солнце уже почти сидело, то есть было очень низко, как раз между далекими, неясными очер­таниями и Петербургом; оно садилось прямо в воду, все глубже и глубже и наконец нырнуло со­всем, а вода стала такая красивая, золотая и красная. Я заметила много лодок, которые плыли в сторону солнца, вероятно, они хотели видеть, куда именно оно село. Когда мы ехали назад, maman сказала мне: "Восход солнца -- это совершенно одно и то же, только теперь оно шло сверху вниз, а утром оно идет снизу вверх, я думаю, ты можешь описать это...

Вихорева

   -- Что это такое, я вас спрашиваю, и где тут восход солнца?! Или вот сочинение г-жи Салоповой...
   Салопова, кривобокая, подслеповатая девочка, густо покраснела и замигала. Она имела дар плакать по любому поводу, потому заранее уже начала вытаскивать носовой платок.
   Аврора розовым перстом развязала свой пояс, а Феб выехал на огненной колеснице. Тогда взошло солнце, и на земле все стало светло; молодая поселянка, с венком из душистых васильков, вышла на поле и с громкими песнями начала убирать хлеб.
   -- Что это такое? Во сне вы, что ли, видели что-то подобное?
   Но Салопова уже всхлипывала и сморкалась:
   -- Господин Попов, я тоже никогда не видела восхода солнца, только не смела этого сказать.
   -- Maman идет, Maman! -- пронеслось вдруг по классу; дежурная, сидевшая у входной двери, бросилась ее отворять. В класс вошла Maman. На этой апоплек­сически толстой особе было синее шелковое платье с большой пелериной, белый кружевной чепчик, подвя­занный под третьим подбородком желтыми лентами; за Maman шел ее неразлучный спутник -- толстый, не­имоверно важный мопс. Девочки встали, присели плавно и низко, проговорив в голос: "Bonjour, Maman"!(Здравствуйте, Маман!), дежурная подала ей рапортичку, отчеканив ясно:
   -- J'ai l'honneur de vous prИsenter le raport du jour. La seconde classe contient 30 ИlХves, pour le prИsent toutes en bonne santИ.(Имею честь представить вам рапорт на день. Второй класс насчитывает 30 учениц, в настоящее время все здоровы)
   Maman кивнула головой, но не сказала, как всегда: "Bonjour, mes enfants!" (Здравствуйте, дети мои!) Затем величественно ответила на поклон учителя и села на стоявший у стены стул; на стуле рядом, с которого вскочила классная дама, поместился мопс.
   Maman была в чепце с желтыми лентами -- плохая примета, отметили институтки. Сердца многих заби­лись -- вспомнилась вчерашняя угроза Коровы.
   Попов немедленно вызвал одну за другой трех хорошо декламировавших девочек. Одна прочла оду Державина "Бог", всегда приводившую Maman в уми­ление, другая сказала, звонко отчеканивая рифмы:
  
   Отуманилася Ида,
   Омрачился Илион,
   Спит во мраке стан Атрида,
   На равнине мертвый сон.
  
   Третья очень мило проговорила любимую басню Maman "Кот и повар". Но все было напрасно: Maman сидела как истукан, и на ее добром широком лице теперь был виден гнев. Попов больше не знал, чем занимать редкую посетительницу, и, боясь начать скучный диктант, стал вдруг проводить параллель между Пушкиным и Лермонтовым. Он говорил хорошо, живо и даже с пафосом продекламировал "Пророка" -- того и другого... Наконец раздался ожидаемый звонок, и учитель, быстро раскланявшись, исчез. Maman встала, за нею и все девочки.
   -- Mesdemoiselles! (она почти всегда говорила по-французски) Мария Федоровна Билле мне пере­дала вчера ваше недостойное поведение, я очень недовольна, и завтра, в воскресенье, весь класс без родных.
   Maman вышла. Плаксы заплакали, но буйные головы молчали -- надо было дать Maman время убраться из коридора; зато потом, когда посланные лазутчики до­несли, что Maman "закатилась", гвалт поднялся нево­образимый. Наказание было настолько серьезно, что голоса разделились и половина начала робко заявлять о "прощении".
   Теперь торжествовала Надя Франк: вот к Корове уж она не пойдет просить прощения, пусть хоть весь класс пойдет, а она не пойдет, хоть бы ее совсем, навсегда, до конца жизни оставили "без родных"!
   Все остальное время девочки были неузнаваемы, рассеянны, отвечали невпопад, многие совершенно не­ожиданно получили кол, никто не говорил по-француз­ски, и бедная "чужеземка" (дама, дежурившая временно из чужого класса), заменявшая m-lle Нот, охрипла и. уже с каким-то сипением время от времени повторяла как во сне:
   -- Mais parlez done franГais, mesdemoiselles, paries franГais! (Но говорите же по-французски, мадемуазель, говорите по-французски!).
   В шесть часов начиналась всенощная, и после обеда, в четыре часа, девочек повели наверх поправить воло­сы и вымыть руки. Церковь была домовая, в верхнем третьем этаже, в глубине средней площадки лестницы, разделявшей два широкие коридора с дортуарами Млад­ших и старших классов.
   Когда стали строиться, класс укоротился на две пары, три девочки отказались идти в церковь под предлогом мигрени, Бульдожка без всяких объяснений залегла под кровать: она предпочитала пролежать там всю всенощную, разостлав под собой теплый байковый платок.
   Из церкви девочки вернулись усталые и в ожидании чая расселись по табуретам -- на кроватях сидеть запрещалось. Разговор шел все о том же, чуть не все перессорились, смеху и шуток не было слышно вовсе. В восемь часов, по звонку, отправились в ниж­ний этаж ужинать и вернулись опять наверх спать. Классная дама не могла дождаться, пока они улягутся: девочки раздевались лениво, заплетали друг другу во­лосы, молились подолгу, каждая "своему Боженьке", пришпиленному в головах к чехлу кровати, и наконец легли.
   -- Parlez donc franГais! (Говорите по-французски).-- подошла еще раз классная дама к Наде Франк, спорившей о чем-то с соседкой.
   -- Ну уж я не могу спать с чужим языком, -- отрезала ей девочка, -- после молитвы я всегда упот­ребляю русский.
   -- Vous serez punie!(Вы будете наказаны), -- начала та, но два-три голоса крикнули:
   -- Чужеземка, вон! -- И классная дама, не желая поднимать нового скандала, сделала вид, что не слышит, и вышла.
   На другое утро, в воскресенье, девочки встали несколько позже; все были в корсетах и перетянуты в "рюмочку". Надевая передник, девочка обыкновен­но обращалась к двум-трем другим: "Mesdames, пере­тяните меня", -- и те, завязав ленты первым узлом, тянули их, сколько могли, затем, смочив посереди­не, чтобы затяжка не разошлась, быстро завязывали бантом.
   Кровати были уже постланы, покрыты пикейными белыми одеялами, в трех углах громадной комнаты топились в первый раз печи. Килька вошла в дортуар; все были готовы, кроме Пышки, тянувшей еще свой корсет.
   -- М-lle Королева, не стыдно ли вам стоять раздетой при мужчине?
   Девочка взвизгнула и присела между кроватями.
   -- Где мужчина? Какой мужчина? -- кричали дру­гие, осматриваясь кругом.
   -- Да разве вы не видите, что топят печи!
   -- Так ведь это солдат, m-lle, -- отвечала Пышка, вылезая и спокойно продолжая шнуроваться. Солдата, прислуживавшего в коридоре и при печах, ни одна девочка не признавала за мужчину и никогда его не стеснялась.
   После общей молитвы и чая девочек привели в класс и всем были розданы шнурки с кисточками, которые они повязывали вокруг головы, оставляя кис­точки болтаться над левым ухом. Красный шнурок обозначал хорошее поведение, за дурное шнурка лиша­лись, а самая "парфешка" получала синий шнурок. Второй класс был весь лишен шнурка.
   После обедни пошли завтракать, после завтрака, в два часа, начинался прием родных. Волнение девочек росло. Составлялась партия, решившая сдаться на ка­питуляцию; с каждой минутой к ней примыкали все новые члены. Скоро на стороне оппозиции осталась только рыженькая Франк да еще пять-шесть человек, к которым и без того никогда никто не приходил.
   У бедного Баярда был жутко на сердце -- сегодня к ней должен был прийти старший брат, красавец Андрюша, и, может быть, он придет уже прощаться, потому что отпуск его кончался и он уезжал далеко, в свой полк. Девочка, бледная, взволнованно ходила по коридору -- прощения она просить не станет ни за что, и вот других простят, а ее накажут еще и на четверг -- за упрямство и дерзость.
   Слезы навертывались на ее глазах, и она все ходила и ждала. Вот раздался звонок, возвещавший о начале приема. По коридору мимо Франк пробежала дежурная со списком девочек, к которым пришли. Во втором классе послышалось сморканье и всхлипывание; нервы были напряжены донельзя. Килька, видимо, не желала делать никаких уступок, с каждой минутой на лице ее яснее выражалась злорадная усмешка.
   -- Медамочки, пошлем депутацию к Maman, может, она простит!
   -- Пошлем, пошлем, -- подхватили все это предло­жение. -- Пошлем Франк, пусть объясняется по-фран­цузски!
   -- Бульдожка, иди ты -- ты так похожа на ее Боксика, что она разнежится!
   -- Дура, ты сама похожа на обезьяну.
   -- Mesdames, mesdames, вот нашли время бранить­ся! -- кричала Чернушка, утирая слезы.
   В это время по коридору прошла Корова.
   -- Вы зачем здесь? -- крикнула она Франк. -- Ступайте в класс. -- И вслед за девочками вошла туда и сама. Девочки все вскочили со своих мест: приход Коровы зародил в их сердцах надежду.
   Корова сказала длинную речь, сводившуюся к тому, что кто грешит, тот и должен терпеть. Минуты, дорогие минуты из двухчасового свидания уходили, родные и посетители ждали в большой зале, а у детей надрыва­лись сердца от нетерпения и тоски.
   -- Сестра моя, Вильгельмина Федоровна, -- заклю­чила Корова, -- пришла сегодня утром ко мне и со слезами упросила меня идти к Maman и ходатайствовать за вас, моя добрая и кроткая сестра, с которой вы всегда обходитесь так дерзко; ей вы обязаны радостью видеть сегодня ваших родных. Maman вас простила!
   -- Merci, m-lle, merci, m-lle, nous remercions m-lle votre soeur!(Спасибо, мадемуазель, спасибо, мадемуазель, мы благодарим вашу сестру!) -- раздались радостные голоса, и девочки толпой ринулись к дверям.
   -- Подождите, -- торжественно заявила Корова, -- вам еще дадут шнурки.
   Эта "награда" задержала всех еще на пять минут. Девочки готовы были кричать, плакать, топать ногами со злости, но, как укрощенные дикие зверьки, метали только злобные взгляды, ловили, чуть не рвали "награду" и торопливо повязывали ее на голову, затем построились в пары и вышли в зал.
   В это воскресенье, как и всегда к двум часам, громадная швейцарская института была уже полна родными. Швейцар Яков, в красной ливрее с орлами, в треугольной шляпе с булавой, стоял великолепным истуканом и только изредка приветствовал коротким "здравия желаю" особенно почетных посетителей. По­мощник его Иван отбирал "большие" гостинцы и, надписав имя воспитанницы, укладывал их в бельевые корзины. В зал позволялось проходить только с короб­ками конфет или мелочью, помещавшейся в ручном саквояже.
   Ровно в два часа раздался звонок, и родные подня­лись по лестнице во второй этаж. В дверях приемного зала они прошли, как сквозь строй, между стоявшими по обе стороны входа двумя классными дамами, двумя пепиньерками (выпускницы института, оставленные служить помощницами классных дам), двумя дежурными воспитанницами и двумя солдатами, стоявшими "на всякий случай" в ко­ридоре.
   Входившие обращались направо или налево и назы­вали фамилию. Классная дама передавала имя пепи­ньерке, та дежурной девочке, которая и бежала по классам вызывать "к родным".
   В зале всегда преобладали матери, тетки, вообще женщины. Отцы приходили реже, они чувствовали себя как-то не в своей тарелке в этом чисто женском царстве. Посетительницы, за очень небольшим исключением, принадлежали к кругу небогатого дворянства средней руки; для этих визитов все старались одеваться как можно лучше. Неопытному глазу девочек трудно было уловить тонкие оттенки туалетов, а потому все матери казались в чем-то похожими друг на друга.
   Отцы -- другое дело. Отцами и братьями девочки гордились. Их восхищали мундиры, ордена или ловко сшитые черные пары, осанка и важность.
   Даже самые отношения между мужчинами были другими. Иной отец входил и небрежно кивал головой двум другим, торопившимся встать и поклониться при его входе. Молодые офицеры, братья конечно, привле­кали к себе все взгляды.
   Андрюша, брат Нади Франк, красивый стройный брюнет в стрелковом мундире, соскучился, ожидая сестру. Он давно рассмотрел всех хорошеньких и дурнушек и решил, что первые имеют конфетный вид, а между вторыми есть преинтересные рожицы. Два раза он уже обращался к пепиньерке с талией стрекозы, прося ее вызвать сестру, и наконец обозлился и уже тоскливо поглядывал на большую коробку конфет, лежавшую рядом с ним на скамейке. Если через пять минут Надя не придет, решил он, сделаю скандал! Поднесу конфеты вот той кислявке, что так лукаво поглядывает из угла, и уйду. Надоело!
   Как раз в это время в зал попарно вошли прощенные девочки. Чернушка первая, разорвав пары, бросилась к своей матери и, повиснув у нее на шее, вдруг зарыдала. Это было уже совсем неприлично! Дежурная дама подошла к ней, солдата, стоявшего у дверей, послали за водою. Все родственники и девочки обернулись на голос классной дамы, объяснявшей сухо и методично, что m-lle Вихорева ведет себя нехорошо, что она на замечании у Maman и что теперешнее ее поведение показывает всю ее неблаговоспитанность.
   Мать Чернушки, женщина опытная и с тактом, качала головой, делала строгое лицо, глядя на девочку, и говорила только: "Ай, ай, ай! Как нехорошо!" -- а рука ее любовно ласкала черненькую головку, и, на­гнувшись к дочери, она шептала:
   -- Перестань, дурочка, а то она не уйдет, мне с тобой и поговорить не удастся.
   Чернушка смолкла, отпила воды и, сев на скамейку, прижалась к матери головой, точно цыпленок под крыло наседки.
   Бульдожка, дойдя до матери, толстой нарядной дамы, поцеловала ей руку и сейчас же схватилась за ее саквояж, открыла его, достала какие-то сдобные лепеш­ки и принялась их жевать. Обыкновенно они разгова­ривали мало. Дочь уплетала, а мать с обиженным и высокомерным видом доставала из карманов новый провиант. Весь ее облик говорил: ведь вот плачу двести пятьдесят рублей в год, а дочь-то голодная -- каково?! Она гладила плечи девочки, осматривала ее пухлые с ямочками руки и тоскливо думала: "Худеет, на глазах худеет, и к чему только ведет долгое ученье!"
   Маша Королева, хорошенькая Пышка, рассказывала матери всю эпопею "бала" и "прощения". Ее глаза блестели, и временами на всю залу слышался милый, заразительный смех девочки. Несмотря на строгие взгляды классной дамы, мать невольно смеялась вместе с дочерью, хотя ласково зажимала ей рукой рот. Пышка целовала ладонь матери и смеялась еще веселей.
   -- Рыжик, ты чего это сегодня такая?... И отчего не выходила так долго? -- спрашивал Андрюша Надю Франк.
   Девочка сидела бледная, со злым, раздраженным лицом и потемневшими глазами.
  

II

Андрюша. -- Проблеск любви. -- Луговой. -- Богомолье и батюшка

   Андрюша был старше Нади на восемь лет и очень любил своего Рыжика, как он называл сестру. Когда девочка необыкновенно тихо подошла к нему, вложила в его руку свою маленькую холодную ручку и, припод­нявшись на цыпочки, поцеловала, у него сжалось сердце. Их отец, полковник в отставке, был уже много лет разбит параличом и лечился далеко, на юге, в имении богатого родственника. Мать, урожденная немецкая баронесса, была женщина добрая, но в то же время взбалмошная. Разорившаяся аристократка, она была полна какой-то обиды и горечи, которую изливала на всех. Дети не понимали ее и не сочувствовали ей. При полном повиновении и вежливости, в их отношениях не хватало искренности.
   Зато с тех пор, как глазки Нади стали сознательно смотреть на свет Божий, она начала отлично узнавать светлые пуговицы кадетского мундирчика Андрюши. Она тянулась к брату с рук мамки и няньки, и первое слово, сказанное ею, было "Дуся", как она прозвала Андрюшу. Мальчик не мог наглядеться на рыжие волосы и серые глаза сестры. Когда он учил уроки, сестра сидела у него на столе. Никакие капризы и шалости подраставшей девочки не выводили его из терпения. Ему особенно нравилось, что Надя росла веселая и здоровая, как репка. Он играл с нею, как с котенком, а позднее сам приготовил ее к институту и посещал ее там каждое воскресенье. В день, когда Надю увезли в институт, он в первый раз ощутил горе. Комната опустела, квартира затихла. Когда он в ближайшую субботу пришел домой из корпуса и позвонил у дверей, сердце его заныло. Вместо резвых ножек, несшихся в карьер по коридору, он услыхал тяжелые, медленные шаги прислуги.
   В воскресенье он отправился в институт, и, когда Надя вышла к нему, он побледнел и, потеряв всю свою мужскую сдержанность, схватил сестру на руки и крепко прижал к груди. А девочка рыдала и лепетала: "Дуся, Дуся, возьми меня домой!"
   Рыжик преобразился. Густые непокорные локоны были обрезаны коротко и зачесаны назад, под круглую гребенку. Такова была форма для младшего класса. Большой лоб девочки, прикрытый обыкновенно волнами спускавшихся волос, был совершенно открыт и придавал недетскую серьезность личику. А эти глаза, эти милые детские глаза, были заплаканы и потухли, как у зверька в неволе. Вместо короткого светлого платьица и передника с пышными голубыми бантами на плечах, на ней было грубое камлотовое (плотная шерстяная ткань всегда темного цвета) платье темно-коричне­вого цвета, до полу, форменный передник, безобраз­ная пелеринка и узкие подвязные нарукавники белого цвета.
   С тех пор Андрюша каждое воскресенье, каждый праздник навещал Надю. Он был поверенный всех ее шалостей, надежд и мечтаний. Каждый грош он упот­реблял на покупку Наде какой-нибудь "штучки", кото­рые девочка обожала. Штучки эти были: картинки, изящные коробочки, фарфоровые безделушки... Когда Надя переходила уже в третий класс, Андрюша кончил курс, вышел в офицеры и уехал в полк. Разлука была тяжела обоим, но они покорились ей. Время все-таки сделало свое: хотя дружба их не уменьшалась, но у каждого появились свои интересы, и прежней нераз­рывной связи между сестрой и братом уже не могло быть. Полк Андрюши стоял в Одессе, и в этом году, когда Надя была во втором, предпоследнем, классе, брат приехал на два месяца в отпуск. Сегодня Андрюша приходил прощаться с сестрой.
   -- Рыжик, -- начал молодой человек, желая раз­влечь сестру, -- я к тебе завтра вечером приду про­ститься.
   Девочка встрепенулась и взглянула на брата.
   -- Ну да, я уже просил Якова (швейцара) передать вашей Maman записку, в которой прошу ее позволить проститься с тобой, так как я уезжаю надолго. Ты не бойся, я написал по-французски "J'ai l'honneur..."(Имею честь...) и так далее. Ну, так завтра я приду после вашего обеда и пробуду, если можно, хоть до восьми -- до самого вашего ужина. Уезжаю я в одиннадцать вечера. До­вольна?
   Девочка молча кивнула головой и ближе придвину­лась к нему. Эта молчаливая ласка, ее вечное желание "притулиться" к брату и брали его за сердце. В этих инстинктивных движениях ярче всего сказывалось оди­ночество девочки и ее потребность в защите и поддержке.
   -- Мама тебя целует, -- продолжал Андрюша, -- она приедет к тебе в четверг. А какую я тебе штучку принес, Рыжик! -- И Андрюша вынул из кармана крошечную обезьянку из папье-маше.
   Надя оживилась. Она повертела подарок в руках, улыбнулась, потом отложила игрушку и, вздохнув глу­боко, тихо начала говорить:
   -- Вот что, Андрюша, у меня с классом выходят серьезные неприятности, мы не ладим: видишь ли, командовать собою я не дам и покориться уж тоже не покорюсь. Они меня, ты знаешь, прозвали Баярдом, ты не думай, что это так хорошо, это насмешка. Я, по их мнению, "изображаю" из себя рыцаря без страха и упрека. Только это неправда, я ничего не изображаю, я -- это я, а вот они все плоские.
   -- Как плоские?
   -- Да вот какие-то мелкие все, как одна. Так вот, Андрюша, я хотела поговорить с тобой серьезно. Возьми меня к себе в полк, там у твоих старых офицеров, верно, есть дети, я их буду учить читать и писать по-русски и по-французски, отчасти даже... по-немецки. Мне будут платить. Мы так и проживем, только, пожалуйста, пожалуйста, возьми меня отсюда! -- Сдвинув брови, открыв от волнения рот, девочка сидела смирно, не сводя глаз с брата.
   -- Рыжик ты, Рыжик! -- вздохнул Андрюша. -- Не говори ты пустяков -- разве мама согласится взять тебя до окончания курса и отпустить со мной? А она-то как же останется? Или тебе ее не жаль? Ведь она только живет надеждой на твой выпуск. Ведь, окончив курс, тебе, может, и в самом деле придется давать уроки и получать деньги, чтобы жить с мамой, ведь тебе всего полтора года осталось до выпуска, подумай!
   Глаза девочки раскрылись широко, в первый раз ей пришла в голову мысль о том, что на ней лежат обязанности и что мать и брат ждут, чтобы пришло время, когда она станет их выполнять.
   -- Да-а, правда, -- сказала она. -- Ну, так я пере­терплю, но у нас вышла ужасная история с Коровой...
   И она рассказала брату весь эпизод.
   Брат хохотал от души, и голосок Нади уже звенел весело, она снова вытащила из кармана "штучку" и даже поцеловала обезьянку в самую мордочку.
   -- Ну, сейчас будет звонок, осталось всего пять минут, -- сказал Андрюша. -- Вот тебе конфеты, тут две коробки.
   -- Одна мне, а другая...-- и Надя сделала хитрую рожицу... -- Людочке!
   -- Пожалуй, отдай Людочке!
   -- А записки ты туда никакой не положил!
   -- Рыжик, ты дуришь, ты знаешь, что я этого никогда не сделаю.
   -- Напрасно, Андрюша! Люда обожает тебя и очень просила, чтобы ты перед отъездом написал ей стихи.
   -- Господи, какая ты глупая, да я отроду не писал стихов!
   -- Нисколько я не глупая, а стихи пишутся очень просто, мы все пишем. Возьми у Лермонтова или у Пушкина любое стихотворение, выпиши рифмы, а строч­ки прибавь свои, ну, конечно, со смыслом, чтоб под­ходили к рифме. Ты, Андрюша, напиши в стихах, что любишь ее и что хочешь на ней жениться.
   Андрюша захохотал.
   -- Хорошие будут стихи, она ведь их кому-нибудь покажет?
   -- Ну, конечно, всему классу, может быть, и вто­рому даже, я вообще ведь очень горжусь тобой. Вот когда ты женишься на Люде...
   -- Да кто тебе сказал, что я на ней женюсь?
   -- Как не женишься! Как не женишься! Да ведь это же будет нечестно! Ведь она прислала тебе сказать через меня, что она тебя обожает. Весь класс знает, что она "за тобой бегает". Люда красавица, ты сам сколько раз привозил ей конфеты.
   -- Так ведь это потому, что мы с ее семьей знакомы, я товарищ ее брата...
   -- Ну вот видишь, Андрюша, и она моя подруга, нет уж ты, пожалуйста, не осрами меня, женись на ней!
   Резкий звонок прервал сей занимательный разговор, и Андрюша, расцеловав сестру, вышел вместе с другими посетителями.
   Нарочно или нечаянно, но на лестнице молодой человек остановился, натягивая перчатки, а сверху с лестницы сбежала девушка, белокурая, как хлебный колос, с глазами синими, как два василька. Пробегая мимо офицера, она присела, проговорив:
   -- Bonjour, monsieur AndrИ!(Здравствуйте, месье Андре!) Вы уезжаете?
   Андрюша покраснел.
   -- Да, приходится.
   -- Надя будет очень скучать, а вместе с ней и я. Девушка опустила глаза и робко протянула листок
   почтовой бумаги, свернутый трубочкой и завязанный голубой лентой.
   -- Что это такое?
   -- Стихи, -- девушка быстро побежала вниз по лестнице, -- не мои, -- услышал он снизу ее милый голосок и нежный, звенящий уже издалека смех.
   В записочке было написано:
  
   Вы уезжаете, но помните, что:
   Забыть того, кем сердце дышит,
   Кем мысли заняты всегда,
   Кого душа повсюду ищет,
   Забыть того -- сойти с ума!

Ваша Людмила Галкина.

   После свидания с родными девочек повели обедать. По институтским традициям в воскресенье ни одна из тех, у которых "были родные", не дотрагивалась до обеда. Если девочка, не дождавшись раздачи гостинцев, соблазнялась пирогом к супу и начинала его есть, ее соседка немедленно толкала локтем другую и замечала:
   -- Смотри, у нее "были родные", а она ест казен­щину!
   С какого-нибудь конца сейчас же раздавалось вос­клицание:
   -- Медамочки, глядите, у нее "были родные", а она ест!
   Как только пропели "Очи всех на Тя, Господи, уповают", двери столовой открылись настежь и четыре солдата внесли две громадные бельевые корзины. Одну поставили к столам младшего отделения, другую -- к столам старшего. От каждого класса тотчас отде­лились две дежурные и пошли помогать разбирать гостинцы. Все корзины, коробки и пакеты были под­писаны. Дежурная забирала все, что причиталось клас­су, несла к своим столам и раздавала по назначе­нию. Классные дамы иногда развертывали и осмат­ривали посылки. Девочки при этом часто просили: "M-lle, prenez quelque chose, prenez, je vous en prie"(Возьмите что-нибудь, возьмите, пожалуйста), -- и классная дама больше из желания угодить девочке, чем полакомиться, брала конфетку или "ку­сочек". Если гостинцы были "домашние", то часто слышалось из уст дамы презрительное замечание: "Ма chХre(Моя дорогая), ваши родные, право, думают, что вас здесь не кормят. Что это такое, булка, котлеты? Кофе в бутылке? -- говорила она одной девочке. -- Ну уж это совсем мещанство, я вас прошу, чтобы таких "кухарочьих" посылок больше не было", -- и бедная девочка, которая так просила свою маму прислать ей кофейку со сливками, теперь краснела, стыдилась и готова была провалиться со своей бутылкой сквозь землю.
   А между тем часто случалось так, что девочки, поделив между собою гостинцы, наедались конфетами и шоколадом до тошноты и в то же время были буквально голодны, отказавшись из принципа от казен­ного обеда.
   Прошло несколько дней, в институтском муравей­нике все обстояло благополучно. Второй класс был в особенно мирном настроении. "Помещице" Тоне Пет­ровой мать прислала из имения в Боровичах мешок толокна, мешок сушеной малины, пуд масла и бочо­нок меду. Четыре раза в год, аккуратно, как госу­дарственную подать, она высылала своей дочери этот провиант. А все остальное время, по воскресеньям и четвергам, все делились своими гостинцами с Тоней Петровой. Масло и мед всегда оставались у классной дамы и выдавалось скупо, но толокно и малина, как продукты безвредные, прятались в большой классный шкаф и отдавались на расхищение желающим. Де­вочки ели толокно с водой, с сахаром, с квасом, когда удавалось его купить. Набирали сухое в рот и начинали говорить, причем белая пыль смешно ле­тела во все стороны, так что одна половина класса, глядя на другую, хохотала, делавшие же опыт дави­лись, кашляли до слез, до хрипоты. Малину ели на ночь сухую и заваривали как чай, уверяя, что очень здорово вспотеть, и потели. Словом, было очень ве­село.

***

   Но вот в одну из рекреаций старшие классы об­летела сенсационная новость, что Владимир Никола­евич Луговой уходит и на его место назначен уже новый инспектор. Одного только Лугового девочки называли по имени и отчеству -- всех остальных по фамилиям с прибавлением: господин, monsieur или Herr.
   Лугового любили все. Это был еще молодой чело­век, лет тридцати пяти, высокий, худой, несомненно чахоточный, с красивым профилем и большими добрыми глазами. Каков он был как инспектор, Бог его знает! Но девочек положительно любил, знал каждую по имени, разговаривал ласково; случалось, встретив боль­шую уже девочку, он останавливал ее за руку или, разговаривая с кем-нибудь, проводил рукою по волосам. Он делал это, очевидно, из доброты: отец семейства, он обращался с воспитанницами как с детьми, и девочки были страшно отзывчивы на эту ласку. Они чувство­вали, что тут не фамильярность, не пошлость, но именно отеческая ласка, которой так жаждали их маленькие сердца. Стоило Луговому появиться в коридоре, как девочки из всех классов бежали ему навстречу, окру­жали его, осыпали вопросами и смеялись.
   Если в свободные часы или вечером по каким-нибудь делам он заходил в "скелетную" (комнату за вторым классом), где стояли два скелета и шкафы с убогою институтскою библиотекою, девочки прони­кали туда.
   Если Луговой объяснял им что-нибудь из ботаники или зоологии -- а он говорил очень хорошо, -- де­вочки окружали его стул, усаживались вокруг прямо на пол и слушали с радостным вниманием. Классные дамы и начальство удивлялись всеобщей шумной любви девочек к Луговому, а весь секрет его обаяния состоял в том, что почти каждой из девочек Луговой бессознательно напоминал отца или старшего брата; его обращение -- не фамильярное, но в высшей сте­пени "домашнее", -- его умение пожурить и присты­дить ленивую или невнимательную тайно напоминало этим оторванным от дома девочкам милое прошлое, когда они были не ученицами-институтками, а только дочерьми и сестрами.
   Потерять Лугового девочкам казалось большим несчастьем.
   Узнав, что инспектор в "скелетной", девочки бросились туда, их набралась целая куча, остальные ждали известий в коридоре. Девочки заговорили все разом, но Луговой, смеясь, махнул рукой, и все сразу смолкли.
   -- В чем дело? -- обратился он к одной.
   -- Правда ли, Владимир Николаевич, что вы уходите от нас?
   Минуту Луговой молчал, он глядел в эти ясные глаза, черные, синие, зеленые, серые, и во всех видел одно и то же выражение доверия и привязанности. Ему жаль было расставаться.
   -- Да, дети, правда, -- сказал он. -- Я плох здоровьем, хочу отдохнуть, полечиться. Завтра вас соберут всех в большой зал и вам представят нового инспектора, Виктора Матвеевича Минаева.
   -- Мы не хотим нового инспектора! Мы никого, кроме вас, не хотим! Вы не должны оставлять нас, мы при вас должны кончить курс! -- кричали де­вочки.
   -- Довольно, дети, будет! Спасибо за чувства, но... я не могу остаться... Да на то и не моя одна воля.
   -- Мы так и знали! Вас выжили из-за нас, вы были слишком добры к нам!
   -- Дети, дети, вы забываетесь!
   Но волнение уже охватило девочек, стоявшие в ко­ридоре узнали печальную новость и тоже кричали:
   -- Мы не хотим нового инспектора, мы не примем его, не станем разговаривать!
   В другое время Луговой, пользуясь своим авто­ритетом, мгновенно успокоил бы детей и прекратил шум, но теперь, взволнованный сам, видя, что детские страсти расходились, он взял свою шляпу и напра­вился из "скелетной" к большой лестнице, повторяя на ходу:
   -- Нехорошо, дети, нехорошо, вы меня огорчаете!
   Луговой шел по лестнице, за ним вразброд, вопреки строгому запрещению, бежали девочки обоих старших классов. Многие плакали.
   -- Владимир Николаевич! Владимир Николаевич! Неужели мы вас больше не увидим?
   Луговой, дойдя до швейцарской, остановился.
   -- Дети, вы сделаете мне неприятность, вас из-за меня накажут, и это отравит мне наше расставание. Мы увидимся в общем зале, и, помните, ваше по­ведение отзовется на мне: все дурное могут приписать моему влиянию. Слышите? Я хочу с вами расстаться с мыслью, что до последней минуты вы слушались меня.
   Девочки молчали, понуря головы.
   Он вошел в швейцарскую и, надевая пальто, глядел сквозь стеклянные двери на опечаленную группу.
   Когда он вышел, девочки бросились наверх, во­рвались в "учительскую" (центральную комнату во втором этаже) и бросились к трем окнам, выходившим в палисадник. Это было большое нарушение дисцип­лины. К счастью, в эту минуту в учительской на­ходился только неимоверно худой и длинный немец, учитель музыки Неrr Це, по прозвищу Цапля. Скром­ный немец оторопел при виде влетевшей толпы "FrДulein" (Девиц) и скромно отошел к роялю. Луговой, обо­гнув длинную дорожку палисадника, дошел почти до ворот и инстинктивно обернулся. Он увидел у каждого окна учительской головы девочек и отчаянные дви­жения рук, посылавших ему поцелуи. Луговой только покачал головой и скрылся за воротами. Звонок за­ставил учениц соскочить с деревянных скамеек, сто­явших у окон, и быстро вылететь вон. Снова, пробегая перед ошеломленным учителем музыки, они не только не "обмакнулись", но чуть не свалили его с ног." Бульдожка со всего маху налетела на учителя музыки и ткнулась головой в то место, где у немца за худобою отсутствовал живот. Немец дрогнул в коле­нях, едва устоял на ногах, а стая, кто еще со слезами, кто уже с хохотом -- из-за резвости Бульдожки, -- разлетелась по классам.
   Весь остальной день разговоры вертелись вокруг одного: "Луговой уходит!"
   Вечером кривобокая Салопова шепнула что-то "по­мещице" Петровой, та подозвала еще двух-трех, те -- еще кое-кого, и скоро образовалась таинственная груп­па человек в десять-двенадцать. Девочки решили ночью идти босиком на богомолье. Это была уже совсем экстренная мера помочь горю. Охваченные религиоз­ным рвением, они не шалили. Ложась в кровать, "избранные" делали друг другу какие-то таинственные знаки, обозначавшие предостережение: не заснуть. На­конец злополучная Килька ушла, поверив на этот раз, что огорченным девочкам не до шалостей.
   Минут через десять Салопова встала, а за нею и все собравшиеся на богомолье. На этот раз не было никаких переодеваний. Все девочки походили на крас­ных шапочек из сказки, у всех на голове был чепчик из довольно грубого полотна, подвязанный тесемочками под подбородком, прямая кофточка, тоже с тесемочками у ворота, и нижняя короткая бумазейная юбка. Одеяние это было белым.
   Ленивые, парфешки и трусихи -- потому что были такие, которые ни за что на свете не решились бы пойти ночью в церковь, -- лежа на кровати, тихо наблюдали за сборами. Салопова пошла вперед, за нею остальные, парами, как монашки. Голые ноги ступили на холодный пол коридора, а затем на каменные плиты церковной площадки.
   В церковь вели две громадные двери. Наружные, глухие, только притворялись на ночь, а внутренние, застекленные, запирались на ключ. В этом простран­стве между дверями и поместились богомолки. Сквозь стекла дверей они видели широкую, темную церковь. Два клироса направо и налево. Высокие хоругви по углам. Перед закрытым алтарем у цар­ских врат таинственно мерцали две лампады, осве­щая лик Богоматери и Спасителя. Наверху, у Тайной Вечери, как звездочка в небесах, сиял синий огонек лампадки.
   В этом узком пространстве между громадной лест­ницей, погруженной во мрак, и слабо освещенной церковью девочкам казалось, что они отрезаны от всего мира. Суеверный страх перед чем-то холодным, неиз­вестным за спиною, чем-то таинственным впереди за­ставил их горячо молиться, с тем религиозным экстазом, который охватывает детей в пятнадцать-шестнадцать лет. И каждая из них в душе повторяла одну и ту же наивную молитву: "Господи, не отними от нас нашего доброго инспектора Владимира Николаевича Лугового и не допусти к нам нового!" Чернушка поднялась первая.
   -- Не могу, медамочки, ноги застыли! -- За нею вскочили и другие, только Салопова стояла на коленях. Ее некрасивый рот шептал молитвы, худая рука замерла у лба в крестном знамении, глаза, полные слез, све­тились глубоким чувством молитвы и веры.
   Девочки махнули рукой на Салопову, которая часто простаивала так, на церковном притворе, целые ночи. Отворив двери, они стали выходить на площадку. Кругом было темно.
   -- Душки, я слышу чьи-то шаги! -- шепнула вдруг Пышка. Вся стая богомолок шарахнулась в кучу, как испуганные овцы. На гулкой каменной лестнице дей­ствительно что-то прошуршало. Кто-то слабо вскрикнул, и вдруг вся стая, охваченная паническим страхом, понеслась в коридор, хватая друг друга, цепляясь за юбки. С подавленными рыданиями они влетели в свой дортуар.
   -- Медам, медам, что с вами? Чего вы кричите? -- посыпались вопросы проснувшихся девочек.
   "Пилигримки" тряслись и, щелкая зубами, ложились и прятали свои застывшие ноги под одеяла. Когда в дортуаре настала тишина, Чернушка потянула тихонько Пышку за одеяло:
   -- Пышка, ты спишь?
   -- Нет еще,-- отвечала та, тоже. Шепотом,-- а что?
   -- Пышка, душка, скажи мне, ты ничего не видела на лестнице?
   Пышка нагнулась в промежуток между кроватями:
   -- Знаешь, Чернушка, я. видела "его", он катился шаром...
   -- Ай! аи! аи! -- завизжала Чернушка. -- Дрянь эдакая, зачем ты говоришь мне такие страсти! -- И, завернувшись одеялом с головою, свернувшись клубоч­ком, зашептала: "Да воскреснет Бог"...
   На другое утро второй класс был очень разочарован. Богомолье не принесло желанных плодов. Все шло предназначенным порядком. Классная дама (все еще чужая, из-за болезни m-lle Нот) объявила, что второй урок (как говорилось, "класс") кончится на полчаса раньше и что до завтрака всех повезут в зал прощаться с Луговым и знакомиться с новым инспектором. Впро­чем, "богомолки" не роптали, но только были смущены. Салопова растолковала им, что это справедливое нака­зание за их дурное поведение: испуг, крик и бегство из церкви... такую молитву Бог не принимает.
   Первый урок был священная история. Преподава­тель, институтский духовник отец Адриан, молодой, видный священник, носил щегольскую шелковую лило­вую рясу.
   Когда он вошел в класс, все встали и пропели молитву перед ученьем. Затем он взошел на кафед­ру. Одна из девочек немедленно подошла к классной даме:
   -- Permettez moi de parler avec monsieur le prЙtre (Позвольте мне поговорить с господином священником)
   Затем, получив позволение, подошла к кафедре и начала говорить священнику тихо, как на исповеди.
   В институте было принято, что если кто-то из девочек видел "божественный сон" или имел видение, то должен был рассказать это батюшке. Чаще всех рассказывала Салопова. Сны ее были удивительные, длинные и наивные, как средневековые легенды. Слу­чалось и так, что если класс не знал катехизиса (христианское вероучение, изложенное в форме вопросов и ответов), то Надя Франк или Чернушка по очереди импровизировали сны и чуть не весь час занимали батюшку своими фантастическими бреднями.
   Класс кончился, девочки окружили отца Адриана.
   -- Батюшка, вы пойдете сегодня в зал смотреть нового инспектора?
   -- Новый инспектор не есть зверь диковинный, чтобы идти смотреть на него, я так полагаю, а пойти послушать его назидательную речь я не прочь, ибо, вероятно, это человек ученый. Вы что же это? -- обратился он к Кате Прохоровой, которая с самым серьезным видом, нахмурив брови, сняла что-то у него с рукава и отбежала в сторону.
   -- Батюшка, это Катя Прохорова, такая счастливи­ца, нашла у вас на рукаве длинный волос!
   Батюшка засмеялся.
   -- А какое же тут счастье, коли они у меня лезть начинают? И на что девице Прохоровой мой волос?
   -- Как на что? Она вас обожает, у нее уж целая подушечка ваших волос собрана, она потом себе из них цепочку сделает на шею.
   -- Нет уж, девицы, вы это оставьте, оно, положим, волоса-то упавшего не жаль, да только лишнее это все ваше обожание; вон в младшем классе мне недавно Александрова из новой рясы клинчик на память выре­зала, так это уж и совсем неподобно. А тоже, говорит, обожаю.
   Катя Прохорова с завистью поглядела на его рясу. Очевидно, в ней зрела мысль отыскать Александрову и, посулив щедрые дары, выпросить у нее ярко-лиловый клинчик.
  

III

Новый инспектор. -- Сказка о принцессе с золотой головкой

   -- Mesdemoiselles, rangez-vous. Rangez-vous, mesdemoiselles !(Мадемуазель, стройтесь. Стройтесь, мадемуазель!), -- слышалось во втором классе, и девочки становились парами, чтобы идти в зал прощаться со старым инспектором и знакомиться с новым.
   Второй класс строился угрюмо и неохотно, пары беспрестанно размыкались, и девочки снова собирались кучками. На общем собрании они решили "травить" нового инспектора при первом же случае.
   -- Петрова, наколи себе палец булавкой или порежь немножко -- да скорее! -- шептала маленькая Иванова.
   -- Зачем я стану свои пальцы резать, вот еще выдумала!
   -- Да ведь ты подруга Евграфовой, ну а я ее пара. Евграфову класс послал "выглядеть" нового инспектора, так ты понимаешь, что и мне надо "испариться"? Дай мне своей крови на носовой платок, я и убегу -- скажу: кровь идет носом.
   -- А-а, для Евграфовой? Хорошо!
   Не успела Петрова геройски ткнуть себя булавкой в палец и выдавить из него крупную каплю крови, как в класс влетела Евграфова.
   -- Приехал! Приехал! -- шептала она взволнован­но. -- Maman с Луговым сейчас идут.
   -- Ну что, какой он?
   -- Ах, душки, это цирюльник!
   -- Какой цирюльник, почему цирюльник, откуда ты узнала, что он цирюльник?
   -- Ах, непременно цирюльник, рукава у него ко­роткие, и держит он руки, точно несет таз с мыльной водой...
   Как мелкие ручьи впадают в большое озеро, так пара за парой, класс за классом стекался весь институт и поглощался громадным рекреационным залом. Там девочки строились рядами, оставляя в середине про­странство, ровное, длинное, как коридор.
   В промежутках, отделявших класс от класса, стояли "синявки" и дежурные "мыши", то есть классные дамы, носившие всегда синие платья, и пепиньерки в фор­менных серых платьях. Сдержанный гул голосов на­полнял высокую комнату.
   -- Тс! Тс! Тс! -- шипели синявки.
   -- Silence!(Тишина!) -- крикнула, появляясь в дверях, Коро­ва, в синем шелковом платье и в "седле", то есть в парадной мантилье, придававшей ей сутулость.
   Все смолкло, все глаза устремились к классной двери. Вошли Maman, Луговой и новый инспектор. Это был бледный человек, среднего роста, с боль­шими светло-серыми глазами, осененными темными ресницами, с неправильным, но приятным и кротким лицом, русыми волнистыми волосами, без усов, в чиновничьих бакенбардах котлетами. Он производил впечатление весьма вежливого и старательного чи­новника, но детский глаз сразу подметил несколько короткие рукава его вицмундира и округленные, неуверенные жесты его рук. Кличка "цирюльник" осталась за ним.
   За торжественным трио вошел батюшка, отец Ад­риан, и несколько учителей, затем двери закрылись.
   Maman прошла мимо рядов учениц, и каждый класс приседал перед нею с общим ровным жужжа­нием:
   -- Nous avons l'honneur de vous saluer, Maman(Имеем честь приветствовать вас, Маман) . Сказав несколько милостивых слов классным дамам, сделав кое-какие замечания, Maman остановилась по­среди залы.
   -- Mesdemoiselles, наш многоуважаемый инспектор Владимир Николаевич Луговой покидает нас. Здоро­вье не позволяет ему более занимать эту должность. На его место поступает к нам новый инспектор -- Виктор Матвеевич Минаев. Я надеюсь, что под ру­ководством нового инспектора ваши занятия пойдут так же успешно, как и при прежнем, а ленивые должны избавиться от своей репутации и впредь по­лучать лучшие баллы. С сегодняшнего дня все класс­ные журналы будет просматривать Виктор Матвеевич Минаев.
   Всю эту маленькую речь Maman проговорила по-французски и затем, утомленная, опустилась в кресло.
   -- Mesdemoiselles, remerciez (Мадемуазель, поблагодарите...) m-r Луговой, -- зашеп­тали синявки и мыши.
   -- Nous vous rernercions, monsieur l'inspecteur (Благодарим вас, месье инспектор) . Глаза многих девочек были полны слез, и голоса
   их дрожали, произнося эту холодную, казенную фразу. Луговой обратился к девочкам, речь его была про­ста и сердечна. Он сказал, что знает не только массу, составляющую институт, но в старших классах, выросших при нем, и каждую девочку отдельно. Он всегда был доволен общим уровнем прилежания де­вочек, но есть многие, которые могли сделать гораз­до больше, чем сделали, вот к этим-то некоторым, называть которых он не хочет, он и обращает­ся, чтобы они не обманули его надежд, что издали, до самого выпуска третьего класса (старшего курса), он будет следить за успехами своих бывших воспи­танниц.
   После Лугового сказал свою речь Минаев. Он говорил, очевидно, приготовившись, цветисто и длинно, но речь его, как и вся фигура, оставили у всех впечатление чего-то расплывчатого, нерешительного. После Минаева, уже без всякого повода, начал речь и отец Адриан. Он говорил о вреде своеволия и о пользе послушания. Очевидно, со стороны старших девочек побаивались какой-нибудь демонстрации и за­ранее старались обуздать их.
   За каждой речью девочки, как манекены, приседали, тоскливо ожидая, когда же конец.
   Наконец Maman, под руку с Луговым, выплыла из залы. Минаев пошел со священником, учителя за ними, и девочки, выстроившись парами, спустились боковой лестницей вниз и снова длинным ручьем перелились из залы в столовую.
   -- Опять пироги с картофелем? Вот гадость! Кто хочет со мной меняться за булку вечером? -- спраши­вала Вихорева, держа в руке тяжелый плотный пирог с начинкой из тертого картофеля с луком.
   -- Я хочу! -- закричала Постникова, "обожавшая" всякие пироги, -- я его спрячу и буду есть вечером с чаем, а ты бери мою булку.
   -- Душки, сегодня у нас в дортуаре печка топилась, кто пойдет хлеб сушить?
   -- Я, я, я пойду! -- отвечали голоса.
   -- Так положите и мой, и мой, и мой! -- раздалось со всех концов большого обеденного стола.
   -- Хорошо, только пусть от стола каждая сама несет свой хлеб в кармане.
   -- Ну конечно!
   -- Иванова, смотри: я свой хлеб крупно посолю с обеих сторон.
   -- Хорошо.
   -- А я отрежу верхнюю корочку у всех моих кусков.
   -- А я нижнюю.
   -- А я уголки.
   -- Mesdames, уговор, чтобы у всех хлеб был отме­чен, тогда не будет никогда споров при разборке сухарей.-- И все пометили свои куски.
   Хлеб, не заворачивая, клали прямо по карманам, с носовым платком, перочинным ножом и другим оби­ходом. Затем в дортуаре хлеб этот наваливался в отдушник, на вьюшки, прикрывавшие трубу, и к вечеру он обыкновенно высушивался в сухарь. Дети грызли его с вечерним чаем или даже просто с водою из-под крана.
   Нельзя сказать, чтобы девочки голодали, кормили их достаточно, но грубо и крайне однообразно, вот почему они и прибегали к разным ухищрениям, чтобы только разнообразить пищу.
   -- Ну и речь сказал Минаев! Ты заметила, как он странно говорит? -- спросила Евграфова свою подругу Петрову.
   -- Заметила, у него язык слишком большой: плохо вертится.
   -- Петрова, вы говорите глупости, -- заметила ей Салопова. -- Бог никогда не создает языка больше, чем может поместить во рту. Промысел Божий...
   -- Ну, поехала наша святоша... Довольно, Салопова, а то опять нагрешишь и станешь всю ночь отбивать
   поклоны... Он, душки, просто манерничает и потому мажет слова, -- решила Чернушка.
   -- Ну, теперь синявка Иверсон все платье обошьет себе новыми бантиками, ведь она за всеми холостыми учителями ухаживает.
   -- А ты почем знаешь, что он холостой?
   -- А кольцо где?! Я глядела, кольца у него нет!
   -- Вот увидишь, еще на ком-нибудь из наших выпускных женится!
   -- Ну да, так за него и пойдут! Они все Лугового обожали, ни одна не захочет ему изменить.
   Словом, когда после завтрака шли обратно в классы, на большую перемену, во всех парах только и было разговору что о новом инспекторе.
   Войдя в свой коридор, второй класс вдруг оживился и обрадовался: оказалось, что у них в классе, за легкой балюстрадой, отделявшей глубину комнаты, рас­хаживал учитель физики и естественной истории Сте­панов. Учитель этот тоже был общим любимцем: мо­лодой человек, неимоверно худой и длинный, "из породы голенастых", как говорили девочки, огненно-рыжий, с громадным ртом, белыми крепкими зубами и веселыми глазами. Преподавал он отлично. Самые тупые понимали его, ленивые интересовались опытами, потому что он сам любил свой предмет, а главное, во время урока был всегда оживлен и, чуть заметит сонное или рассеянное личико, немедленно вызовет или хоть окликнет.
   Пересыпая шутками и остротами объяснения, он все время поддерживал внимание девочек. Потом, с ним можно было улаживаться "на честь". Девочки иногда подкладывали ему в журнал бумажку, где под четкой надписью "Не вызывать" значились фамилии тех, которые не выучили урока, с помет­кой: "обещаются знать к следующему разу", и он не вызывал их, но долгов не прощал. Память у него была хорошая. На следующий раз или через два-три урока он все-таки вызывал отказавшихся, спрашивал невыученный урок и без пощады влеплял не знавшей круглый нуль. Кроме того, он ставил еще баллы "на глаз", и опять-таки безошибочно. Какая-нибудь девочка, прозевавшая весь час или читавшая роман, держа незаметно книжку под пю­питром, вдруг узнавала, к своему ужасу, что Сте­панов поставил ей во всю клетку нуль.
   -- Павел Иванович! Павел Иванович! Вы нечаянно в мою клетку отметку поставили, ведь меня не вызы­вали. За что же?
   -- Как же я смел вас тревожить, ведь вы книжку читали, -- отвечал он совершенно серьезно. -- Нуль я поставил вам за невнимание, мы его переправим, как только вы снова станете присутствовать в классе и следить за уроками. -- И переправлял, если того за­служивали.
   Весною и ранней осенью он хоть один раз в неделю брал девочек в сад, чем тоже доставлял им громадное удовольствие. Дети в хорошую погоду встречали его криком:
   -- Сегодня по способу перипатетиков (Перипатетики (от греч. peripateo -- прохаживаться) -- школа философов, основанная в IV в. до н. э. Аристотелем, который имел обыкновение во время чтения лекций прогуливаться в Ликее со своими слушателями.)?
   И он веселым баском отвечал:
   -- Будем последователями школы перипатетиков! Бывало и так, что он приносил в класс угощение, то есть сухого гороху, бобов, овса, разных хлебных зерен, все в отдельных фунтиках; передавал гостинцы девочкам, объявляя громко:
   -- Слушайте и кушайте, изучайте и вкушайте!
   И девочки слушали, изучали и усердно жевали весь урок. Словом, это был баловник и забавник и в то же время образцовый учитель. Экзамены по его предметам проходили без обмана и без запинки.
   Застав Степанова убирающим "физический кабинет", дети остановились у балюстрады.
   -- Павел Иванович, пустите меня помогать! Пустите меня! -- просились многие.
   -- Вас? -- обратился он к Пышке. -- А кто у меня стащил ртуть в последний раз?
   -- Я? Никогда не брала!
   -- Не брали? Ну смотрите мне в глаза -- не брали?
   -- Немножко...-- тихонько отвечала девочка, крас­нея.
   -- Ну то-то, язык лжет, а глаза не умеют! И вас не возьму, -- повернулся он к другой. -- Да ведь вы наивная девица: колбы от реторты отличить не умеете, нет, вы сперва учитесь у меня хорошо, тогда и за загородку попадете. Вы, господин "Лыцарь", пожалуй­те! -- пригласил он Баярда. -- Вы, Головешечка, сту­пайте, -- позвал он Чернушку. -- Вы, Шотландская королева, -- обратился он к стройной, серьезной Шкот, -- удостойте. А вы, Ангел Божий, отойдите с миром, а не то все крыльями перебьете, -- отстранил он Салопову. Девочки хохотали, им нравилось, что он знал все их прозвища.
   -- Почтенное стадо, где же твой синий пастух?
   -- У нас все еще чужеземка, она к себе "возне­слась" ("Возносился" тот, кто жил наверху, а кто жил внизу, тот "закатывался" (Прим. автора.).
   -- Хорошо сделала; если б я тоже мог вознестись до какого-нибудь завтрака, то был бы очень доволен.
   -- Павел Иванович, хотите пирога? -- предложила ему Постникова, жертвуя пирогом для любимого учи­теля.
   -- А с чем?
   -- С картофелем и луком, вкусно!
   -- Редкое кушанье, давайте!
   Девочка вытащила из кармана свое угощение, Сте­панов взял и спокойно в три укуса справился с ним.
   -- Ну, барышни, теперь воды, -- попросил он, -- а то я чувствую, что "элемент" не проходит.
   Девочки бросились в конец класса и чуть не передрались за удовольствие подать ему кружку воды.
   -- Минаев! Минаев! -- закричали в коридоре. Де­вочки сразу смолкли, насупились и молча, недоброже­лательно уставились на дверь.
   Вошел Минаев, на лице его было искательное, ласковое выражение. Он был смущен, так как чувст­вовал глухую оппозицию и еще не понял, вероятно, как держать себя. Он поздоровался со Степановым, который сразу понял положение и пришел ему на по­мощь.
   -- Милости просим, пожалуйте в наш "физический кабинет", тесновато у нас, да и не богато, а посмотреть не мешает.
   Минаев рад был выбраться за загородку из толпы девочек, разглядывавших его бесцеремонно и недружелюбно. Войдя туда, он, однако, обратился к классу.
   -- Как ваша фамилия? -- спросил он Евграфову, стоявшую ближе всех.
   -- Иванова, -- ответила она без запинки. Девочки переглянулись. Начиналась травля.
   -- Ваша фамилия? -- спросил он Кутузову.
   -- Александрова.
   Итак, у двадцати девочек подряд, дерзко столпив­шихся вокруг балюстрады, оказались именные фами­лии, весь класс состоял из Ивановых, Николаевых и Александровых. Высокий лоб инспектора покрылся краской, он взглянул на учителя, тот щипал свою козлиную бородку и молча, серьезно глядел на де­вочек.
   -- Ваша фамилия? -- спросил инспектор, глядя в упор на Баярда.
   -- Франк, -- ответила девочка отчетливо и громко. Инспектор вздохнул с облегчением.
   -- Вы из Курляндии? Я там слыхал эту фамилию.
   -- Да, дед оттуда.
   -- А как ваше имя?
   -- Надя,-- наивно отвечала девушка. Инспектор улыбнулся.
   -- А ваша фамилия? -- обратился он к другой ученице.
   -- Шкот.
   -- Кто ваш отец?
   -- Отец мой умер давно. Меня воспитывает мой дед, адмирал Шкот.
   Минаев повеселел. Эти простые, ясные ответы ус­покоили его, он почувствовал, что своим хладнокровием одержал победу над детской злобой. Поговорив еще с учителем, пообещав ему выписать новые аппараты, он просто и вежливо поклонился девочкам и ушел.
   Франк была спокойна. Если бы она назвала свою фамилию после Шкот, то все назвали бы ее "подлой обезьяной", но вышло наоборот. Поведение Шкот, имевшей в классе авторитет, подчеркивало и уяс­няло всем справедливость ее поступка. После ухода инспектора многие пробовали обидеться, послыша­лись насмешки, угрозы, но силы были не равные: победило меньшинство.
   Степанов поглядел на всех и сказал только:
   -- Стыдно и неостроумно!
   Шкот холодно и в упор бросила горячившейся Бульдожке "девчонка", а Франк, как всегда, вспылила и перехватила через край:
   -- И буду, и буду обожать Минаева! Да, вот так и знайте, с сегодняшнего дня я обожаю Ми­наева, отвечаю на его вопросы, держу для него мел в розовых юбках, бумагу с незабудкою и все, все как надо.
   Степанов хохотал, глядя, как у рыженького Баярда от волнения прыгали за плечами косы. Его тоже, вероятно, обожал кто-нибудь, потому что и для него концы тонких мелков пышно обертывались розовым клякс-папиром и бумага для записей также появлялась всегда с незабудкой.
   Класс все-таки перессорился, но поведение Минаева пристыдило многих. Он не побежал "с языком" к Maman, но, напротив, пришел еще раз во второй класс, сам взял с кафедры журнал и сделал перекличку. Каждую вызванную девочку он оглядел серьезным взгля­дом и запомнил почти всех.
   Вечером у умывальника Шкот тихо сказала Наде Франк:
   -- Приходи сегодня ко мне на кровать...
   Франк радостно кивнула головой. "Прийти на кро­вать" дозволялось только друзьям. Хозяйка лежала под одеялом, а гостья, одетая в кофту и юбочку, забиралась с ногами на кровать, и между ними велась откровенная беседа.
   Франк хорошо рассказывала сказки, и потому к ней "на кровать" часто собирались гости, но Шкот вообще держалась особняком. Детство ее по каким-то семейным обстоятельствам прошло в Шотландии; по­ступив двенадцати лет в институт, она сразу заняла первое место как по наукам, так и по уважению среди товарок. Все одноклассницы говорили друг другу "ты", но редкая из них не сбивалась на "вы", говоря с нею. Богатая и гордая девушка никого в классе не удостаивала своей дружбой. Она ни от кого ничего не принимала и ни с кем не делилась гостинцами. То, что оставалось у нее, она отдавала горничной. Весь класс относился к ней с особенным почтением, больше всего из-за того, что "у нее были свои убеж­дения". Что, собственно, означала эта фраза -- никто, конечно, не знал. Во время одной из институтских "историй" она сама сказала это, и весь класс проникся глубоким уважением и верой в то, что у Шкот "есть убеждения".
   Классная дама ушла, перессорившимся девочкам ничего не оставалось, как спать, в дортуаре скоро настала полная тишина. Только Салопова била поклоны, стоя у кровати на голом полу босиком, в одной рубашке, да Евграфова с Петровой, соседки по кроватям, поста­вили между ними табурет, положили на него деревен­ский мешочек с сушеной малиной и жевали, лениво переговариваясь. Франк явилась в гости к Шкот и чинно уселась на одеяло.
   -- Ты отчего Минаеву сказала прямо свою фами­лию? -- спросила хозяйка гостью.
   -- Не знаю, стыдно стало, язык не повернулся.
   -- Так! А зачем ты себя назвала не Надеждой, а Надей?
   -- Да, вот это нехорошо, не подумала!
   -- Тебе пятнадцать лет, а ты не знаешь даже, что нельзя называть себя как ребенок: Надя.
   -- Ах, хорошо тебе говорить, ты всегда знаешь, как себя держать, потому что у тебя есть свои убеждения, а мне где их взять? -- отвечала грустно Франк.
   -- Не говори пустяков, всякий должен знать, как себя вести. Расскажи мне лучше сказку, только вол­шебную, хорошую.
   -- Ах, хорошо, постойте, Шкот, я расскажу вам сказку, которую никогда никому не рассказывала... Далеко, на самом берегу синего моря стояла высокая скала, а на ней, как орлиное гнездо, лепился большой волшебный замок. В этом замке жила молодая прин­цесса, окруженная многочисленными слугами, мамка­ми, няньками. Ни отца, ни матери у нее не было. По годам ей давно наступила пора сделаться само­стоятельною, а она все еще ходила на помочах. При­чина этому была совсем особенная. Принцесса ни­когда не могла бы стать самостоятельною. У прин­цессы была голова золотая, сердце брильянтовое, руки мочальные, а ноги глиняные. Мысли ее были воз­вышенные, сердце влекло ее ко всему прекрасному; она была так отзывчива и чутка, что нередко пони­мала, о чем ветер шелестит в листве, о чем бабочки шепчутся с цветами, и в то же время была непрак­тична и поступала не так, как все. Она ничего не могла удержать, деньги так и сыпались у нее из мочальных рук, и это было так глупо, что даже те, кто подбирал их, смеялись над нею и называли глупою и хвастуньей. Люди, которые жили в деревне у под­ножия скалы, особенно едко и больно насмехались над ней. Видя ее золотую голову и брильянтовое сердце, они многого ожидали от принцессы, верили в ее силу и могущество и на этом строили планы собственного благополучия, но как только они убеж­дались, что она не может отколоть куска золота от своей головы или вынуть брильянт из своего сердца, они разочаровывались в ней, обвиняли во лжи, обмане, толковали в дурную сторону все ее поступки, и так как действительно она часто со своими мочальными руками и глиняными ногами бывала смешна и по­ступала не так, как все люди, то многие и верили всему, что говорили о ней дурного. А принцесса плакала, грустила, простирала к небу свои бессильные руки и продолжала идти по жизни неверными, колеблющимися шагами.
   Время от времени принцессе казалось, что и она может быть счастлива, но ее счастье было призрачно. Иногда у подошвы скал звучал рог, возвещавший приезд какого-нибудь соседнего рыцаря. Из замка через ров с грохотом опускался тяжелый подъемный мост. Пажи и слуги спешили навстречу гостю. Мамки, няньки бросались наряжать принцессу, нашептывая ей о женихе.
   И всегда, всегда все подобные приезды кончались одинаково!
   Рыцаря вводили в роскошный зал, где по стенам висели щиты и шлемы предков принцессы, а сама она сидела в золоченом кресле. Принцесса приветствовала рыцаря, и голос ее очаровывал, как звук арфы. Прин­цесса глядела, и глаза ее были тихи и ясны, как лесные фиалки. Принцесса смеялась, и смех ее был нежнее воркования горлицы.
   Рыцарь забывал все слухи, ходившие о принцессе, он пел ей баллады, рассказывал о крестовых походах и устраивал турниры под ее балконом.
   Принцесса чувствовала себя счастливой и сильной и, уносясь в мечтах, обещала ему не только идти рядом по жизненному пути, но еще и поддерживать его в трудные минуты.
   В замке готовились к свадьбе, и не было человека, от министра до последнего поваренка на кухне, который не ждал бы себе выгоды и пользы от этого брака. Все просили чего-нибудь, а принцесса, счастливая, обещала все -- даже то, чего и не могла бы никогда исполнить.
   Накануне свадьбы все приближенные собирались в замок, и каждый униженно, в льстивых выражениях, просил обещанное. Принцесса раздавала деньги, разда­вала подарки, места, назначения, ордена, и чем больше она давала, тем больше от нее требовали. Руки ее были до того слабы, что, когда она протягивала что-то одному, у нее выхватывал другой, тяжелые вещи па­дали из рук и разбивались, ноги спотыкались, а шаги были такие неверные, что, вместо того чтобы подойти к вельможам, она подходила к дворцовым сторожам, и снова все начинали смеяться и осуждать ее. Принцесса, видя себя непонятой, осмеянной и обиженной, горько плакала, жаловалась на судьбу и посылала за своим женихом.
   Рыцарь входил, придворные расступались, принцес­са бросалась к своему избраннику, но глиняные ноги ее подламывались и она чуть не падала. Первое дви­жение рыцаря было подхватить принцессу на руки, прижать золотую головку к своему сердцу и успокоить ее, но маленький поваренок, протиснувшись вперед, визгливо кричал: "Эх ты, лыцарьша с глиняными но­гами, обещала мне живую лошадь, а дала деревянную!" За поваренком и другие не скупились на обидные речи, и в общем шуме только и слышалось: "Хвас­тунья! Весь свет осчастливить хочет, а стакана воды в руках не донесет. Лгунья! Обещает весь свет обойти, чтобы каждому достать, что только он просит, а сама трех шагов не сделает, чтобы не споткнуться". Рыцарь слышал все эти речи и думал: "Голос наро­да -- голос Божий. Может быть, и в самом деле эта золотая принцесса с фиалковыми глазами -- про­стая интриганка. Что мне с ее золотой головы, с ее брильянтового сердца, когда этого люди не замечают? Вот ее мочальные руки, ее глиняные ноги видят все, и все смеются".
   Рыцарь начинал говорить с невестой холодно, рас­судительно и умно советовал ей "переменить" или "исправить" ноги и руки. Бедная принцесса плакала, страдала, но переменить руки и ноги не могла, потому что родилась с ними.
   Так было с первым женихом, так было со вторым, так случилось и с третьим, а третьего, чернокудрого, статного и, казалось, такого доброго рыцаря, принцесса полюбила, но и он тоже стал просить ее "исправить­ся", но не предлагал беречь, любить и понемногу лечить ее бедные руки и ноги. Этого никто не брал на себя!
   "На что мне моя золотая голова, когда у меня нет здоровых ног, на которых я могла бы догнать уходящего чернокудрого рыцаря? На что мне мое брильянтовое сердце, когда нет у меня цепких рук, чтобы охватить шею любимого и удержать его? Зачем я вся -- не такая, как все?" -- так вскричала прин­цесса, побежала на самую верхнюю башню замка и оттуда, взглянув на дорогу, увидела в последний раз вороного коня и на нем чернокудрого рыцаря. "Прощай, рыцарь!" -- крикнула она и бросилась с башни.
   Разбилась в прах золотая голова, в алмазную пыль превратилось брильянтовое сердце; люди, жившие внизу, сбежались, чтобы воспользоваться хоть кусоч­ком золота или осколком брильянта, и не нашли ни­чего. Не нашли ничего и снова начали бранить бедную погибшую принцессу: поделом ей, человек, который так не похож на всех других, не должен жить на свете!
   -- Странная сказка, -- сказала Шкот, внимательно выслушав, -- откуда ты ее выкопала?
   -- Это Андрюша, мой брат, сочинил ее и принес мне, а я выучила наизусть.
  

IV

Новенькая. -- Украденная ложка

   Как в детском калейдоскопе сотни стеклышек самой разнообразной формы и величины, сбегаясь беспоря­дочным потоком, составляют все же правильные рисун­ки, так и институтская жизнь бежала, полная волнений и шума, и укладывалась все в те же утомительно одно­образные рамки.
   Чужеземка отбыла срок своей ссылки "в места не столь отдаленные", то есть во второй класс, и вернулась на родину, к "кофулькам" (ученицы младших классов, прозванные так за коричневый (кофейный) цвет форменных платьев), где за нее пока справлялась дежурная "мышь".
   М-lle Нот, желтая, худая, с видом тоскующего попугая, снова дежурила у вторых и вполне заслуживала того, чтобы ей, как набожной католичке, дежурства эти сочлись "чистилищем". Шум и гам тараторивших девочек мучительно нервировал ее, но едва она обра­щала на кого-нибудь свои умоляющие бесцветные глаза, как девочка вскакивала с вопросом:
   -- Mademoiselle, вас тошнит?
   И три-четыре других, сорвавшись с места, бежали за водой, повторяя:
   -- М-lle Нот тошнит!
   -- С чего вы взяли? -- спрашивала с раздражением классная дама.
   -- Ах, m-lle, вас непременно тошнит, это видно по лицу, -- вам нужно на воздух!
   Минаев мало-помалу спокойной, но твердой рукой стягивал бразды правления, и девочки держали себя с ним вежливо, хотя все еще с подавленным недоброже­лательством.
   Надя Франк торжествовала. Шкот хотя и не одарила ее своей дружбой, но "приблизила" к себе. Франк читала ей громко Белинского и, хотя понимала в книге только общие места, все-таки гордилась, что читает "серьезную книгу". С инспектором у нее установились курьезные отношения. Девочка "покровительствовала" ему, и ее веселый голосок, кричавший при всякой встрече: "Bonjour, monsieur"(Здравствуйте, месье), ее предупредительность, услужливо поданный журнал, мел или карандаш не раз выручали его от умышленной неповоротливости дру­гих. Приводя в порядок шкафы с жалкою институтскою библиотекою, он назначил себе в помощницы Франк и Ермолову из старшего (первого) класса. Ермолова, "из парфешек", жеманно, но безучастно сортировала книги и записывала авторов. Надя Франк относилась к книгам с каким-то жадным трепетом; ей хотелось бы их все унести к себе и читать хоть по ночам; она задержи­вала работу, потому что беспрестанно открывала кни­ги, перелистывала их, читала отрывками и обраща­лась к Минаеву с тысячью вопросов. Минаев отвечал охотно, и ответы его большей частью удовлетворяли девочку. Однажды, широко открыв свои серые глаза, она подошла к нему близко и, глядя в упор, сказала с восхищением:
   -- Я никогда, никогда не предполагала, что вы такой умный!
   -- Почему? -- спросил ее Минаев.
   -- Не знаю, вы выглядите таким... -- девочка чуть не сказала "цирюльником", но покраснела, опомнилась и добавила: -- Тихоней...
   Минаев рассмеялся, его вообще забавляла перепол­ненная институтским жаргоном простодушная болтовня девочки. Часто из ее метких слов он составлял себе ясную картину отношений между детьми и учителями и мало-помалу разбирался в лабиринте характеров и событий.

***

   Второй класс уже неделю как ждал события: им было объявлено о поступлении новенькой. Это было новостью, выходившей из ряда, -- никто не помнил, чтобы в институт поступали прямо в "зеленое" (Ученицы старшего класса, предшествующего выпускному, носили зеленые форменные платья) отде­ление, -- а тут ожидается новенькая, которая будет учиться меньше, чем полтора года. Скоро весна, учеба заканчивается, и ей останется только год в старшем классе.
   В одно из воскресений, во время приема родных, в зал вошел высокий, худой старик генерал, с ним под руку молодая, красивая и очень нарядная дама, перед ними шли два мальчика, прелестные, как средневековые пажи. Длинные белокурые локоны их ложились на широкие воротники желтых кружев, черные бархатные курточки, короткие панталоны буфами, черные чулки и башмаки с большими пряжками дополняли изящный костюм. Рядом с ними шла девочка лет пятнадцати-шестнадцати, в бледно-зеленом легком шелковом платье с массой мелких зеленых лент, разлетавшихся у пояса и на плечах; длинные светло-пепельные волосы связаны пучком. Необыкновенно изящная девочка была нежна, как ундина (русалка).
   Эта семья обратила на себя общее внимание, раз­говоры смолкли, родственники и воспитанницы с лю­бопытством разглядывали гостей, а они ходили по залу между скамеек так же спокойно, как если бы гуляли в поле; мальчики смеялись, девочка громко болтала с ними по-французски.
   Дежурные "синявки" вдруг стали тревожно оправ­лять свои воротнички и рукавчики, "мыши" побежали к входной двери встречать Maman.
   Maman вошла в дорогом синем шелковом платье и в "веселом" чепце с пунцовыми лентами.
   Зеленая нимфа и ее хорошенькие братья бегом побежали через весь зал и стали обнимать и целовать Maman, объясняя ей наперерыв по-французски, что "c'est trХs joli, le salon, les grands tableaux, et Paulixine s'est dИcidИe de rester aujourd'hui pour tout de bon" (Это очень красиво, салон, большие картины, Поликсена сегодня окончательно решила остаться.)
   He только воспитанницы, но и все родные, поддав­шись невольному движению, встали. Maman просила всех садиться и направилась прямо к гостям.
   Генерал звякнул шпорами, молодая дама протянула обе руки. Maman с гостями обошла еще раз весь зал и затем направилась в четвертый класс, дверь которого выходила в зал.
   "Вторые" сразу сообразили, что Поликсена была та самая новенькая, о которой им уже говорили. Едва перед обедом пропели молитву, как в столовую снова вошла Maman, и на этот раз уже с одной новенькой. Подойдя к первому столу второго класса, Maman обратилась к почтительно вставшей Кильке:
   -- Вот дочь генерала Чиркова, она поступит во второй класс, прошу вас приучить мою маленькую протеже ко всем нашим порядкам. Mesdemoiselles, voilА une nouvelle amie pour vous(Мадемуазель, вот вам новая подруга) .
   Новенькую посадили на край стола около самой классной дамы. Maman еще раз поцеловала ее в лоб со словами "Bonjour, mon enfant" (Прощай, мое дитя) -- и вышла. Такой новенькой институт еще не видал. На ее прелестном и недетском личике не было ни слез, ни смущения, а лишь холодное самоуверенное любопытство: она, ка­залось, пришла в театр посмотреть, что здесь проис­ходит, и была уверена, что, когда представление на­доест ей, она уйдет домой. Никто из сидевших за сто­лом не решился заговорить с нею, но все с нескры­ваемым любопытством разглядывали ее. Новенькая была высокая, тонкая, грациозная девочка, ее густые пепельные волосы лежали крупными волнами и за­витками вокруг овального личика. На темени они бы­ли связаны зеленой лентой и локонами падали до плеч. Тонкие брови, темнее волос, лежали правильной дугой. Глаза большие, зеленовато-серые, дерзко-холодные вы­ражали высокомерие и надменность. Рот довольно большой, бледный, не совсем правильные зубы портили общую красоту лица. Платье, вырезанное у ворота, открывало длинную нежную шею с голубоватыми жил­ками. Руки девочки удивляли более всего: узкие, неж­ные, с длинными крепкими ногтями, отполированными до блеска.
   -- Vous ne dinez pas avec ces demoiselles?(Вы не обедаете с этими барышнями?) -- спросила новенькая классную даму, увидев, что перед нею не поставлен прибор.
   -- Я обедаю в своей комнате, chХre enfant(дорогое дитя ), -- ответила ей очень кротко Килька. -- После обеда у нас часовая рекреация, меня сменяет дежурная пепи­ньерка, а я иду к себе обедать и отдохнуть.
   -- C'est Гa (хорошо), я тоже буду ходить к вам или к другой даме обедать и пить mon chocolat (мой шоколад) пo утрам, je n'aimerais pas Ю diner Ю cette table (мне не нравится обедать за этим столом), -- отвечала спокойно новенькая.
   Девочки переглянулись.
   Швейцар Яков и его помощник внесли в столовую корзину с гостинцами, за ними второй солдат принес еще громадную корзину и шкатулку и поставил их на скамейку второго класса, проговорив: "Госпоже Чир­ковой".
   -- га се sont mes articles de toilette et mes sucreries (Это мои туалетные принадлежности и мои сласти) , -- новенькая указала на шкатулку. -- Vous me ferez porter Гa dans le dortoir (Отнесите это ко мне в дортуар), -- почти приказала она огорошенной Кильке. -- Et Га, се sont des petites friandises pour ces demoiselles(И эти маленькие лакомства для этих барышень) , -- и она указала рукой на класс.
   Гостинцы были разделены, каждая девочка получила фрукты, конфеты и petits fours (печенье). Шкот отказалась на­отрез от угощения. Франк тоже не взяла под предло­гом, что у нее сегодня много своих гостинцев. Салопова отдала свою порцию горничной, потому что любила "истязать свою плоть" и отказываться от искушений. Зато Буракова и Неверова, оказавшиеся соседками но­венькой по кроватям, ухаживали за нею как могли.
   Вечером, ложась спать, девочки с молчаливым лю­бопытством и затаенной завистью рассматривали тонкое белье, батистовую с кружевами кофточку новенькой. Затем она открыла свою шкатулку, и оттуда посыпались чудеса: духи, кольд-крем, кожаные папильотки, перчат­ки, жирные внутри, которые Чиркова надела на ночь на руки.
   Девочки, отданные с восьми-десяти лет в институт, привыкли к спартанскому образу жизни. Мыло и хо­лодная вода были их косметикой. Чистота, красивый бант у передника да разве еще тонкая талия были единственными проявлениями их кокетства.
   -- Зеленая ящерица влезает на ночь в новую шкуру, -- объявила с презрением Чернушка, глядя на ночной туалет новенькой.
   А Ящерица, за которой так и осталось это прозвище, не обращала никакого внимания на окружающих. Бу­ракова и Неверова сразу подпали под ее очарование. Неверова помогала ей раздеваться и даже сняла с нее чулки, что возбудило негодование многих. После ухода Кильки Буракова пододвинула к изголовью Чирковой табурет, надела на него второй, третий и, образовав таким образом стол, поставила на него хорошенький подсвечник с зажженной свечей, зеркало и конфеты.
   Новенькая болтала громко, ей было холодно, и она велела Бураковой достать из корзины, которую заранее поставили ей под кровать, теплый пушистый плед и окутать ей ноги; затем она рассказала, что ее папа est trХs riche(очень богат), что братьев ее зовут Анатоль и Авенир, что молодая дама -- ее мачеха и что именно из-за нее она захотела на год, пока не станет совсем большой, уйти в институт; ей тут будет хо­рошо, потому что "Maman est une grande amie de la maison"(Маман -- большой друг дома) , а затем, как только окончит курс, она выйдет замуж за "petit Basil"(маленького Базиля ) -- папиного адъютанта: у них это давно решено.
   Ночью Чиркова просыпалась два раза, ей было страшно, она будила то одну, то другую свою соседку и наконец приказала девочкам выставить из проме­жутков шкапики, а свои кровати придвинуть вплотную к ее кровати.
   Со дня поступления новенькой класс разделился на три партии.
   Одна, стоявшая всегда в стороне от всякого движе­ния, -- группа ленивых, слабых здоровьем, парфешек и Салоповой.
   Вторая составила штат Ящерицы, они угождали ей, дежурили около нее по очереди, одевали, рас­сказывали сказки и получали от нее щедрые подачки не только конфетами, пирожками, но и разными тон­кими закусками и винами, которые ей нередко тайком проносили братья и ее прислуга. Не в пример всем прочим, мальчики допускались в дортуар. По вечерам, после ухода классной дамы, там устраивались ма­ленькие пиры, слышался смех и шептание, кровати сдвигались вместе, и в тесном кружке шла какая-то особенная, не детская, не институтская жизнь. Там были и слезы, и сцены ревности, и ссоры со злыми, странными намеками. Кружок этот вскоре определился в пять человек и держался отдельно, уже более не сливаясь с классом до самого выпуска. За Ящерицу эти подданные делали все письменные уроки, устные громко читали, вдалбливали, как роль неграмотному актеру. На уроках ей подсказывали и помогали всеми силами. Смелая, дерзкая девочка помыкала своими пятью приближенными; она целовала одну, чтобы воз­будить ревность другой, шепталась с третьей, чтобы поссорить ее с четвертой, и полновластно, с презре­нием третировала всех.
   Но были минуты, когда она бледнела от злости и рвала в клочки свои тонкие батистовые платки; это были минуты, когда она получала отпор от третьей части класса. Это были Шкот, Назарова, Франк, Вихорева и другие девочки, презиравшие ее в силу своего здорового детского инстинкта. Все в ней казалось им ломаным, лживым, противным, они не брали ее гос­тинцев, звали ее в глаза Ящерицей, брезгливо сторо­нились ее "приживалок" и зло смеялись над хвастли­выми рассказами о "petit Basil".
   Авениру и Анатолю вскоре запретили появляться в дортуаре.
   Двенадцатилетний Авенир, с распущенными по плечам локонами, как у девочки, был особенно противен Чернушке. Его изысканная вежливость, красные губы и льстивые глаза неимоверно злили прямую и вспыльчивую девочку; однажды, когда он рассказывал о том, как на детских балах все девочки хотели танцевать непременно с ним, Чернушка вспыхнула:
   -- Ты лжешь, наверняка лжешь! Девочки совсем не любят таких мальчиков, как ты!
   -- Каких же они любят? -- тряхнув кудрями, спро­сил Авенир.
   -- Таких -- волосы щеткой, глаза смелые и голос крепкий, ну... настоящих мальчиков.
   -- А я-то кто же?
   -- Ты? Кукла, парик, болонка, так... дрянь. Авенир гордо поднял голову:
   -- Вы никогда не видали порядочных мальчиков, вы видали только кадетов или гимназистов с грязными руками, те и говорить-то не умеют.
   У Чернушки был брат гимназист, и гнев ее так и рвался наружу.
   -- А хочешь, я тебе докажу, что и ты совсем простой мальчик, что и у тебя и голос, и лицо могут быть совсем другими!
   -- Вы можете говорить что хотите и поступать как . хотите: девочке не удастся вывести меня из себя.
   -- Не удастся? -- Чернушка размахнулась и со всей силы хватила Авенира по щеке.
   Вся изысканность слетела с брата Ящерицы, он схватился за щеку и заревел, как простой уличный мальчишка.
   Рука у Чернушки оказалась очень тяжелая, все ее пять пальцев отпечатались на щеке мальчика. Чиркова бросилась на кровать и хохотала до слез над ревущим братом. Шум и гвалт ссоры дошел до ушей m-lle Нот, и по ее просьбе вход в дортуар мальчикам был запрещен.

***

   Кроме явных посылок через посредство классной дамы, одна из учениц, Петрова, получала еще и тайно разные деревенские гостинцы. Рыжая Паша, спавшая при дортуаре второго класса, была родом из Новгород­ской губернии, Боровичского уезда, и каждый раз, когда ее родичи появлялись в Петербурге, они, по поручению матери Петровой, помещицы, привозили всевозможные домашние припасы для ее дочери. На этот раз, между прочим, Паша передала ей банку варенья фунтов в десять. Хлеб тоже доставляла Паша, но беда была в том, что ни у кого не было большой ложки, чтобы доставать варенье.
   -- Петрова, если ты дашь мне варенья, я достану тебе столовую ложку, -- предложила Маня Лисицына.
   -- Надолго достанешь?
   -- Ну, пока не съешь варенья, дня на три достану.
   -- Хорошо, я тебе дам три полные ложки варенья.
   -- Идет.
   В этот день перед обедом Маня Лисицына, проходя в паре между столами, незаметно взяла с края стола пятого класса столовую ложку и опустила ее в карман. В большую рекреацию Лисицына с Петровой побежали наверх, в дортуар, Лисицына чисто-начисто вымыла под краном свою фарфоровую мыльницу и с торжеством принесла ее и столовую ложку Петровой. Помещица приняла ложку и щедрой рукой положила полную мыльницу варенья. Ложка весьма облегчила дело, ва­ренье черпалось из большой банки и раздавалось дру­зьям. Между тем пропажа столовой серебряной ложки не прошла незаметно. Классная дама потребовала де­журную горничную и приказала подать недостающую ложку, та кинулась к дежурному по столовой солдату, солдат сбегал в буфетную. Девочки давно поели и ушли из столовой, а пропавшая ложка не была найдена. После обеда оказалось, что одна ложка исчезла, об этом донесли эконому.
   Девочкам пятого класса был сделан допрос, резуль­татом которого было только то, что слух о пропавшей ложке распространился по всему институту и встрево­жил всех, кто знал об участи злополучной ложки. Классные дамы объявили во всех, классах, что в шкапиках и партах будет сделан обыск.
   -- Возьми ложку, Лисицына, и подсунь ее как-ни­будь обратно на стол, -- попросила Петрова, вымыв ложку и отдавая ее назад.
   -- Нет, душка, я боюсь; как стану класть на стол, меня и поймают.
   -- Так брось ее в такое место, где ее никто не найдет, -- советовала Евграфова, -- мы не выдадим.
   -- Уж если вы не хотите сознаваться, что взяли ложку, то покайтесь Богу в вашем поступке, а на ложку навяжите билетик "для бедных" и спустите из окна прямо на улицу.
   -- Блаженная Салопиха, ты сперва сотвори чудо, чтобы у нас была улица под окнами, ведь у нас со всех сторон сад да дворы, ложка непременно упадет на кого-нибудь из учителей и пробьет ему с благотво­рительной целью голову!
   -- Вы всегда, Франк, обо всем спорите, -- покорно отвечала Салопова, -- если бы вы больше верили, то поступали бы не рассуждая, а полагаясь во всем на Провидение.
   -- Слушай, Лисичка, -- предлагала маленькая Ива­нова, -- возьми ты эту ложку, спрячь ее в карман, а затем в первую же перемену лети вниз, в столовую, клади ее на ближайший стол и удирай назад; ведь в перемену в столовой не бывает ни души.
   -- Знаешь, душка, я так и сделаю, -- и Лисицына сунула ложку в карман.
   -- Вы помните, Лисицына, -- снова вступилась Са­лопова, -- что вы все-таки украли ложку?
   -- Как украла? Ты с ума сошла! Я ее взяла, потому что нам нечем было есть варенье, мы так и решили -- подержать ее и отдать.
   -- Да ведь ложка серебряная, она, говорят, очень дорого стоит, за нее, вы знаете, солдата могли сослать в Сибирь.
   -- Это ты теперь пугаешь меня, противная Салопиха, отчего же ты раньше не говорила ничего?
   -- А разве я знала, что вы возьмете со стола ложку?
   -- Медамочки, не ссорьтесь, -- умоляла Петрова, -- и не говорите таких страстей. Мы с Лисичкой будем целый месяц бить по пяти поклонов утром и вечером.
   Бедная Маня Лисицына сидела весь первый урок с ложкой в кармане, и ей было так тяжело, как если бы у нее там была пудовая гиря. В первую же перемену, как только все выбежали из класса в коридор, она улучила минутку и, бормоча: "Помяни, Господи, Царя Давида и всю кротость его", бросилась по боковой лестнице вниз. Благополучно достигнув столовой, она вошла на порог громадной пустой комнаты. Внезапно на другом конце нижнего коридора скрипнула дверь бельевой комнаты и из нее показалась Корова. Лисицына выхватила ложку из кармана и бросила ее прямо на пол, но вместе с ложкой выкинула из кармана и свой носовой платок, затем накинула на голову белый передник и понеслась, как дикий жеребенок, обратно по лестнице, взбежала в самый верхний этаж, в пустой дортуар, и моментально легла под далекую кровать. Сердце ее билось, в висках стучало, а губы все шептали: "Помяни, Господи, Царя Давида и всю кротость его". Корова, как старый боевой конь, заслышавший звуки трубы, помчалась тоже к столовой и, к ужасу своему, увидела лежащую на пороге ложку и носовой платок. Она схватила все на лету, как коршун хватает добычу, и помчалась тоже на лестницу за девочкой. Верной уликой был номер на носовом платке и мелькнувшее зеленое платье.
   Лисицына, отлежавшись минуту, выползла из-под кровати, оправила волосы, передник, выпила в умы­вальной воды и тихонько, скромно вышла по коридору на церковную площадку, положила на паперти пять поклонов, спустилась по парадной лестнице прямо в класс и на последней ступеньке лицом к лицу столк­нулась с Коровой. Девочка остановилась, вся бледная, а Корова глядела на нее глазами сыщика.
   -- Это вы украли ложку и потом подбросили ее в столовую? -- грубо спросила она.
   Девочка отшатнулась.
   -- Нет, mademoiselle, я ничего не знаю, какая ложка? Я ходила в дортуар вымыть руки, -- лепетала девочка.
   -- Вы просили позволения у m-lle Нот идти мыть руки?
   -- Нет, m-lle, я не просила, я сама...
   -- А зачем вы накинули передник на голову, когда меня увидели, а это что? -- Корова показала ей носовой платок с меткой Nо 141.
   Лисицына едва стояла на ногах.
   -- Я не знаю, m-lle, право, не знаю, может быть, это я потеряла платок...
   Корова схватила девочку за руку и потащила в класс. Второй класс, знавший уже об истории, как испуганное стадо столпился в конце комнаты за партами. Все притихли, когда отворилась дверь и Корова втащила дрожащую и бледную Лисицыну.
   -- Mesdemoiselles, таких поступков, какими отличается ваш класс, еще никогда не было в стенах института, вы просто не девицы, а разбойники: каждый день у вас истории, грубости, самые не­простительные шалости, а теперь, наконец, преступ­ление -- воровство! Мне даже страшно сказать это слово: среди вас, христианок и благородных девиц, есть вор! Вот он! -- И она тряхнула Лисицыну за руку. -- Из столовой, с чужого стола, она крадет серебряную ложку! В краже этой заподозрили не­счастного солдата, решили вычитать из его скудного жалованья стоимость ложки. В зачерствелом сердце этой преступницы не шевельнулось раскаяние, она не решилась сознаться, хотя вы все знали, что пропавшую ложку ищут, об этом в каждом классе сообщали ваши добрые классные дамы. Теперь, дви­жимая не раскаянием, а страхом обыска, она под­кинула ложку в столовую и думала избежать на­казания. Но Отец Небесный не допустил этого, он уличил нераскаянную грешницу, она сама своей рукой вместе с ложкой вытащила улику своего пре­ступления, платок с меткой, вот он, номер сто со­рок один! -- Корова трясла в воздухе белым но­совым платком с пятнами чернил по всем четырем уголкам -- им украдкою вытиралось перо. -- Если бы я доложила Maman, то Лисицыну выгнали бы из института, да, выгнали бы с позором, потому что такие преступления поощрять нельзя. Я пощажу Maman, мне стыдно сказать ей: Maman, у нас в институте, среди любимых вами девочек, есть воровка!
   Корова закрыла лицо руками. Салопова, Петрова и маленькая Иванова рыдали. Чиркова безучастно сидела на задней парте и с улыбкой глядела на эту сцену; на лице Франк, Шкот, Чернушки и нескольких других появилось недоброе выражение, сознание жестокости и несправедливости закрадывалось в их сердца; девочки были близки к явному возмущению.
   -- Я сама примерно накажу вас, m-lle Лисицына, подайте мне лист бумаги! -- приказала Корова.
   Ей подали чистый лист, она оторвала от него четвертушку и крупными буквами написала: "Воровка".
   -- Mademoiselle Лисицына, я вас спрашиваю, и помните, что Господь Бог слышит ваш ответ. Вы унесли ложку из столовой?
   -- Да, я унесла, нам нечем было есть варенье, я не знала, что она серебряная, что она дорогая.
   -- Значит, вы сознаетесь! Подите сюда.
   Корова пошарила на своей сухой груди, достала булавку, повернула девочку к себе спиной и пришпи­лила ей к пелеринке бумажку с позорной надписью.
   Лисицына рыдала судорожно:
   -- M-lle, простите, простите меня!
   Надя Франк и Вихорева бросились вперед.
   -- Этого нельзя, нельзя, -- кричали девочки, к ним присоединилось еще человек десять. -- Мы старшие, мы переходим в первый класс, с нами нельзя так обращаться, она не воровка, она не крала, мы скажем нашим родным, мы заплатим этому солдату, мы купим дюжину новых ложек, -- кричали девочки, и чья-то рука сорвала бумажку с надписью "Воровка". -- Ска­жите Maman, скажите Maman, пусть она сама рассудит.
   -- А, так вы бунтовать?! -- визжала Корова. -- Так я же вот что, я вот как!..
   Но она не могла ни так, ни этак, она видела, что зашла слишком далеко, что история могла скверно кончиться. В эту минуту совершенно потерявшаяся Лисицына бросилась целовать ее руки. Салопова встала на колени и умоляла Корову быть христианкой... Корова сделала вид, что ее трогают эти просьбы.
   -- Ну, Бог вас простит, я не могу видеть ваших слез, я вас прощаю, но за дерзости Франк, Вихоревой и других весь класс будет сегодня стоять за обедом.
   За обедом весь класс стоял, но зато ночью Корова оказалась в дортуарном коридоре с вывихнутой ногой.
   Окна дортуаров, выходившие в коридор, были снизу до половины закрашены белой краской. Чтобы загля­нуть в дортуар, надо было поставить по крайней мере два табурета, один на другой. Девочки, зная это, всегда по вечерам утаскивали все табуреты из коридора в спальню. Они знали, что хоть Корова редко является ночью в дортуар, но зато часто подсматривает в окна и записывает читающих или раз­говаривающих. Уверенные, что сегодня Корова непре­менно захочет подсмотреть, нет ли у них ночного заседания по поводу ложки, девочки приготовили под окном дортуара второго класса как бы забытую пи­рамиду из трех табуретов. Нижний был только на трех ногах и, чуть-чуть прислоненный к стене, держал равновесие. Девочки не ошиблись. Часов в двенадцать в пустом, гулком коридоре раздался страшный грохот. Корова влезла на табуреты, но едва потянулась к окну, как потеряла равновесие, табуреты полетели, полетела и Корова. На ее крик в дортуаре ответили неистовым криком. Бедная m-lle Нот выбежала из своей комнаты в одной рубашке и как привидение металась по дортуару, горничные выбежали в коридор.
   Крик второго класса отозвался в соседнем дортуаре третьего класса, -- там с какой-то "слабенькой" сде­лался припадок. Корову почти отнесли вниз, она едва могла ступать. Никто хорошенько не знал, отчего произошел весь шум, но все уже таинственно пере­давали друг другу о злой проделке со сломанным табуретом, чуть было не кончившейся так печально. Все были взволнованы, почему-то вначале всем ка­залось, что будет очень смешно, очень шумно, когда полетят табуреты, теперь же девочкам было не по себе и как-то стыдно; падения, а тем более увечья никто не желал.
   Корова пролежала неделю, и -- о чудо! -- о своем падении ничего не сказала Maman. Это молчание было гораздо красноречивее всякого наказания, оно дошло до сердец девочек, ни одна не хотела сознаться, что она раскаивается и жалеет больную, но беспре­станно то та, то другая забегали в "Чертов переулок"; встретившись там, они принимали равнодушный, хо­лодный вид, трогали чахоточные растения, стоявшие на окне, или читали на стенах расписания музы­кальных уроков Метлы, а между тем цель каждой из забегавших туда была узнать, поправляется ин­спектриса или нет.
  

V

Каникулы. -- Спасение погибавших

   Прошел Великий пост с длинными службами и запахом постного масла, заполнившим все коридоры. Прошла веселая Пасха; кончились экзамены, с вечными мелкими подлогами, зубрежкой по ночам, сотенными поклонами на паперти перед церковными вратами; промелькнул волшебным сном публичный экзамен, на­дели выпускные свои воздушные белые платья, пропели последний благодарственный молебен в институтской церкви и разлетелись по домам на горе, на радость, на роскошь, на нужду -- словом, ступили в действи­тельную жизнь.
   В опустевший первый класс перешел второй, а в седьмой, младший, набрались новые маленькие кофульки и ходили пока еще с красными носами и заплаканными лицами и каждый вечер просились домой.
   М-lle Нот, еле живая, все по-прежнему завивала свои тридцать шесть волосиков и прикрывала их фантастическим тюрбаном из кружев. Корова, Килька и Метла "оселись", оставили в покое старший класс.
   Тут уже не годилась их система облав и постыдной наказания "на часы". Корова вообще с последней экскурсии и "помещичьего" бунта, как девочки ок рестили эпизод с вареньем и ложкой, "обломала рога" Килька набиралась сил, чтобы через год начать "прессовать" кофулек, так как после "своего" выпуска получив награду, должна была принять самый младший класс. Минаев был все так же справедлив, вежлив но не завоевал симпатий старшего класса.
   Пришли каникулы. Этот раз много говорили о том что начнут распускать девочек на лето по домам, а не имеющих родных перевезут на казенную дачу, но ничего подобного на этот год не произошло. Из каждого класса как и всегда, отпустили двух-трех "слабеньких"; среди них уехала и Чиркова, о ней пожалела только ее "кучка", теперь перегрызшаяся между собой и распавшаяся. В каникулы институт всегда переселялся по этажам, начиная с верхнего. В громадном институтском саду были две крытые галереи, во время каникул них помещались классы, то есть туда переносили парты и ставили по классам. На второй этаж, где были классы переносили тюфяки, и девочки спали на полу, кровати же в это время красили и чинили. Когда ремонт доходи до второго этажа, девочки переходили спать наверх, когда парты снова устанавливали на своих местах классах, в галереях устраивалась столовая. Эти пере мены разнообразили институтскую жизнь и нарушал утомительное однообразие. Больше было открытых две рей, окон, больше предлогов бегать туда и сюда "синявки" не торчали вечно за спиною, родных принимали в саду, и с ними можно было болтать свободнее. Да, наконец, сад, старый громадный сад доставляя девочкам много радости. Передняя площадка, усыпанная светлым песком, была удобна для всяких игр. Справа и слева на ней стояли два высоких столба гигантски
   шагов, лежали колеблющиеся бревна, закрепленные одним верхним концом, и другие гимнастические игры. В центре сада была большая круглая беседка (на месте которой впоследствии вырыли пруд для купания), на­право и налево шли куртины немудреных цветов, затем аллеи, большие лужайки, окаймленные группами густых кустов, внутри которых можно было прятаться, играя в разбойники; задняя аллея, обсаженная старыми ивами, была всегда темна и прохладна. Прелесть сада составляли еще птицы и кошки. Дети отыскивали птичьи гнезда и по секрету показывали друг другу. На пение какой-нибудь пташки девочки сбегались кучами и слушали ее с замиранием сердца. Природа, вечно влекущая к себе человека, очаровывала девочек и вознаграждала их летом за длинные, длинные месяцы, когда они не видели ничего, кроме классных стен, скамеек да ланд­карт.

***

   Этой весною в старшем классе произошло необык­новенное событие: маленькая Назарова вывела птенчика из голубиного яйца; весь класс приходил в восторг от этого чуда, и даже классные дамы, ради каникульной свободы и слишком уж большой детской радости, оставили в покое этот оригинальный эпизод. Дело в том, что Назаровой, Бог весть почему, пришла фантазия упросить истопника Ефрема принести ей с чердака несколько голубиных яиц. Ефрем, угрюмый бородатый солдат, соблазненный четвертаком и ласковым голосом маленькой барышни, принес ей штук пять нежных голубоватых яичек.
   -- А вон энто, -- указал он на одно с большим темным пятном на боку, -- как есть живое, коли вы, барышня, его теперь в теплую паклю обернете да куда в теплое место положите, из него завтра к утречку, а
   може, еще и сегодня ночкой махонький голубеночек вылезет.
   -- Вылезет? -- с восторгом спросила Назарова.
   -- Отчего же не вылезти, -- философствовал Ефрем, -- вылезет и подохнет.
   -- Подохнет? -- девочка всплеснула руками.
   -- А как же не подохнуть! Вы, к примеру, не птица, а барышня, под крыло вы его не посадите и из клювика, так сказать, кормить не будете?
   -- Так зачем же вы, Ефрем, такое яйцо мне при­несли?
   -- А мне что же, играться, что ли, с ними было? Цугнул голубей да и выгреб в шапку все, что там было... А за четвертак покорнейше благодарим.-- И Ефрем, хладнокровно оставив сконфуженную, почти испуганную девочку, пошел вниз; а Назарова побрела
   из коридора в спальню, обдумывая рандеву с Ефремом; по дороге она все время грела дыханием яйцо с черным пятном. Придя в дортуар, она достала коробочку, положила в нее ваты, обернула ею яичко и снова стала дышать на него. Весь этот день и всю ночь до рассвета яичко в коробочке переходило из рук в руки, и все по очереди грели его и дышали, и каждая прикладывала ухо к нему и ясно слышала, как птенчик стучит клювом в тонкую скорлупу. Наутро, после чаю, никакая сила не могла бы разогнать девочек, собравшихся в саду на самом припеке вокруг Назаровой, затенявшей руками от яркого света свое драгоценное яйцо. С восторгом, доходившим почти до испуга, девочки присутствовали при величайшей тайне природы: голубенок проклевал скорлупу, и его большая голова, голая, покрытая смор­щенной кожей, с закрытыми выпуклыми глазами, вы­лезла наружу.
   -- Какой душка! Какая гадость! -- прошептали две девицы одновременно.
   -- Тс! Вы его испугаете! -- прошептала Назарова.
   -- Я слышала, что мать помогает ему вылупиться из скорлупки, -- и Иванова протянула руку к птенцу.
   -- Нет, нет! Ради Бога не тронь! -- Назарова схватила ее за рукав. -- Я видела дома цыплят, они сами выходят из яйца, и этот, как только будет готов, выйдет.
   Действительно, через несколько минут остаток скорлупы свалился с голубенка, и он лежал на вате голый, бессильный, похожий скорее на лягушку, чем на птенца.
   -- Павел Иваныч! -- Степанов, возившийся в "химическом" шкафу первого класса, чуть не выронил из рук большую реторту.
   -- Вы чего это, господин рыцарь? Или за вами враги гонятся? -- спросил он с улыбкой, узнав
   франк, а главное, заметив ее дрожащий голос и взволнованное лицо.
   -- Павел Иваныч, мы только что высидели голу­бенка!
   -- Весьма почтенное занятие для девиц! Как это вам удалось?
   -- То есть высидела-то его птица, да только Ефрем нам принес его, еще в яйце, велел завернуть в вату и все греть. Вот мы все дули, грели...
   -- И выдули?
   -- Сам вылез. Мы даже вот пальчиком не тронули. А только что же дальше будет, Павел Иваныч? Кор­мить-то нам его как?
   -- Да уж не с ложечки, а уж высидели птенца, так должны и кормить. Да он у вас жив ли?
   -- Головой вертел, как я к вам побежала, и рот разевал. Ах, какая у него голова большая! Павел Иваныч, он совсем не похож на голубя. Я уж думаю, от голубей ли Ефрем принес нам яйцо?
   -- Успокойтесь, рыцарь, Ефрем не волшебник, и ему труднее достать какое-нибудь чудовище, чем простого голубя. Только возни вам много будет теперь с вашим питомцем. А коли не выкормите его, так я вас засмею. Голубиные мамаши! Ну, вот смотрите! -- Степанов подошел к кафедре и вынул целый пучок гусиных перьев, обрезал с двух сторон, оставив одну пустую трубочку. -- Теперь достаньте куриное яйцо, сваренное вкрутую, меленько-меленько нарубите его, положите немного в эту трубочку, затем, когда птенчик будет разевать рот, вставьте ему эту трубочку в клюв, а с другого конца тонкой палочкой выталкивайте ему пищу; и так кормите его по одному разу через каждые полчаса. Первые дни делайте только это, а потом я вас научу, как менять пищу.
   Восхищенная Франк схватила перо и, блеснув на него благодарным взором, бросилась вон и уже только из коридора, почти сбегая на лестницу, крикнула ему:
   -- Ах, Павел Иваныч, какой вы умный!
   А умный Павел Иваныч, принимавший всегда такое душевное участие во всех институтских событиях, спешил укладывать обратно в шкаф колбы и реторты, торопясь в сад, чтобы воочию увидеть новорожденного голубенка.
   Голубенок оказался из очень крепких; несмотря на то что за ним ходило не семь, а четырнадцать нянек, он в свое время открыл глаза, все тело его покрылось голубоватым пушком, а сам он принял вид прелестного шелкового шарика; затем выпал пух и мало-помалу развернулось перо, и наконец пришло время, когда статный сизый голубок, отливавший зеленым и красным на шее, уже летал на свободе и беспрестанно возвращался к Назаровой на плечо, кле­вал из рук, гулял по столу в открытой летней сто­ловой, ночевал на балках под галереей, в местечке, устроенном ему девочками, куда не могла забраться ни одна кошка. Как только девочек выпускали в сад и Назарова начинала кричать: "Гуля! Гуля!" -- он слетал к ней на плечо и позволял себя ласкать, целовать и кормить.
   Кошек в саду была масса; голодные, ободранные зимою, за лето они отъедались. Девочки разделяли их между собой, у каждой было по две-три хозяйки. Каждой кошке давалось имя. Пол животного опреде­лялся весьма оригинально.
   -- Душка, пусть у нас будет кот, мы назовем его NapolИon и наденем ему желтую ленту.
   -- Ну, хорошо, -- кричала другая, -- а у нас будет m-me Roland, ей надо розовую ленту.
   -- А моя, душки, будет молодая девушка, я назову ее m-lle Mars, была такая знаменитая артистка, я ей надену бледно-зеленую ленточку.
   Хозяйки приносили своим кошкам от обеда говя­дину в кармане, покупали молоко и, налив его в большой лист лопуха, сзывали гостей. Кошки, подняв хвосты, бежали со всех концов сада, и девочки были в восторге.
   -- Душки, какой у Наполеона маленький ротик и язык совсем розовый, а носик, носик, ах, какая пре­лесть!
   -- Якимова, позволь поцеловать мне твою Леди?
   -- Ах, пожалуйста, не целуй, ведь я не трогаю твоего Людовика!
   Летом "первые" (то есть ученицы первого класса) много читали, Франк выпрашивала у Минаева книги; рассевшись группами по ступенькам лестницы большой галереи, девочки читали громко по очереди Аксакова "Семейную хронику", Диккенса, Теккерея, Писемского. Лето было теплое, перепадали веселые обильные дожди. Одним из острых наслаждений было, сняв пелерину и рукавчики, промчаться под проливным дождем вдоль по задней аллее и назад. Ходили девочки и на богомолье, то есть, приняв круг сада за полверсты, они узнавали расстояние от Петербурга до какого-нибудь монастыря и, собрав желающих, отправлялись. Дорогой велись только благочестивые разговоры, привал можно было делать после пяти верст, доходя до места, становились на колени и молились.
   За это лето Франк получила от класса две медали "за спасение погибавших". Медали делала Женя Те-рентьева, замечательно талантливая в лепке и рисова­нии девочка.
   Первою была спасена ворона. Кто ухитрился пой­мать ворону и учинить над нею суд и расправу --
   неизвестно, но только однажды все увидели, что по институтскому саду с отчаянным криком летает во­рона, на вытянутой лапе которой привязана веревка с куском жести. Ворона спускалась все ниже и ниже, : а над нею, со страшным карканьем, как бы призывая небо в свидетели людской жестокости, вились стаей ; другие вороны. Несчастная птица опустилась на вет­ку дерева, веревка перепуталась с жестянкой, воро­на, желая снова подняться, метнулась вправо, влево и вдруг, обессиленная, разинув рот, повисла вниз го­ловой.
   -- Ворона, ворона повисла! Давайте ножницы! Не­сите стол под дерево, так не достать! Где Франк? Где Франк? Зовите ее, она ничего не боится!
   -- Здесь, я здесь! Что надо? Какая ворона? -- И" Франк отчаянным галопом понеслась на место проис- . шествия.
   -- Стол, стол, скорей!
   Из галереи две девочки, запыхавшись, тащили тя­желый садовый стол.
   -- Низко, тащите табурет!
   На табурет, поставленный на стол, влезла Франк и поймала ворону, начавшую снова биться при прибли­жении девочки; а стая ворон, теперь с угрожающим криком, носилась низко, над самой головой. Стоявшие внизу кричали и махали сорванными ветками, боясь, как бы вороны не бросились на Франк. Девочка, быстро подсунув острые ножницы под веревку, перерезала ее, и освобожденная ворона, взмахнув крыльями, слетела на лужайку. Немедленно, без всякого страха перед толпой сбежавшихся девочек, к больной вороне спус­тилось штук десять из стаи. Спасенная прыгала на одной ноге, волоча другую.
   -- Надо ее поймать и осмотреть ногу, -- решила Франк. Но едва девочки двинулись на лужайку, вороньг.
   с особым гортанным криком сбились в кучу и поднялись, причем всем было ясно видно, как здоровые поддер­живают под крылья больную. Как черная туча, подня­лись они и, перелетев высокий забор, опустились на соседний большой огород, прилегавший к саду.
   -- Женя Терентьева! Класс поручает вам выбить медаль с изображением на одной стороне вороны, а на другой -- надписи: "Храброму рыцарю Баярду за спа­сение погибавшей!"
   Талантливая Женя Терентьева вылепила из крас­ного воска медаль, украсила ее надписью и орна­ментами, проделала в ней дырочку, и выбранная от класса Вихорева тожественно надела медаль на шею Франк.
   Второй спасена была маленькая белая мохнатая собака.
   Девочки читали. До обеда еще оставался час, хотя в противоположной галерее уже начинали накрывать столы и расставлять приборы. В задней аллее послы­шался протяжный жалобный вой.
   -- Медамочки, в саду воет собака! -- вскричала Евграфова.
   -- Ври больше, -- остановила ее Назарова, -- это разве на огороде! Ты знаешь, у нас здесь нигде нет собак.
   Жалобный вой повторился.
   -- Душки, вот, право, у нас воет, -- закричал еще кто-То, и все, повскакав с мест, бросились по дорожке.
   У забора в землю была вделана старая, заржавленная железная решетка, под ней, вероятно, находилась яма. Из-под этой-то решетки и шел вой. Девочки бросились на землю, нагнулись к решетке и там, в темной яме, рассмотрели что-то беловатое, барахтающееся и визжа­щее. Собака, брошенная Бог знает кем и какими-то неведомыми путями оказавшаяся замурованной в темницу, сразу почувствовала, что на помощь ей сбежались друзья, -- отчаянный вой ее перешел в жалобный, тихий визг.
   -- Mesdames, у кого есть ножи, тащите скорей сюда!
   Вмиг принесли несколько ножей и даже один сто­ловый, схваченный прямо от прибора.
   -- Бульдожка, смотри, опять скажут -- украла!
   -- Ах, брось, ведь нож-то не серебряный, да я и скрывать не стану, что взяла; только Франк, душка, работай скорей, спаси собачку!
   -- Копай землю здесь, Лисичка, с этой стороны, подкапывай решетку, а я тут буду подрывать.
   Ржавую решетку подкопали и подняли, Надя Франк без малейшего страха, без мысли, что собака может быть бешеной, больной, почти легла на край ямы и,
   протянув вниз обе руки, вытащила неимоверно грязную, дрожащую собачонку.
   -- Собачка, милая, кто тебя бросил туда? -- твер­дила девочка со слезами, укутывая собаку передником и прижимая ее к груди, а животное судорожно лаяло и только старалось лизнуть руку или лицо наклонив­шихся к ней девочек.
   -- Господи, что мы с ней будем делать? -- плакала Евграфова.
   -- Франк, Франк, что тебе будет, ведь у тебя пе­редник, пелеринка, рукавчики, все в грязи! Вот поды­мется опять история!
   -- Mesdames, -- воскликнула Франк, -- знаете, что я вам скажу? Снесем собачку прямо Maman и призна­емся ей во всем, она простит, она любит собак, а?
   -- Снесем, снесем! -- подхватили все, и по аллее послышался топот бегущих ног.
   Мимо удивленных "синявок", сидевших на одной из скамеек площадки, девочки пробежали прямо в подъезд и исчезли в нижнем коридоре слева, где начинались апартаменты Maman.
   -- Ну, m-lle Нот, спешите, -- сказала старуха Вол­кова, дама третьего класса, -- наши сорванцы опять что-то выдумали. Вы не заметили, Франк что-то несла на руках?
   -- M-lle Нот, Франк вынула из трубы большую крысу, -- доложила какая-то девочка.
   -- Как крысу? Какую крысу? Вы меня с ума сведете! Кто видел крысу?
   -- Ах, m-lle, я не видела, мне так сказали, она понесла ее к Maman, с ней побежал чуть не весь класс.
   -- Крысу, к Maman? Да что же это такое!
   С m-lle Нот на этот раз действительно сделалось дурно, но никто из девочек не побежал за водой.
   -- Барышни, барышни, что вам надо? -- спраши­вала горничная Maman Наташа, выйдя в коридор.
   -- Наташа, милая, хорошая, что Maman делает?
   -- Баронесса книжку читают, сидят у окна.
   -- А какой на ней чепчик? -- спросила Евграфова.
   -- Барышни, не шумите. Господи, да что это вы держите, мамзель Франк?
   -- Наташа, душечка, доложите Maman, что первый класс пришел к ней, что мы спасли собаку и умоляем, просим Maman принять нас.
   Наташа пошла докладывать.
   -- Назарова, ты будешь говорить по-французски?
   -- Пустяки, Франк, говори сама, у тебя и собачка на руках.
   -- А какая она хорошенькая, глазки черненькие, -- и дети снова кинулись целовать бедную грязную соба­чонку.
   -- Maman идет, Maman!
   Maman вышла в чепце с пунцовыми лентами и с ласковым лицом.
   -- Maman, Maman, -- дети бросились целовать ее руки, -- мы спасли собачку и принесли ее подарить вам.
   Франк выступила вперед и, протягивая собачку, рассказала, как они спасли ее. Maman рассмеялась, поцеловала детей и дала слово оставить у себя со­баку.
   -- Франк, пусти ее на пол.
   Собачка на полу имела самый жалкий вид.
   Маленькая, белая с желтыми пятнами, лохматенькая дворняжка дрожала и, поджав хвост, глядела умоляю­щими глазами на Франк, которую признавала своей спасительницей.
   -- Франк, снеси собачку Наташе, скажи, я велела ее накормить и закутать во что-нибудь, а вечером вымыть ее. Завтра я вам позволю прийти посмотреть ее, а теперь, Франк, иди в бельевую и скажи, я велела выдать тебе все чистое. Adieu, mes enfants, conduisez-vous bien -- cette fois je ne vous gronde pas (Прощайте, детки, вы вели себя хорошо -- на этот раз я не сержусь на вас).
   С неистовым восторгом дети влетели в бельевую и авторитетно, от имени Maman, потребовали для Франк всю чистую перемену.
   Звонок к обеду давно уже собрал в столовую всех девочек. Перед прибором m-lle Нот стояли склянки с эфиром, валерианой и мятой, она нюхала их по очереди и мрачно глядела в сад. Наконец оттуда появилась веселая группа девочек. Надя Франк шла вся в чистом и выделялась белым пятном среди уже запылившихся девочек, носивших третий день свои передники.
   -- Mademoiselle Франк! -- накинулась на нее Нот. -- Вы опять бунтовать! Куда вы бегали? Какую крысу вытащили? Да говорите ради Бога!
   Девочки в десять голосов рассказали классной даме о своей находке и о доброте Maman. Затем, не слушая больше ее восклицаний и угроз, девочки на­бросились на свой остывший обед, а разговор вертелся вокруг того, как назвать собачку: TrouvИ, Ami или Cadeau (Находка, Друг или Подарок)
   Maman сдержала свое слово; собака, вымытая и накормленная, оказалась ласковой и веселой. После выпуска первого класса она жила на попечении Наташи, а затем, когда Maman, баронесса Ф., оставила свою службу директрисы и уехала в имение к дочери, собачка, которую назвали Cadeau, уехала вместе с ней.
   Женя Терентьева изготовила еще медаль с надписью "За спасение Cadeau".
  

VI

Конец каникул.-- Первые розы. -- L'Egypte. -- Русалочка. --
Солнце в руках. -- Ирочка Говорова. -- Разговор со Шкот

   Август подходил к концу. Клен зарумянился, а на липе золотыми пятнами пошел желтый лист. По­года стояла еще теплая, и девочкам жаль было рас­ставаться со своим старым садом, не хотелось сно­ва запираться в душных классах, браться за кни­ги -- словом, входить в рутину зимней институтской жизни.
   Для первого класса это была последняя зима. Снова придет весна, зазеленеет старый сад, прилетят знако­мые птицы вить гнезда, сбегутся с чердаков и из темных подвалов голодные, исхудалые "Наполеоны" и "Ристори"; но первому, выпускному, классу будет уже не до них. 1 мая, как в волшебной сказке, раскроют­ся перед ними каменные стены, и тридцать девушек в белом выйдут в широкий свет, и пойдет каждая из них искать в нем свою долю земных радостей и страданий.
   -- Надя Франк, в приемную! Франк! Где Франк? К ней приехал брат, ее зовут в маленькую прием­ную!
   -- Иду, иду! Тут я! Кто пришел ко мне, не видели? Франк бежала из сада, вся запыхавшись. Ее толстые косы, еще по-летнему распущенные за спиной, били ее по плечам, густой волной сбегали на лоб, пелеринка была на боку, а в переднике она держала завернутую куклу.
   В старшем классе была "мода" играть в куклы, и куклы у всех были одинаковые: фарфоровая вер­тящаяся головка, фарфоровые же ручки и ножки и лайковый животик "с пищалкой". При выпуске каждая обладавшая таким "beby" дарила его своей обожа­тельнице из младшего класса.
   -- Кто ко мне пришел?
   -- Должно быть, брат, Яков сказал: офицер.
   -- Андрюша!
   И Франк опрометью бросилась к каменному подъ­езду, хлопнула тяжелой дверью, промчалась мимо швей­царской, рванула дверь приемной и чуть не бросилась на шею совершенно незнакомому ей белокурому офи­церу.
   -- Ах! -- И девушка остановилась как вкопанная. Яркое солнце, врывавшееся в окошко приемной, снопом лучей легло на ее рыжую голову, осветило розовым блеском взволнованное, смущенное личико и предательски блестело на фарфоровой кукле, голова и руки которой выглядывали из скомканного передника девушки.
   Молодой офицер, стоявший у окна спиною к две­ри, обернулся, услышав торопливые шаги, и тоже чуть не ахнул, увидя перед собой девушку. Ему по­казалось, что старый сад, которым он только что любовался, выслал к нему одну из своих нимф, всю сотканную из свежего аромата зелени и ярких лучей солнца...
   -- Простите, -- начала девушка, -- я ошиблась, меня вызвали к брату...
   -- Mademoiselle Франк? -- спросил офицер.
   -- Да, я Франк...
   -- Так я к вам от вашего брата, я его товарищ по полку. Я был здесь в командировке и завтра уез­жаю обратно в Одессу... он взял с меня слово повидать вас.
   -- А когда он приедет?
   -- Он раньше чем зимой не приедет, но он хло­почет о скорейшем переводе в Петербург, он знает, как его здесь ждут, ведь он теперь совсем сюда к вам.
   -- Совсем? -- переспросила девушка и рассмеялась; в ее тихом, детском смехе было столько радости, что, глядя на нее, улыбался и офицер.
   -- Ну да, совсем... Он вам прислал...-- Офицер торопливо обернулся и взял с окна бонбоньерку, за­вернутую в тонкую атласную бумагу, и большой букет белых роз в венке незабудок.
   -- Это мне? -- с недоверчивым восторгом обрати­лась девушка к офицеру.
   -- Да, конечно, Андрюша поручил мне...
   Лицо девочки сияло; не дотрагиваясь до конфет, она взяла букет в правую руку, но он был велик, и она прижала его к груди.
   -- Подержите beby! -- Она протянула молодому человеку свою куклу и тогда, взяв букет в обе руки, поднесла его к лицу и поцеловала в самую середину. Это были первые в ее жизни поднесенные ей цветы, первый настоящий букет, который притом дарил моло­дой, красивый офицер.
   Поцеловав цветы, она подняла голову и, взглянув на молодого человека, который стоял перед нею с конфетами в одной руке и с куклой в другой, снова рассмеялась. На этот раз рассмеялся и офицер, и точно какая-то преграда, стоявшая между ними, рух­нула.
   -- Вы мне позволите положить вашего beby и конфеты на рояль?
   Франк кивнула головой.
   -- Только осторожно.
   Затем они сели на скамейку и начали болтать как старые знакомые.
   -- Вы знаете, я здесь всех обманул, чтобы добраться до вас, впрочем, меня научил Андрюша.
   -- А как вы обманули?
   -- Я сказал швейцару, начальнице вашей, двум почтенным особам в синем и одной тоненькой барышне в сером...
   -- Это стрекоза.
   -- Как?
   -- Это пепиньерка, они, видите, в сером и очень тянутся, это у них мода быть тоненькими, пелериночки у них широкие, вот их и зовут "стрекозами".
   -- А! так вот всем этим особам я сказал, что я ваш двоюродный брат и приехал из Одессы, чтобы только повидаться с вами.
   -- Это хорошо, а то, пожалуй, вас не допустили бы, ведь сегодня последний день каникул, завтра, двадцатого, начало классов. А я, как только узнала, что меня в приемной ждет офицер, была уверена, что это Андрюша, и так бежала, что меня никто не мог бы удержать. Ах, как я обрадовалась!
   -- А потом разочаровались?
   -- Да, конечно, я чуть не заплакала, как вы повер­нулись ко мне... Только вот эти цветы... -- Девочка снова с нежной лаской поднесла цветы к лицу. Они до того нравились ей, что хотелось гладить их, целовать, но теперь было стыдно.
   -- Надежда Александровна...
   -- Ах, как смешно!
   -- Что смешно?
   -- А вот вы меня так назвали, это тоже первый раз в жизни!
   -- Что значит "тоже"?
   -- А цветы мне подарили в первый раз. И так назвали...
   -- Как же я могу вас звать?
   -- Как? Mademoiselle Франк!
   -- Мне так не нравится.
   -- А как вас зовут?
   -- Евгений Михайлович.
   -- Евгений, Eugene, это красиво, мне нравится. Так вы завтра в полк? Поцелуйте за меня Андрюшу, тысячу раз поцелуйте, скажите ему, что я его жду и Люда ждет его. Она молчит, но я знаю, что она страшно ждет его.
   -- Кто это -- Люда?
   -- Это моя подруга. Ах, какая она душка; если бы вы ее видели, вы бы тоже начали ее обожать, только нельзя, она "бегает" за Андрюшей, и я просила его жениться на ней; жаль, она дежурит у кофулек, я не могу ее вызвать к вам. Я бы показала вам и Eugenie, вот прелесть!
   -- Это тоже ваша подруга?
   -- Ах нет, это белая кошка Петровой и Евграфовой, но какая милая. Когда же вы приедете снова в Петер­бург?
   -- Я буду здесь к весне, то есть как раз к вашему выпуску.
   -- Да? Вот это хорошо! Приезжайте прямо в церковь, мы все будем в белом, батюшка прочтет проповедь, и мы будем плакать. Очень, очень интересно видеть выпуск.
   Дверь приемной скрипнула, и в комнату крадучись пролезла m-lle Нот.
   -- Пора, ma chХre (моя дорогая) , идти обратно в сад. Maman позволила принять вашего брата только на полчаса. Вы знаете, что сегодня не приемный день.
   Франк встала.
   -- Прощайте, "cousin EugХne" (кузен Евгений)! -- И она лукаво поглядела на молодого человека.
   -- Прощайте, кузиночка, -- отвечал он, улыбаясь.
   -- Смотрите, не забудьте десять тысяч раз поцело­вать за меня Андрюшу:
   -- Вот ваши конфеты, вот beby -- в целости и сохранности.
   Передавая бонбоньерку и куклу, он подошел ближе к девочке и сказал ей тихо:
   -- Я уезжаю надолго, подарите мне на память цветок из вашего букета.
   -- Цветок? Хорошо! -- Девушка вынула из букета несколько незабудок и одну розу из середины, без всякого кокетства, забыв, что именно эту розу она восторге поцеловала, затем быстро сдернула с кончика косы маленький синий бантик и этой лентой связала крошечный букет.
   -- Смотрите, когда он завянет, высушите его в книге или в толстой тетрадке, но не бросайте: говорят, нехорошо бросать или жечь подаренные цветы.
   Офицер наклонился взять цветы и поцеловал ма­ленькую ручку, державшую их.
   Надя Франк вспыхнула и невольным движением отдернула руки. И это тоже было в первый раз; все личико ее покрылось краской...

***

   В дортуаре первого класса на ночном шкафике Франк в большой грубой кружке из-под квасу стояли остатки прелестного букета: пять-шесть распустивших­ся роз и пучок незабудок, остальные цветы были розданы подругам. Ложась спать, Франк не болтала ни с кем, не шла ни к кому в гости "на кровать": она на коленях молилась дольше обыкновенного перед своим образком, прикрепленным к кровати. Минуту она постояла перед цветами, и личико ее было грустно и бледно, как будто она предчувствовала, что в жизни цветы и тернии встречаются одинаково часто. Затем она по привычке легла на правый бок, положила под щеку правую руку и заснула. Сладкий аромат разносился над ее головой, ей снился офицер и сурово спрашивал сравнительную хронологию семнадцатого века, которую она не знала...
   Вокруг висячей ночной лампы, на табуретах, по­ставленных верхом один на другой (чтобы быть по­ближе к огню), сидели три девочки; их голые ноги не достигали пола, юбочки доходили только до ко­лен, широкие бесформенные кофты и белые чепчи­ки придавали им вид отдыхающих клоунов; все три вполголоса долбили "Египет". Завтра первый урок был Дютака, учителя всеобщей истории, которую в институте проходили на французском языке. Это было очень трудно, поэтому никто не рисковал "рас­сказывать", а все, как попугаи, долбили от слова до слова.
   -- Душка Пышка, спроси меня, -- просила Маша Евграфова. Пышка, вся красная от усиленной зубрежки, обернулась к ней.
   -- Разве ты знаешь?
   -- Да, кажется, хорошо знаю.
   -- Только не очень громко, не мешай мне, -- про­сила Иванова.
   -- А ты пока зажми уши и повторяй сама, что знаешь.
   Маленькая Иванова поджала под себя ноги, поло­жила на колени книгу и, заткнув уши, продолжала шептать урок.
   -- Ну, говори, только не смотри в книгу.
   -- Ты, Пышка, не перебивай меня, а то как со­рвусь, так и кончено, ничего не помню. Слушай: "L'Egypte se trouve dans la partie du N. E. de l'Afrique sur les bords du Nil, qui par ses dИbordements annuels rend cette contrИe trХs fertile. Du mois d'aoШt, jusqu'au mois de novembre, les eaux du Nil innondent les contrИes d'alentours et les couvrent de limon, de maniХre que l'agriculteur sans se donner beaucoup de peine confit ses semences Ю la terre et dans l'espoir d'une bonne moisson oublie ses champs pour quelques mois"...( Египет находится в Северо-Восточной части Африки, на берегах Нила, который благодаря своим ежегодным разливам делает этот край чрезвычайно плодородным. С августа по ноябрь воды Нила затопляют окрестные берега и покрывают илом, а земледельцы без особого труда сеют семена и с надеждой на хороший урожай забывают свои поля на несколько месяцев... )
   Маша Евграфова нанизывала фразу за фразой, а Пышка следила за ней с открытым ртом.
   -- Вот так хорошо! Когда это ты так выдолбила?
   -- Летом, я все каникулы долбила, я много пара­графов так знаю, только меня сбивать не надо! -- с гордостью отвечала Маша.
   -- Медамочки, кто меня пустит на свое место? Я ничего не знаю "к Дютаку", -- просилась Чернушка, стоя тоже босиком и поджимая под себя, как цапля, то одну ногу, то другую. Своих туфель иметь не полагалось, кроме как для танцев, а надевать ночью грубые кожаные башмаки дети не любили.
   -- Вот Евграфова тебя пустит. Вот выдолбила L'Egypte -- назубок!
   -- Прощайте, душки, я спать.-- Евграфова слезла, а Чернушка, как обезьяна по веткам, по углам табуретов поднялась наверх, и снова все трое уселись неподвижно вокруг лампы, губы их шептали, от усердия запомнить трудную фразу они закатывали глаза. Бедные девочки сидели так полночи, как три факира, стерегущих свя­щенный огонь.
   В одном из углов дортуара на трех сдвинутых кроватях сидела кучка институток. Там было весело, две свечи горели в бронзовых подсвечниках, в малень­ких хрустальных кружечках было налито какое-то слад­кое вино, на середине кровати стоял поднос, а на нем -- куски паштета с говядиной, копченые рыбки, пирожные, фрукты. Чиркова угощала свой двор, она только сегодня вернулась из отпуска.
   Тут шел тихий смех и разговор с полунамеками, имена Авенира, Анатоля и Базиля так и пересыпали всякую фразу.
   Чиркова лето провела в Крыму, каталась верхом, взбиралась на горы, но в ее рассказах красоты приро­ды не играли никакой роли; на правах уже почти взро­слой девушки она принимала участие во всех пикниках partie de plaisir (удовольствия) и как знаток говорила о лошадях, ресторанах и прочем. За лето куча ее поклонниц сильно поредела, возле нее оставались только три-четрыре из слабохарактерных, готовых всегда прислуживать тому, кто умеет ими повелевать.
   Чахоточная тоненькая Быстрова, прозванная Руса­лочкой за свои беленькие ручки, впалую грудь и большие синие глаза, бескорыстно жалась к Чирко­вой, точно инстинктивно чувствуя, что ей никогда не видать той веселой, пустой, но заманчивой жиз­ни, пестрые картины которой развертывала перед ней ее светская подруга. Русалочка училась неровно, как неровно и нервно делала все. Родные ее были да­леко, на Кавказе, на груди она носила образок св. Нины, бредила Демоном, замком Тамары и пела романсы надрывным, но замечательно приятным го­лосом, произнося слова с захватывающим выражением. До самого поступления Чирковой девочку все любили, баловали, ласкали, но теперь она отшатнулась ото всех, стала резка, и ее синие чудные глаза ожив­лялись и блестели, только когда Чиркова рассказывала о театре. Девочка, привезенная в институт восьми лет, ничего не видала, и теперь фантазия ее следила за героями какой-нибудь ужасной драмы с таким ув­лечением и пылом, что Чиркова не жалела красок, и, хотя в душе считала Русалочку неизмеримо ниже себя, гордилась тем влиянием, которое оказывала на нее.
   Шкот, лежа в кровати у своей зажженной свечи, писала письмо домой; некрасивое, но симпатичное и серьезное лицо девушки было освещено, и по нему легко было понять, как одинока она, как далеки он нее обезьянки на высоких табуретах, долбящие "L'Egypte", и кучка Чирковой, и все эти беспечно сидящие девочки.
   Мало-помалу все стихло, все разошлись по крова­тям, чья-то рука потушила лампу, дортуар погрузился во тьму, и только слышно было, как Русалочка, лежа в кровати, соседней с Чирковой, тихо и неж­но упрашивала рассказать ей балет "Руслан и Людмила".
   А лето шло к концу, скоро запрутся распахнутые окна и скроется из глаз девочек старый сад. Надя Франк точно дорожит каждой минутой и целые ночи сидит, забравшись с ногами на подоконник, и болтает со своей подругой, белокурой Людочкой. Кончив курс, Людочка не колеблясь приняла предложение Maman остаться пепиньеркой при младшем классе. Мать ее была без средств, и девушке все равно предстояло идти в гувернантки и, может быть, ехать в даль­нюю провинцию, а у Людочки в глубине ее кроткого сердца сохранялся образ красивого офицера, Андрюши Франк. Она знала, что молодой человек вернется к выпуску, и бессознательно, в силу какого-то непобе­димого инстинкта, желала непременно дождаться его в институте.
   Сегодня, кончив дежурство, серенькая пепиньерка неслышно, как мышь, пробралась по коридору и явилась на назначенное ей Надей свидание.
   Под окном лежал их любимый старый сад; среди черных кустов и деревьев громадным серебряным пят­ном вырисовывалась площадка, усыпанная светло-жел­тым песком; на лужайке и дорожках, залитых лунным светом, трепетали тени. Прохлада и ненарушимая ти­шина шли из сада в открытое окно.
   -- Люда, когда ты смотришь вниз, тебе не хочется броситься из окна?
   -- Господь с тобой, вот выдумала... Отодвинься, Франк!
   -- А знаешь, меня так и тянет, только я вовсе не хочу упасть, разбиться, нет, мне почему-то кажется, что меня какая-то невидимая сила подхватит и поставит на землю.
   -- Вот чушь! Самым исправным образом разобьешь себе голову.
   -- Нет, я убеждена, что со мной ничего не случится. Хочешь, попробую? -- И Франк вскочила на подоконник.
   -- Франк, сумасшедшая! Сиди смирно или я сейчас уйду, я даже говорить с тобой не хочу!
   -- Ах, Люда, отчего у тебя нет такой веры... а у меня, ты знаешь, бывает, -- именно вот так: в сердце горит, горит, и чувствуешь в себе такую силу, что кажется, весь дом, вот весь наш институт возьмешь на руки и подымешь.
   -- Неужели ты, Франк, бросилась бы из окна? Франк засмеялась.
   -- Нет, конечно, не бросилась бы, это я так, тебя попугать хотела, а только, правда, мне иногда почему-то кажется, что со мной ничего не может случиться и что я все могу! Ты знаешь, мне говорил Минаев, что в древности христиане умели желать и верить и от этого происходили чудеса, и я знаю, что он говорит правду. Только всегда и всего желать нельзя, так желать можно только очень редко. Знаешь, я раз желала, чтобы солнце сошло ко мне. Я была одна-одинешенька в дортуаре, окно вот так же было открыто, и солнце стояло как раз против меня. Я протянула к нему руки и так желала, так желала обнять его! Мне стало холодно, в глазах шли круги, по спине ползали мурашки, и вдруг я почувствовала, как что-то теплое, круглое, чудное легло мне на руки и ослепило меня. Когда я открыла глаза, у меня болела голова, из глаз текли слезы, но, я тебя уверяю, солнце сходило ко мне!
   -- Господи! Франк, да ты совсем сумасшедшая! Ведь солнце более чем в миллион раз больше земли, лучи его жгут и высушивают почву, а ты говоришь, что оно сошло к тебе на руки!
   -- Ах, Люда... я чувствовала!
   Девочки смолкли. Надя глядела в сад и снова теряла чувство действительности: и сад, и луна, и блуждавшие тени казались ей сказкой, но не такой, которую рас­сказывают, а которую переживают во сне. Людочка нахмурилась; ей хотелось совсем о другом говорить с подругой.
   -- Ты когда писала Андрюше? -- спросила она, беря Франк за руку.
   -- Дусе? Я буду писать завтра. У тебя есть сим­патические чернила?
   -- Есть, я всегда беру их для этих писем, да только теперь тебе зачем? Ты пиши завтра в саду, когда Нот уйдет завтракать, а после обеда я отпрошусь в гостиный двор и сама опущу письмо. Как ты думаешь, когда он приедет?
   Франк вдруг вскочила с подоконника и схватила Люду за голову.
   -- Он приедет, он приедет, -- пела она тихонько, -- он приедет к сентябрю и навсегда; он переводится на службу в Петербург, мне это сказала вчера мама, он писал ей.
   Людочка громко рассмеялась и начала целовать Франк.
   -- Кто это хохочет и спать не дает? -- заворчала Бульдожка. -- Это очень глупо!
   Франк и Людочке вдруг стало очень смешно, они уткнулись в подушку на пустой кровати и хохотали как безумные.

***

   Был утомительно жаркий июльский день, и, несмотря на запрещение качаться на "гигантских" до обеда, первый класс, воспользовавшись отсутствием Кильки, бросился на качели.
   Ирочка Говорова, хорошенькая брюнетка, с заме­чательно толстой и длинной косой, была особенно весела; она перетягивала всех, кто хотел, то есть подпускала вниз свою веревку и тот, кто был на­верху, летал особенно легко и высоко. Когда дежур­ный солдат, седой Савелий, появился на каменном подъезде института и, подняв высоко руку, три раза ударил в огромный колокол, Ирочка сбросила с себя лямку и раньше, чем на площадку стеклись все клас­сы, влетела в галерею и, схватив свою кружку хо­лодного молока, выпила ее до дна. За завтраком с Ирочкой сделалось дурно, она побледнела, ее на­чало трясти, в два часа ее отправили в лазарет, за­тем в класс проникли какие-то лихорадочные слухи; шепотом передавали, что Ирочке хуже, что у нее холера. Килька три раза бегала в лазарет, и к вечеру, не успела она привести класс в дорту­ар, как ее потребовали к Maman. Девочки, обрадовав­шись отсутствию классной дамы, шалили. Бульдож­ка, вспенив мыло, достала откуда-то соломинку, пу­скала мыльные пузыри и любовалась перламутровым отливом, который им придавал свет лампы. Евграфо­ва, намылив руки, гонялась за Петровой, громко на­певая:
  
   Черт намылил себе нос,
   Напомадил руки
   И из ледника принес
   Ситцевые брюки.
  
   -- Да полно вам, барышни, -- крикнула, не выдер­жав, рыжая Паша, -- молитесь лучше за упокой души рабы Божьей Ирины, ведь барышня Говорова-то скон­чалась...
   Минуту в дортуаре царила полная тишина, казалось, смерть распростерла свои крылья и дохнула холодом на юных девушек, полных здоровья и силы. Затем все разразились бурным отчаянием.
   Ирочка умерла! Ирочка, такая здоровая, веселая, ласковая!.. Ирочка, хохотавшая сегодня на весь сад, перетягивавшая всех на "гигантских"?.. Не может быть! Разве так быстро умирают? Значит, сегодня Ирочка, завтра другая, третья... Девочки кричали, громко пере­бивали друг друга, почти все плакали, некоторые мо­лились.
   -- Паша, милая, ты наверно знаешь, что она умерла?
   -- Знаю, барышня, потому что они были моего дортуара, так меня приставили обмывать их.
   -- И ты обмывала? -- Девочки отшатнулись и со страхом глядели на ее руки.
   -- А то как же, разве я дам другим? Они были "моей барышней"... и мертвая-то барышня, как живая, беленькая такая, а волосы, что вороново крыло, как положили в гроб, так по обе стороны, как покрывало, до самых ног лежат...
   -- Ее уже и в гроб положили?
   -- Да, они померли в самый обед, в четыре часа, а в семь их уже в гроб положили... -- Паша заплакала, за нею зарыдал и весь класс.
   Смерть вообще была редким явлением в институ­те. За два-три года умирали не больше одной, а тут так страшно, неожиданно была вырвана из жизни взрослая, здоровая девушка. Смерть казалась каким-то страшным насилием, И девочки рыдали не только от жалости к подруге, но и от страха перед неведомой, грозной силой.
   -- Со святыми упокой душу рабы Твоея, иде же несть ни болезнь, ни печаль, ни плач, ни воздыхания...-- запела громко Салопова, став на колени и подняв руки вверх.
   За нею и другие девочки бросились на колени и хором дрожащими голосами подхватили молитву.
   Надя Франк упала на кровать лицом в подушку и, заткнув уши, судорожно рыдала.
   -- Молчать! -- крикнула на весь дортуар Шкот. -- Молчать, сумасшедшие! Салопова, не сметь юродство­вать!
   Авторитетный, здравый голос отрезвил девочек, как струя свежего воздуха, разогнал кошмар. Они повска­кали с колен и начали раздеваться. Салопова уткнулась головой в пол и продолжала молиться тихо.
   -- Франк, перестань, перестань, опомнись...-- го­ворила Шкот, ласково отрывая ее лицо от подушки.-- Иди ко мне!
   -- Ах, Шкот, Шкот, ведь мы все умрем, все, и я, и вы, и мама, и Андрюша, и Кадошка, все, все, кто только живет, как это страшно!
   -- Да, но ни ты, ни я, ни Андрюша, ни твой Кадошка, никто не будет знать заранее, когда именно, и потому, если тебе, например, суждено умереть лет восьмидесяти, то ты слишком рано начала оплакивать себя. Ирочку жаль, очень жаль, но она сама виновата, вся в поту, запыхавшись, выпила холодного молока, у нее сделалось, говорят, острое воспаление. Ну, мол­чи, иди ко мне, сегодня я буду рассказывать тебе сказки, хочешь? -- И Шкот увела к себе уже тихо всхлипывавшую девочку.
   -- Медамочки, ради Бога, чтобы сегодня всю ночь горела лампа, -- молила маленькая Иванова.
   Дортуар погрузился в тишину. Шкот убавила в лампе огонь и легла, в ногах у нее сидела печальная Франк.
   -- Франк, сколько дней нам еще осталось до вы­пуска?
   -- Сегодня девятнадцатое августа, выпуск первого мая... да у меня записано, только верно не помню.
   -- Ах, как я жду выпуска; я уеду в Шотландию. Если бы ты знала, Франк, как там хорошо! Горы, знаешь, высокие, до неба, и наверху всегда снег; теперь, когда я большая, я непременно с проводником пойду туда. В горах озера глубокие, тихие, вода в них синяя, как и небо, а какая там зелень, какие цветы в горах, совсем особенные! У нас там большой коттедж, знаешь, ферма. Дом наш стоит на выступе горы, совершенный замок! В нем есть высокие залы, а в них огромные камины, туда навалят толстых дубовых чурок, и огонь горит целый день. У нас есть башни, оттуда, из верхних окон, видно далеко-далеко широкие, ровные, как зеле­ный бархат, поля, там ходят стада; у коров на шее большие колокольчики и подобраны разных тонов, звенят, как музыка; коров стерегут громадные белые собаки, мохнатые, с длинными мордами, горные овчарки, очень умные и злые. Церкви там всегда стоят в саду, часто церковь соединена галерейкой с домом пастора, а пасторы там живут хорошо, сады у них, цветы... В четыре часа со всех сторон несется такой особенный звон к молитве, и где бы кого ни застал этот звон -- в саду, на дороге, в поле, -- каждый католик становится на колени и читает про себя ту же молитву, которую в то время читает и священник. Ты понимаешь, это их объединяет...
   Франк слушала, вперив в подругу широко раскрытые серые глаза. Слова складывались перед ней в картины, живое воображение девочки схватывало яркие образы.
   -- Счастливая Шкот! А с кем ты туда поедешь?
   -- С дедушкой и бабушкой, только они у меня уже старенькие, -- девушка потупилась, -- а впрочем, никто, как Бог... может, еще проживем вместе годков десять...
   Эти слова снова навели их на мысль о разлуке и смерти, обе стали говорить тише.
   -- Ты знаешь, -- продолжала Шкот, -- почему я учусь хорошо и особенно языки? Я открою школу в нашем имении и сама буду учить мальчиков и девочек, то есть я и соседний пастор.
   -- А разве ты замуж не пойдешь?
   -- Какая ты смешная, почем я знаю! Хотя, вернее, не пойду. Пока старики живы, я не расстанусь с ними ни за что, а потом, когда их не будет, Бог даст, я и сама буду уже немолодая и меня никто не возьмет.
   -- Ах, Шкот, не говори так! Когда я думаю, что никто на мне не женится, я всегда плачу; мне стано­вится так страшно, вот как умереть! /
   -- Вот так Баярд, рыцарь без страха и упрека! Ай да Франк, не ожидала я от тебя такого признания, -- смеялась Шкот, -- да это с чего же?
   -- Ах, Шкот, как я вам это объясню, я и сама не знаю, почему это так надо -- выйти замуж, а только с тех пор, как себя помню, для меня это всегда была самая страшная угроза, бывало сердишься -- нянька говорит: кто такую злющую замуж возьмет? В четыр­надцать лет я вытянулась худая, шея у меня стала, что у гуся, длинная. Опять мама в отчаянии: пойми, говорит, ты бедная девочка и еще дурнеешь, у тебя, говорит, ни гроша приданого и весной все лицо в веснушках, кто тебя, говорит, возьмет замуж? Теперь, когда время идет к выпуску, у мамы, кажется, каждая третья фраза начинается с того: "когда ты выйдешь замуж...". Вот теперь и подумайте, Шкот: что же это будет, если меня никто не возьмет и я останусь старой девой? Ведь вот, вероятно, оттого все старые девы и злы.
   -- Уж будто все старые девы злые?
   -- Ах, все, все, Шкот! Вот уж на наших глазах: кончит курс -- ангел, останется в пепиньерках -- ее обожают, а пройдет года три, наденет синее платье и сейчас готово -- ведьма!.. Нет, Шкот, я непременно хочу выйти замуж и иметь дочь, которую отдам в наш институт. Знаете почему?
   -- Почему?
   -- Потому что это будет лет через десять-пятнадцать, а к тому времени сад наш разрастется и будет еще красивее, еще гуще, все учителя и классные дамы состарятся и станут гораздо добрее.
   -- Вот выдумала! Да через пятнадцать лет тут, пожалуй, никто и не останется из тех, кого мы знаем.
   -- Ну, новые будут. И знаете, я думаю, к тому времени все здесь будет лучше и свободнее, ведь и за наше время уж как много изменилось, и все к лучшему.
   -- Дай-то Бог! -- сказала задумчиво Шкот. -- Уж очень оторваны мы от семьи, как хочется домой! А тебе жаль будет кого-нибудь оставить в институте?
   -- Знаете, Шкот, кого мне очень, очень будет жаль?.. Зверева.
   -- Ты с ума сошла! Что тебе за дело до него?
   -- Не знаю, Шкот, он выглядит таким больным, несчастным, а я у него учусь русской истории, стараюсь, даже по ночам учу. Он как вызовет одну, другую, врут, врут, а он сердится, кричит и, как намучается, сейчас вызовет меня. Я говорю и гляжу ему в глаза, а он молчит и успокаивается, глаза у него делаются добрые, лицо разгладится, вот точно я ему воды дала напиться! А мне его так жалко, так жалко, что я сказать вам не могу!
   -- Ступай спать, Франк! Спокойной ночи, поцелуй меня! -- Франк горячо поцеловала Шкот, которую в душе очень любила, и пошла к своей кровати молиться и ложиться спать.
   -- Франк, -- сказала Шкот на другой день, -- я переменила твое прозвание, ты не Баярд, веселый рыцарь без страха и упрека, ты рыцарь, но рыцарь-мечтатель, ты -- Дон Кихот!
   Последний год за Франк так и закрепилось прозвище: Дон Кихот.
  

VII

Выпускной класс. -- Разборка кузенов. -- Беседа с рыжей Пашей. --
Гадание

   Двадцатого августа в институтской церкви отец Адриан отслужил молебен по случаю начала занятий и поздравил девушек с переходом в старшие классы.
   Затем снова весь институт собрался в большом зале, снова вошли туда начальница, инспектор и несколько учителей.
   Было произнесено несколько речей, сводившихся к тому, что надо хорошо себя вести и учиться. Девочки благодарили, приседали и наконец разошлись по клас­сам, и начались занятия.
   Первый урок был почти пропущен -- Дютак мог заниматься только полчаса, Les jardins suspendus de Semiramis (Висячие сады Семирамиды) и L'Egypte (Египет) и одними были отбарабанены, дру­гими исковерканы до неузнаваемости. Салопова, та прямо объяснила, что иностранные языки "Богу не угодны", и не училась и не отвечала, а так как все знали, что, кончив институт, она идет в монастырь, то ее оставляли в покое и переводили из класса в класс.
   Грушецкая, "Дромадер", высокая, сутуловатая, с выступающими лопатками, так и вышла из института, называя своего брата, гарнизонного офицера, "Кискенкин"; язык у нее был действительно суконный, она кончила курс, буквально не умея ни читать, ни писать по-французски и по-немецки. Во втором классе с ней произошел случай совершенно невероятный. Зная, что ее должен вызвать немец к доске писать перевод, она с утра упросила Бульдожку за булку написать ей перевод. Бульдожка согласилась, добросовестно съела булку, написала ей бумажку и не велела никому показывать. Вызванная к доске, Грушецкая встала храб­ро и, к ужасу целого класса, начала четко и ясно выводить на доске мелом: "Die kuri, muri luri, ich gab dir opleuri" (Бессмысленная тарабарщина, пародирующая немецкий язык). Тут весь класс покатился со смеху, и, услышав крики "Сотри! Сотри!", оторопелая Дромадер успела стереть свою кабалистику раньше, чем учитель встал с кафедры и прочел написанное ею.
   Весь последний год старший класс "тренировали" как скаковых лошадей, тут была одна конечная цель -- выпускной экзамен. Экзамены эти были не так важны для девочек, уходивших навсегда из институтских стен, как для учителей, преподавательская деятельность ко­торых оценивалась именно этими испытаниями. Девочек старшего класс в последнем году делили на три кате­гории; их, как золотой песок, фильтровали и просеивали, составляя отборную группу солисток, на которых и обращалось все внимание; затем хор, с которым зани­мались тоже, так как они годились для определенных вопросов, чтобы усилить общее впечатление, и, наконец, статисток, вроде Салоповой, Грушецкой, которые уже никуда не годились и фамилии которых каким-то фо­кусом даже не всегда попадали в экзаменационные списки. Все искусство инспектора, вся ловкость класс­ных дам, вся опытность преподавателей сводились к тому, чтобы ни один из самых язвительных "чужих" не нашел возможным определить настоящую степень невежества выпускных девочек.
   Корифеями выпускных экзаменов являлись: Лафос -- француз, у которого четыре-пять девочек с чисто парижским произношением разыгрывали сцены Молье­ра и декламировали из Виктора Гюго и Ламартина; Попов -- с блестящими отрывками из русской словес­ности, стихами и всем чем угодно, кроме правописания, которого не знала ни одна; Степанов, у которого девочки действительно знали хоть что-то в границах препода­ваемого им курса естественной истории и физики; затем учителя пения, танцев, гимнастики и музыки, у которых девочки играли на стольких роялях одновременно, сколько могли найти в институте, и во столько рук, сколько хватало. Мучениками последних экзаменов являлись: учитель рисования, которому надо было при­готовить собственноручно тридцать недурных картин акварелью и карандашом и дать подписать каждой ученице свою фамилию, и учительница рукоделия, которая ночи просиживала за "институтскими" работа­ми -- роскошными капотами, чепчиками и другими "ouvrages fins"(тонкими работами), которыми восхищались все зрители... В этом году, стараниями инспектора, для первых двух классов прибавился новый предмет и новый учи­тель: Николай Матвеевич Минаев, его брат, начал преподавать педагогику и дидактику. Признано было, что девочкам, треть которых готовится быть гувернант­ками, надо знать науку воспитания и обучения детей. Насколько педагогика послужила к развитию умствен­ных способностей девочек -- это вопрос, но для класс­ных дам наука эта стала "bЙte noire"(ненавистной), потому что дала повод критиковать все их поступки, так сказать, на законном основании.
   Бежали дни, слагались в недели, недели уводили за собой месяцы, и незаметно, среди занятий и мелких институтских событий, наступило Рождество и прибли­зился годовой бал, который давал от себя каждый выпускной класс...
   Девочки в складчину устраивали буфет и приглашали на этот бал кого хотели -- таковы были традиции. Приглашения писались самими воспитанницами и толь­ко тем лицам, которые, по общему мнению, заслуживали того. Пригласительное письмо писалось коллегиально от всего класса -- это был, так сказать, первый акт гражданской свободы выпускного класса. Разговоров об этом и приготовлений к нему была масса. Кавалеры могли приглашаться и "с воли", но список их с пометками: "frХre, officier de la garde"(брат, офицер гвардии), "cousin-cadet"(кузен, кадет), "oncle-procureur" (дядя, прокурор) и так далее -- передавались на об­суждение начальницы, и она по каким-то высшим соображениям ставила у иных крест согласия, а других вычеркивала.
   -- Mesdames, кто хочет кузена, у кого нет? -- спрашивала Назарова.
   -- А какой у тебя кузен, военный или штатский? -- обращались к ней.
   -- Это товарищ брата, правовед, брат говорил, un charmant garГon (прелестный мальчик), он очень хочет быть на нашем балу.
   -- Ну, дай Ивановой. Иванова, возьми кузена, ведь у тебя никого нет!
   Иванова летит к концу класса:
   -- Кузена? Давай, только с условием, чтобы он со мной танцевал! Слышишь, Назарова?
   -- Ну да, конечно, я скажу, я скажу ему, давай записку.
   Иванова пишет: "Екатерина Петровна Иванова, дочь надворного советника, 17 лет". Назарова прячет запис­ку, а ей отдает данную ей братом: "Сергей Николаевич Храброе, правовед, 19 лет, сын действительного стат­ского советника".
   Такие записки необходимы. Maman может вдруг спросить:
   -- Кто ваш кузен, ma chХre enfant? (мое дорогое дитя)
   -- Серж Храброе, Maman, ИlХve de l'Иcole de droit, son pХre gИnИral tel... (ученик школы права, его отец генерал)
   Или его при входе могут спросить:
   -- Кто ваша кузина?
   -- Catiche Ivanoff (Екатерина Иванова),-- отвечает он без запинки... Чтобы узнать "кузена", которого никогда в глаза не видели, в лицо, заранее договаривались, кто с кем войдет, или где встанет, или вденет цветок в петлич­ку. Молодым людям было труднее разбирать своих кузин, потому что те, как в сказке о тринадцати лебедях, на первый взгляд казались все на одно лицо -- со своими форменными платьями и одинаковыми пелерин­ками.
   В этом году бал был назначен на четвертый день Рождества, а теперь приближался канун-сочельник, и девочки сговаривались гадать и наряжаться и ходить по классным дамам. Раздобыв часть костюмов из дому, часть смастерив из разных тряпок, девочки составляли пары: цыган и цыганка, франт и франтиха, пастух и пастушка.
   -- Шкот, не знаете ли вы гаданья, только очень верного? -- спрашивала Франк свою авторитетную подругу накануне сочельника.
   -- А ты веришь в гаданья?
   -- Да я не знаю, я никогда не гадала, но, видите, теперь мне хотелось бы... вы скажите, ведь вы, верно, знаете?
   Шкот задумалась.
   -- Нет, право, не знаю, читать -- читала, только все не подходящее; вот: Татьяна у Пушкина идет на двор в открытом платье и наводит на месяц зеркало, или вот -- Светлана садится перед зеркалом в полночь, ведь это все тебе не подходит? Вот что, Франк, ты спроси лучше нашу дортуарную Пашу, она наверно все знает и посоветует тебе.
   -- А ведь это правда, Шкот, Паша наверно все знает!
   Франк дождалась вечера сочельника и, когда все легли спать, отправилась в умывальную к Паше.
   -- Вы что, милая барышня, гадать, что ли, хотите?
   -- Да, Паша, я хотела бы погадать, мы все хотели бы, да не умеем.
   -- Вот что, барышня, я об гаданьях много знаю, слыхала от подружек, да только ведь гаданье -- вещь страшная, неровен час и не отчураешься. Вот так-то одна гадала, пошла в овин...
   -- А что такое овин, Паша?
   -- Не знаете? Ничему-то вас, барышня, не учат! Вот институт покидаете, на волю выходите, а несмыш­леныш вы, как дите малое, только что каля-баля по-французски да трень-брень на рояле...
   Паша даже вздохнула. Вздохнула и Надя Франк -- а ведь правда, кроме нотаций, выговоров и уроков, никто, никто за все семь лет не говорил с ними; ни одной беседы вот такой, простой, дружеской, как с этой рыжей Пашей, не было у нее никогда ни с кем из взрослых. Никто не думал хоть немножко разъяснить массу смутных вопросов, догадок, зарождавшихся в душе. Напротив, на каждый смелый вопрос был один ответ: -- "Ayez honte de demander des choses pareilles. Taisez-vous, mademoiselle, ou vous serez punie!"(Стыдитесь спрашивать о подобных вещах. Замолчите, мадемуазель, не то будете наказаны)
   -- Овин, барышня, это сарай такой, в поле стоит, один, под осень в нем хлеб молотят, ну а зимой он пустует. Так вот, одна девушка, Марьей ее звали, надумала гадать, сволокла она тайком в овин скамью, расстелила на ней полотенце, а на него поставила поддон с хлебом и солью крупной. В полночь прибег­ла она к овину, вошла в него, жутко таково, ветер кругом воймя воет, мороз от угла в угол щелкает, а в овине темно, потому окон нет, одни ворота широкие, а она за собой их примкнула. Стала она вызывать: "Суженый, ряженый, приди ко мне наряженный!"... Ну и пришел...
   -- Как же он пришел, Паша? Скажите, что же дальше-то, потом? -- вся похолодев, упрашивала ее Франк.
   -- Наутро хватились в избе -- девки нет, где да где, а подружки и проговорились: в овин, мол, гадать ходила. Ну, туда. А овин-то заперт, и вход самый завалило, замело, снегу страсть, горой стоит, видно, "сам" замел и ход туда. Мужики за лопатами, едва снег отгребли, входят, а девонька у самого входа лежит вся белая-белая, глазыньки закрыты, и душенька вон вылетела. Скамья опрокинута, хлеб далеко валяется. Крест-то, барышня, как гадать, она сняла с шеи, вон "он" ее, видимо, и придушил...
   -- Господи, какие страсти! -- Франк перекрести­лась.
   -- Гадают у нас, барышня, и так: надо пойти в двенадцать часов, ну, хоть на двор, а не то так в комнату, только где молодняк месяц в окно смот­рит. Взять надо с собой белое полотенце и разо­стлать его так, чтобы луч месяца лежал как раз на нем, и одного только стеречься надо, чтоб ни своя, ни чужая тень не легла на холст. Завернуть этот луч да и нести его к себе под подушку. Во сне, как на ладони, вся будущность так и привидится, только уж разгова­ривать, как идешь назад с лучом-то, нельзя ни слова, а то чары пропадут. А то вот вам, барышня, деликатное гадание. Пойдите вы в полночь к часам и, как пробьет двенадцать часов, послушайте кругом, может, и услы­шите чей голос.
   -- Куда же я пойду, к каким часам? Ах, стойте, стойте, Паша, я пойду по парадной лестнице на среднюю площадку, там ведь у нас большие круглые часы и бьют так звонко, что в классах слышно.
   -- Вот-вот, барышня, это и есть, что вам надо.
   -- Вот спасибо, Паша, только как я узнаю, когда мне на площадку идти часы-то слушать?
   -- А вот постойте, барышня, у меня спички есть, я спущусь сперва сама и посмотрю, который теперь час.
   Паша стала обуваться и кутаться в платок, а Франк отошла к окну умывальной и села на подоконник; прижавшись лбом к холодному стеклу, она снова гля­дела вниз, в старый сад. Молодой месяц стоял на небе и сиял серебряным полурогом, сад лежал под белой пеленой, а деревья в фантастических ватных одеяниях тянули друг к другу ветвистые руки; кусты стояли роскошными шатрами, покрытые ярко-белыми сводами. Крыши галерей казались белой нескончаемой дорогой, и все было тихо, ни живой души, как в заколдованном зимнем царстве.
   -- Ступайте, барышня, пора, через семь минут часы будут бить полночь.
   Франк заволновалась. Запахнувшись плотнее в пла­ток, как была в юбочке и одних чулках, она вышла из умывальной в коридор, на церковной площадке сделала земной поклон перед закрытыми вратами, спус­тилась по широкой лестнице в средний этаж и едва дыша, с бьющимся сердцем присела на полукруглую скамейку, стоявшую в нише под часами. Сквозь два круглых окна по бокам стены шел серебристый луч месяца и робкими полосами, струясь как вода, бежал по ступеням лестницы вниз. Едва девочка немножко успокоилась, как в конце классного коридора стукнула дверь, послышались тихие голоса, шаги приближались к лестнице. Франк неслышно, как мышь, соскользнула со скамейки и, обойдя кругом, присела за ее высокой деревянной спинкой. Чуть-чуть выглядывая, она увидела трепетный свет свечи, бежавший к лестнице, и услы­шала мужской голос.
   -- Не беспокойтесь, ради Бога, тут светло! -- Голос был Минаева: очевидно, у Коровы в "Чертовом переулке" было какое-нибудь совещание насчет празд­ников, елки и бала.
   -- Пожалуйста, не беспокойтесь, мы сойдем. -- Это был бас толстого эконома Волкова. -- Вот как мы засиделись у вас, Марья Федоровна!
   -- Что делать, днем-то некогда поговорить. Вы как думаете, Виктор Матвеевич, свадьба-то их состоится?
   -- Да, наверно, только счастья-то мало в этом, тут и Сорренто не поможет!.. Слышите, двенадцать бьет.
   Часы густо и звонко пробили полночь...
   "Свадьба состоится. Счастья не будет... Соррен­то", -- повторяла Франк в уме. Неужели это и есть пророчество?
   Гаданье так понравилось Наде Франк, что на другой день она сообщила всему классу о том, как ловят луч месяца. Девочки пришли в восторг, даже Русалочка оживилась и объявила, что и она пойдет ловить месяц в два полотенца и принесет одно для себя, другое для Поликсены Чирковой. Людочка тоже объявила, что пойдет вместе с Франк.
   Салопова пробовала объяснить, что гадание есть "бесовское наваждение", но ее никто не слушал, и ночью веселая компания, опять в чулках, юбочках и теплых платках, отправилась гадать.
   Девочек собралось тринадцать человек, но они не пересчитывали своей компании; гурьбою вышли в по­ловине двенадцатого из дортуара, прошли тихонько коридором и спустились по второй лестнице, но, дойдя до среднего этажа, нашли стеклянную дверь запертой. Это была первая неудача, пришлось вернуться обратно, пройти снова мимо погруженных в сон дортуаров других классов, выйти на церковную площадку, в средний коридор, миновать все темные, молчаливые классы и войти в зал.
   Жутко было девочкам, шаги их глухо отдавались в коридоре, из открытых настежь дверей классов глядели на них еле освещенные месяцем ряды пустых парт, в рекреационном зале кое-где блестели золоченые рамы картин.
   Паркетный пол точно колебался от движущихся лучей куда-то спешившего по небу месяца.
   Молча разостлали девочки свои полотенца, у Буль­дожки месяц три раза убегал с полотенца. Петрова посадила свою тень на полотенце Евграфовой, в то время как та уже завертывала в него свой луч. Девочки толкнули друг друга и поссорились. Иванова бегала на четвереньках, а Русалочка, разложив на окне свои два полотенца, стояла сама вся облитая лунным светом, ее большие глаза сияли, лицо было прозрачно-бледное, а темные длинные волосы прямыми прядями, как смо­ченные водой, падали почти до полу.
   -- Русалочка, Нина Бурцева, уйди от окна, я тебя боюсь! -- крикнула Екимова.
   Нина вздрогнула и, схватив свои два полотенца, отшатнулась от окна.
   Молчаливою гурьбой бежали девочки назад и при­жимали к груди таинственные полотенца. При повороте из классного коридора из-за двери выдвинулось длинное белое привидение, кто-то вскрикнул, но остальные сразу узнали подкараулившую их Нот.
   -- Это еще что за новости? Откуда? -- и она схватила за руку Бульдожку.
   Девочка молча, угрюмо рвалась из ее рук, но костлявые пальцы m-lle Нот уже уцепились за поло­тенце.
   -- Что вы несете? Я должна знать... Бульдожка с отчаянием рванула полотенце, которое и раскрылось перед классной дамой, как пустая длинная лента.
   -- Ну, теперь ничего не несу! -- вскричала она с отчаянием. -- Когда вы нас оставите в покое, ведь уж, кажется, и выпуск на носу!
   -- Что вы несли? Что вы несли? -- приставала к ней Нот.
   -- Луну несла! -- крикнула ей Бульдожка и, махая теперь "пустым" полотенцем, бросилась наверх за убе­жавшими девочками.
   Счастливицы, успевшие заснуть молча на подушках, под которыми спрятан был пойманный луч месяца, рассказывали наутро друг другу удивительные снови­дения.
  

VIII

Женя Лосева. -- Смерть ее матери. -- Усыновление Грини

   В конце того же месяца случилось событие, взвол­новавшее все старшее отделение института.
   На парадной лестнице большие часы пробили семь; из швейцарской сквозь боковую стеклянную дверь вы­шел сам швейцар Яков, который только в экстренных случаях являлся сам, а не посылал наверх своего помощника. Проведя рукой по своим рыжим бакенбар­дам, торчавшим по обе стороны лица правильными треугольниками, приподымая на ходу длинные полы своей красной ливреи, он поднялся по лестнице. Взгля­нув мимоходом на бившие часы и сверив с ними свои карманные, он направился в коридор старшего отделе­ния. В широком коридоре, освещенном по углам двумя висячими лампами, не было ни души, но зато сквозь открытые двери трех классов несся смех, шум, говор молодых голосов.
   Яков постоял минуту у двери старшего, класса, пока его не заметила дежурная Чернушка.
   -- Вам кого, Яков? -- вылетела она из класса.
   -- Баронесса требует к себе барышню Лосеву: их папенька приехал.
   -- А! -- Чернушка рванулась в класс объявить радостную новость.
   -- Стойте, барышня! -- Яков, забыв всю свою выдержку, чуть не схватил Чернушку за руку. -- Вы сперва выслушайте, а уж потом извольте передавать, -- степенно заметил он ей.-- Папенька-то их приехал объявить, что их маменька умерла, так вот баронес­са и приказала подготовить их раньше, чем, значит, сказать.
   Чернушка побледнела, с разинутым ртом неподвижно поглядела на Якова, величественно уходившего вон, затем повернулась и робко вошла в класс. На кафедре, приблизив к близоруким глазам лампу, сидела худая Нот и с увлечением читала желтенький томик какого-то романа. Сознавая, что в старшем классе пребывание ее более форма, чем необходимость, она оставляла девочек почти на свободе и только окликала их при каком-нибудь слишком шумном споре или тревожно кричала: "Eh bien, eh bien?.. oЫ done?"(Что, что?.. куда же?) -- при всякой попытке девочек выскользнуть из класса. Девочки си­дели, что называется, вольно, группами, кто с кем хотел. На многих партах теснились: там, где места было на двоих, сидело пятеро-шестеро. Некоторые ходили обнявшись по узкому боковому проходу и толковали о предстоящем выпуске. Две-три зубрилки, как всегда, запоздав с уроком, отчаянно жужжали, зажав уши, закрыв глаза, покачиваясь из стороны в сторону. Русалочка и Лосева, кроткая веселая девочка, не участвовавшая никогда ни в каких "классных исто­риях", без всякой музыки с увлечением отплясывали вальс в три темпа. В узком пространстве между запас­ными шкафами и партами у них собралась своя публика, хохотавшая каждый раз, когда учившаяся танцевать пара натыкалась на шкафы, на парты и на публику. Чернушка, оглядев класс и увидев танцующую Лосеву, смутилась еще более, робко подошла к Нот и шепотом повторила ей сказанное Яковом. Нот бросила свой роман, засуетилась, замигала выцветшими глазками, зачем-то развязала и потом снова туго завязала концы кружевного фишю (платок), скрывавшего ее тщедушную косич­ку, и наконец проговорила тоненьким дискантом:
   -- М-lle Лосева!
   -- Лосева! Лосева! Женя Лосева! -- подхватило двадцать голосов, как бы обрадовавшихся, что нашлась причина пошуметь. .
   Танцевавшая пара разомкнулась, в три прыжка перед кафедрой очутилась девочка лет семнадцати, кругленькая, плотная, с густой каштановой косой, с маленьким, вздернутым носиком, с лучистыми голу­быми глазами.
   -- Me voilЮ! (Вот я!) -- крикнула она, и несколько де­вочек, сидевших на передних партах, крикнули вместе с нею:
   -- La voilЮ! (Вот она!)
   Француженка сошла с кафедры и колеблющимися шагами взволнованной утки направилась к девочке. Дрожащими руками она поправила ее пелеринку, съе­хавшую набок.
   -- Ma chХre enfant (Мое дорогое дитя), -- начала она по-французски, путаясь и заикаясь, -- вот папа приехал к Maman... ваша maman... ваша добрая maman...
   Девочка вдруг прониклась каким-то страшным пред­чувствием, она рванулась так, что Нот, державшая ее за плечи, чуть не упала носом вперед.
   -- Что с мамой? Зачем приехал папа? Несколько девочек повскакали с мест и окружили кафедру.
   В старший класс вошла дежурившая у Maman пепиньерка.
   -- Maman удивляется, отчего не идет Лосева? -- сказала она, обращаясь с легким реверансом к Нот.
   -- Скорей, скорей, Лосева, -- заторопила Нот.
   -- Счастливая, счастливая! Тебя, верно, в отпуск! -- крикнул кто-то.
   Личико Лосевой вдруг просияло.
   -- А может быть! -- И она рванулась из класса, за ней поспешила и пепиньерка.
   -- Ее мама умерла! -- шепнула вдруг Чернушка, стоявшая рядом.
   -- Мама... умерла! Умерла! -- разнеслось вдруг по классу, и девочки сразу смолкли, у каждой сжалось сердце. Для этих детей, оторванных от семьи ради воспитания, ради того учения, которое каждая из них не в состоянии была бы получить в семье, слово "мама" было самое заветное, оно напоминало им детскую, игры, смех, а главное, ласку, ту нежную материнскую ласку, которой они были лишены здесь в течение стольких лет. У многих матери были далеко, там, в глубине заброшенных селений, куда теперь детей переносил только сон. Мама была центром, вокруг которого груп­пировались и няня, и солнце, и густой парк, и мохнатый барбос, и первая книга, и звон сельской церкви -- словом, весь круг впечатлений детства, все радости и печали, которые оборвались у входа в институт. Поте­рять маму теперь, перед выпуском, когда каждая жаждет снова приютиться у ее сердца, снова связать ниточку своей жизни, разорванную семью долгими годами!.. Более чувствительные девочки заплакали, другие на­хмурились, все разошлись по своим местам -- в классе воцарилась странная тишина. Нот забыла о своем желтом томике и сидела на кафедре, опустив голову на руки, полузакрыв глаза; у нее не было матери, она потеряла ее еще тогда, когда совсем молоденькой девушкой выехала из отцовского дома одна в чужую страну, чтобы воспитывать маленьких девочек, чуждых ей и по вере, и по языку. И вот в разлуке, в рутинном, неблагодарном труде промелькнула вся молодость, состарилась она, пожелтела и теперь сидит на кафедре, а перед нею море детских головок; неужели и теперь, как прежде, они чужие друг другу?
   -- Надя Франк! Надя Франк! -- Шкот, сидевшая сзади Нади, дергала задумавшуюся девочку за пелерин­ку. -- Смотри, Нот плачет.
   Франк подняла голову, посмотрела на классную даму и тихо, голосом, полным волнения, проговорила:
   -- Нот плачет?!
   Минуты две почти все девочки глядели на классную даму, а Нот, ничего не замечая, сидела, все так же подперев голову рукой, и слезы, одна за другой, падали на дубовую доску кафедры. Без слов, без малейшей попытки привлечь к себе детей Нот покоряла их своими слезами. Чуткие детские сердца понимали скорбь оди­нокой женщины, с крайней парты встала Русалочка и первая подошла к Нот. Она опустилась одним коленом на ступеньку кафедры и прижалась головой к высокому столу.
   -- Это правда, что Женина мама умерла? -- спро­сила она по-французски.
   -- Да, да, умерла! -- Нот быстро вытерла платком глаза.
   -- А у вас есть мама? -- Классная дама почти испуганно взглянула на Русалочку; за ней стояли уже другие девочки, и в первый раз в детских глазах она увидела грусть и ласку, без малейшего луча задорной насмешки.
   -- Вы откуда родом, mademoiselle? -- спросил дру­гой голос.
   -- А у вас там хорошо? -- добавила третья; и Нот, ожившая от этих вопросов, видя себя окруженной детьми, встрепенулась, румянец разлился по ее лицу, глаза оживились, и она начала рассказывать, спеша, прерываясь, счастливая, как человек, который впервые высказывает громко все накипевшее на душе. Дети узнали про бедного школьного учителя, вдового, с громадным количеством детей, про Каролину, старшую сестру m-lle Нот, которая служила матерью всем этим сиротам, про городок на южном берегу Франции, где в воздухе так чудно пахло солеными волнами, где закат пурпуром разливался в открытом море, узнали и о том, сколько горя пережила эта некрасивая, смешная m-lle Нот, когда еще неопытной, молоденькой девушкой приехала в Россию добывать хлеб для своей семьи.

***

   Лосева поспешно спускалась вниз, пепиньерка шла рядом с ней, мучительно отыскивая и не находя ни одной фразы, которой могла бы приготовить девочку к ожидавшему ее роковому известию. Так миновали они швейцарскую, из-за стеклянных дверей которой вели­чественно глядел на них Яков в красном. Прошли нижний коридор, и дежурная горничная ввела их в маленькую прихожую квартиры Maman. В голубой гостиной на диване сидела Maman в синем шелковом платье и в белой кружевной косынке на голове, рядом с нею на кресле сидел отец Лосевой, и Жене сразу бросились в глаза утомление, тоска и придавленность, выражавшиеся в каждой черте его лица. Девочка, забыв всякий этикет, сделала только боком кривой реверанс Maman и бросилась на шею отцу.
   -- Папа, ты чего? Ты что? Мама? Отец прижал ее голову к груди.
   -- Мама?
   -- Ma chХre enfant(Мое дорогое дитя), -- тучная баронесса поднялась с дивана и подошла к ней,-- calmez-vous (успокойтесь), посмотрите на вашего отца, пожалейте его.
   Девочка даже не слыхала этих слов, ее широко раскрытые глаза читали страшную весть на лице отца; еще раз упавшим голосом она повторила:
   -- Мама?
   -- Мама скончалась сегодня утром.
   -- А-а!
   Детское горе ложится камнем на душу, ребенок еще не умеет его подавлять. Женя забыла, что она уже "зеленая", что перед ней сама Maman, она жалась к отцу, повторяя: "Мамочка, мама, мама". Слезы обливали ее лицо, она сморкалась в передник, утиралась им, захлебывалась и отстранялась плечами и руками от пепиньерки, старавшейся успокоить ее.
   -- Ты, Женюрочка, не плачь, мама... того... уж очень страдала... ей лучше... там... а вот... у меня дом ведь Гриня один...
   Женя оборвала рыдания; брату ее было всего пять лет.
   -- С кем же он теперь, папа?
   -- Да с няней, с Василисой.
   -- Папа, домой! Слышишь, папа! Да?
   -- Да, вот баронесса так добра, позволила тебе завтра дня на два...
   -- Завтра?! -- Женя снова зарыдала и вдруг бро­силась на колени перед начальницей. Инстинктивно, не называя ее больше Maman, она только лепетала:
   -- Прошу вас, дорогая, добрая, прошу вас, пустите меня... туда, к маме... к брату... теперь... сейчас... пустите меня!
   Эти просьбы "по-русски", эти сердечные слова, были так необыденны, так нарушали институтскую дисциплину, что Maman взволновалась; желая покон­чить с тяжелой сценой, она дала свое согласие, по­слала пепиньерку распорядиться о пальто, шляпе и приказать Якову послать за каретой, и наконец Женя, не переставая вздрагивать, всхлипывать, вышла с отцом в швейцарскую и уехала.

***

   Maman удержала около себя пепиньерку.
   -- М-lle Панфилова, вы кончили курс с золотой меда­лью и уже три года служите пепиньеркой, поэтому вы можете понять, какую важность имеет для меня сегодняш­няя сцена; она показала мне, до чего плохо укореняются в детях дисциплина и хорошие манеры. Девушка воспи­танная не растеряется ни в каком случае, а эта чуть не брыкается, сморкается в передник, кричит. Ведь это ди­карь какой-то! Вот, при первом печальном случае все воспитание сошло с нее, как не бывало. Где она набралась таких манер? Горе горем -- я ему сочувствую, -- а при­личие приличием, на то их и воспитывают.
   Пепиньерка, девушка лет двадцати двух, некрасивая, с желтоватым цветом лица, с сухой шеей, сирота, которая воспитывалась здесь на казенный счет, стояла перед Maman неподвижно, не спуская с нее своих серых глаз; воспользовавшись паузой, она заговорила вкрадчиво и размеренно:
   -- Maman, по Лосевой судить нельзя, она поступила прямо в пятый класс уже тринадцати лет, подготовка была хорошая, но никаких манер, прямо из деревни, где она росла. Я помню, что когда она поступила, то не умела ни танцевать, ни делать реверансы.
   -- Да, да, помню, скажите m-lle Нот и m-lle Билле, ее классным дамам, что, когда Лосева вернется, на ее манеры надо обратить особое внимание, -- и Maman, в сущности добрая и сердечная, но неумолимая насчет манер, величественно подала пепиньерке руку.
   Та присела по всем правилам искусства, нежно поцеловала пухлые пальцы и на цыпочках вышла.
   Когда Панфилова вернулась наверх, девочки уже отпили вечерний чай и разошлись по дортуарам. Увидев пепиньерку, старшие бросились к ней.
   -- Что Лосева? Где Женя? -- вопросы сыпались со всех сторон, но Панфилова поджала губы и прошла в комнату m-lle Нот.
   -- Гордячка! Дрянь! Мышь бездушная! -- кричали ей вслед обозленные девочки.
   -- Ведь вот! -- крикнула, захлебываясь от злости, Франк. -- Своя-своя, всего два года как кончила курс, а злющая, как три синявки! Ну, подожди же, изведу я тебя когда-нибудь. Слушай, Евграфова, у тебя там в ее классе есть кузина, узнай-ка, кого обожает эта вешалка!
   Девочки стали шептаться, замышляя одну из еги­петских казней над бездушной пепиньеркой.
   -- Медамочки, -- сунулась между ними Бульдож­ка, -- а может быть, она тоже как Нот?
   -- Что как Нот?
   -- Да тоже, снаружи холодная, а внутри теплая, ведь у Панфиловой-то ни отца, ни матери, ни души; выходит, казна ей платье белое сделала, я так слы­шала.
   -- Правда, и мне говорили,-- поддакнула Франк, и девочки, забывшие уже о мщении, строя предполо­жения о том, куда делась Лосева, разошлись по своим кроватям.
   Прошло два дня. Снова наступила ночь, дверь класс­ной дамы была заперта, но из старшего класса почти никто не спал, только "парфешки" тихо лежали на своих кроватях, не смея ни высказаться против общего собрания, ни примкнуть к нему.
   Салопова в углу била поклоны, вздыхая и громко шепча молитвы, да маленькая Иванова у ночника с отупевшим лицом долбила хронологию.
   -- 1700... 1500... Людовик XII, XIII, XIV, XV... Господи, сколько Людовиков! Медамочки, медамочки! -- взывала она голосом утопленницы. -- Да сколько же во Франции было Людовиков?
   -- Сорок два! -- крикнул ей кто-то. Иванова со страха уронила на пол книгу.
   Лосева сидела на своей кровати, вокруг которой на табуретах, на столах и на полу, поджав под себя ноги, сидели все остальные; лицо девочки опухло от беспре­рывных слез, веки отекли, нос покраснел.
   -- Вот, душки, -- тихо рассказывала она, -- про­ехали мы в карете всего одну улицу, я и не знала, что мои живут так близко; так близко, вот из окна перескочить можно. Входим мы в швейцарскую, а там уж стоят три человека и кланяются; папа говорит: "Вы чего?", а они говорят: "Насчет гроба и похорон", -- так стало мне страшно, что я опять заплакала, а папа махнул только рукой, прижал меня к себе и пошли мы во второй этаж... Ну, умерла мама, умерла!..-- Женя опять заплакала. -- Пошла я в детскую, няня Василиса говорит мне: "Цыц! не шуми! не плачь! Гриня маленький, а тоже понимает, весь день плакал и только что уснул"; села я к няне на кровать...
   -- А она у тебя хорошая? -- спросила Русалочка.
   -- Хорошая-прехорошая, я как родилась, только ее все у нас помню. Вот подсела я к ней и спрашиваю: "Нянечка, как же теперь все будет?" А она мне говорит: "Как будет, так и будет, дом-то разлезется, Гриня сиротою беспризорным станет, потому папенька на службе, ему не до него, а ты в институте".
   -- Ну, а няня-то, ведь она останется?
   -- Ну, вот и я, так же как ты, спросила: ведь ты же останешься? Я, говорит, наемная, хоть и давно живу, а все же не родная -- слуга, да и темная я.
   -- Как темная?
   -- Не понимаешь? -- прикрикнула одна из дево­чек. -- Темная -- значит необразованная.
   -- Не прерывайте, да не прерывайте же! -- закри­чали на них другие. -- Лосева, говори, душка!
   -- Ну вот, няня и говорит: я к гостям не выйду, с папенькой о его делах говорить тоже не стану. Ну вот папенька и заскучает; либо в дом должен он взять какую гувернантку, либо поплачет, поплачет да и возьмет себе другую жену.
   -- Ой, что ты, как -- другую? -- послышался чей-то испуганный голос.
   -- Вот дура-то! Новость нашла, да у скольких у наших есть мачехи!
   -- Правда, вот страх-то! Мачехи-то ведь все злые! Лосева утерла глаза.
   -- Вот и я слышала, что все злые, я так и заплакала. Няня стала утешать меня: я, говорит, Женюшка, не хотела тебя огорчать, а только в жизни всякое бывает, человек отходчив, грусть с него, что с дерева лист осенний, валится, глядишь, на его месте весной другой зеленый уж вырос. Вот кабы ты сама-то...-- Женя оглянулась на комнату классной дамы и понизила голос, -- кабы ты сама-то, говорит, институт свой бросила, да дом в руки взяла, да брату матерью стала, хорошо бы было!
   -- Ну и что же ты? Что же ты? -- загудели все вокруг.
   -- Что же, медамочки, я всю ночь просидела на окошке, все думала: жаль мне институт бросать, поду­майте, ведь училась я хорошо, может, медаль серебря­ную дали бы.
   -- Дали бы, дали бы! -- подтвердили все вокруг. -- Ведь у тебя отметки чудные!
   -- Я и мамочке уж пообещала, хоть малень­кую, -- Женя снова жалобно всхлипнула и утерла
   слезы. -- А теперь и диплома не дадут, скажут, не кончила.
   -- Ну и не дадут, так что же? -- прервала ее Шкот. -- Умнее ты, что ли, станешь от нескольких месяцев, что нам осталось? Уж теперь все равно, курс только на повторение идет. Ты обязана теперь идти домой да смотреть за братом.
   -- Обязана, именно обязана! -- заволновалась Франк, ей казался удивительно хорошим этот посту­пок -- бросить теперь институт и заменить маленькому брату мать. Забывая совсем, какой ценой покупались эти обязанности, она уже смотрела с восхищением на Женю Лосеву и повторяла: -- Ну да, заменить ему мать, воспитывать, учить. Ах, как это хорошо!
   -- Утром мамочку похоронили,-- Женя помолчала, глотая слезы, -- а потом взяла я братишку за руку да и пошла в папин кабинет. Папа, говорю, ведь вам так жить нельзя, вы, верно, возьмете гувернантку к брату? Папа говорит: "Сам не знаю, как и что будет"; а то, говорю, поплачете, поплачете да и женитесь. Как вскочит папа, так я испугалась даже. Что ты, говорит, кто это тебе сказал? Ну, я няню не выдала. Так, говорю, всегда бывает! И стала я папу просить взять меня из института теперь же. Да, знаете, душки, и просить не пришлось очень долго. Папа до того рас­терялся, до того скучает, что и сам обрадовался. Я, говорит, не смел тебе предложить, а уж, конечно, теперь бы нам лучше вместе. Завтра он приедет к Maman, а там, как успеют мне сшить кой-что, так он меня и возьмет. Только вот что, медамочки, вы мне помогите, я ведь одна совсем и не знаю, как мне взяться за брата.
   -- Знаешь что? Знаешь что? -- бросилась к ней Франк. -- Мы усыновим твоего брата, он будет сыном нашего класса.
   -- Да, да, да, -- закричали все кругом, -- сыном нашего класса!
   -- И мы никогда не будем его сечь, -- внезапно вставила Бульдожка.
   -- Как сечь? Кого сечь? -- накинулись все на нее.
   -- Мальчиков всегда секут, без этого нельзя!
   -- Молчи ты, ради Бога!
   -- Бульдожка, на тебе толокна, жуй и не суйся! -- Петрова протянула ей фунтик толокна, которое многие ели во время рассказа Лосевой.
   -- Шкот, слушайте! -- перебила ее Надя Франк. -- Составьте Лосевой программу занятий с Гриней.
   -- Ах, не учите его хронологии! -- простонала Иванова, подходя к кучке.
   -- Педагогики тоже не надо! -- кричала Евграфова.
   -- Начните с кратких начатков, -- услышали они голос Салоповой.
   -- Душки, да ведь Грине всего пять лет! -- вставила оторопевшая Лосева.
   -- Пять лет!? -- Девочки посмотрели друг на друга.
   -- Так вот что! Так вот что! -- кричала снова Франк. -- Не надо пока никакой программы, мы все будем писать ему сказки, но знаешь, каждая в своей сказке будет рассказывать ему то, что она лучше всего знает, мы так и разделимся; одна будет говорить ему о морях и больших реках в России, о том, какая в них вода, какие ходят по ним пароходы, суда, какая в них рыба; другая будет писать о лесах, зверях, грибах, ягодах. Только знаете, медам, чтобы все была правда, правда вот так, как она есть и просто, чтоб Гриня все мог понять. Ты, Салопова, напиши ему о том, что Бог все видит, все слышит, что делает ребенок, а потому, чтобы он никогда не лгал, потому тогда -- понимаешь? -- он никогда не будет бояться и будет глядеть всем прямо в лицо.
   Ах, ах, как это будет хорошо! Мы напишем ему целые книжки, он будет расти и читать.
   -- А я, -- Евдокимова показала пальцем на себя, -- Назарова, Евграфова, Петрова, мы будем на него шить и вышивать. Какой он у нас будет беленький, хоро­шенький, нарядный!
   -- Пусть он называет тебя мамой, а нас всех тетями.
   -- Только вы меня не обманите, медамочки, помо­гайте!
   -- Постойте, вот так, -- Франк встала и подняла правую руку, -- подымите все, кто обещает, правую руку.
   Десяток рук поднялось вверх, и десяток взволно­ванных голосов произнесли: "обещаю".
   -- Клятва в ночных колпаках! -- крикнула Чиркова с громким хохотом.
   -- Генеральская дочь, кушайте конфеты и не суйтесь туда, куда вас не зовут!
   -- Отчего же, -- крикнула она, -- я буду учить танцевать вашего Гриню.
   -- Дура! -- крикнуло ей сразу столько голосов, что за ними даже и не слышно было продолжения ее глупых шуток.
   А девочки успокоились, сомкнулись снова у кровати Лосевой и долго еще шептались о том, как им воспитать своего сына. Через несколько дней Лосева оставила институт, написала всем подругам в альбом трогатель­ные прощальные стихи, и ее альбом в свою очередь наполнился тоже всевозможными клятвами и обеща­ниями не забывать, не расставаться.
   Иванова написала ей:
  
   Устами говорю: мы расстаемся,
   А сердцем же шепчу: не разорвемся.
  
   Назарова нарисовала ей большую гору и на ней одинокую фигуру, у ног которой написала:
   Когда взойдешь ты на Парнас, Не забывай тогда ты нас!
   Маша Королева, по прозванию Пышка, написала тоненько-тоненько, на самом последнем клочке бумаги:
  
   На последнем сем листочке
   Напишу четыре строчки.
   Кто любит более меня,
   Пусть пишет долее меня!
  
   И последние буквы пригнала так, что далее нельзя было поставить даже точки. Все это было наивно, глупо, но все было искренно, а главное -- маленькие "тетушки" сдержали свое слово, до самого выпуска Гриня получал и сказки, и платья, и, может быть, вырастая под руководством сестры, всегда вспоминал, как его, ребенка, хотели усыновить дру­гие дети.
  

IX

Гринины сказки. -- Приглашение на бал. -- Настоящее письмо. --
Ряженые. -- Бал

   За неделю до Рождества в старшем классе было большое заседание по поводу обещанных Грине сказок. "Тетушки", собираясь писать назидательные рассказы, все перессорились -- каждая отзывалась с насмешкой о рассказе другой, и наконец на общем шумном собра­нии выбрано было три признанных литератора -- Салопова, Франк и Русалочка.
   Три писательницы ходили несколько дней необык­новенно задумчивые, рассеянные, иногда посреди
   разговора хватались вдруг за перо и заносили в тетрадь какие-то мысли, остальные девочки уступали им во всем и с благоговением ожидали, когда те "начнут творить".
   Наконец в конце недели, ночью, когда Нот заперла свою комнату, под лампой поставили три табурета, верхом один на другой, на которые по очереди влезали чтецы. Внизу, как брамины вокруг священного огня, сидели слушательницы, каждая по случаю холода за­вернутая в свое одеяло.
   Первой была Салопова: "Во имя Отца и Сына и Святого Духа!" -- перекрестилась и, пришепетывая, начала читать:
   Здравствуй, маленький Гриня, поздравляю тебя с твоим праздником, потому что праздник Рожде­ства Христова -- праздник детей. В этот день много, много, много лет тому назад родился Иисус Христос и лежал в яслях, как в колыбели.
   В тот год, когда родился Спаситель, римский император Август хотел узнать, сколько всех жи­телей в Иудее, стране, которой он повелевает, и вот все жители должны были вернуться к назначенному времени в свои города, то есть каждый в тот город, где он родился, для того чтобы можно было всех сосчитать и сказать, сколько в каждом городе жителей.
   Божья Матерь -- Пресвятая Дева Мария -- вместе со старцем Иосифом родились в городе Виф­лееме и потому пришли туда. Городок это был маленький, и для всех пришедших в него в домах не хватило места, потому Дева Мария со св. Ио­сифом остановились в пещере у самого входа в город. Ночь наступила, на небе зажглись, как боль­шие лампады, звезды, везде наступила полная тишина, только в пещере, у яслей, полных соломой и сеном, стояли животные -- ослы и коровы и смирно жевали свою пищу. Когда родился Иисус Христос, Божья Матерь спеленала его и положила в ясли, животные посторонились и кротко, ласково глядели на Младенца. В это время пастухи, ко­торые далеко от города пасли свои стада, вдруг увидели светлого ангела, который велел им встать и идти в Вифлеем, в пещеру, и поклониться ро­дившемуся там Младенцу Христу. Послушные пас­тухи встали и вдруг заметили, что на небе по­явилась новая, большая звезда; когда они пошли -- и звезда пошла по небу; тогда они поняли, что звезда ведет их, и уже смело отправились в путь. Звезда привела их в Вифлеем и засияла над пе­щерой, а пастухи вошли в нее и, став на колени, радовались и благодарили Бога за то, что на земле родился Сын Божий, который вырастет и научит их быть добрыми и справедливыми. Между тем старики, ученые страны иудейской, которых на­зывали волхвами, в своих книгах и записях прочли, что именно в эту ночь должен родиться в Вифлееме Младенец Христос, который по величию своему будет царем иудейским, и решили пойти и покло­ниться ему. Волхвы увидели на небе ту же звез­ду, которая вела пастухов, и тоже, веруя, что Господь услышит их молитвы и приведет их к тому месту, где родился Христос, пошли за нею, и звезда тоже привела их к пещере. Седые, старые волхвы, умные и ученые, преклонили колена перед Младенцем и принесли Ему свои дары: золото, ла­дан и смирну.
   Старец Иосиф смотрел на общее поклонение, сердце его было переполнено любовью, и ему тоже хотелось что-нибудь подарить Младенцу Христу, но он был простой плотник и очень беден, у него ничего не было, кроме дерева, из которого он делал раз­личные вещи, деревья же он рубил в лесу, и лучше, красивее леса он ничего не знал. Теперь он вспомнил, . что видал там деревцо, вечно зеленое, пахучее, как ароматная смола, и с веточками, напоминавшими маленькие свечи... Иосиф вышел из города и срубил в лесу елочку. Городок Вифлеем уже спал, огни везде были потушены, все было тихо, только в пещере Божья Матерь тихо пела молитвы над яслями, в которых лежал Младенец. Св. Иосиф шел, согнувшись под тяжестью дерева, и, войдя в пещеру, поставил ель перед яслями; и вдруг свершилось чудо: светлые звездочки скатились с неба и вспыхнули огоньками на концах ветвей, а хор ангелов, окружив пещеру, пел: "Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума". Так зажглась первая на земле елка.
   С тех пор все народы стараются встретить праздник Рождества в мире и радости, а для ма­леньких детей приносят елку и на ветвях ее за­жигают свечи. Когда тебе, дорогой маленький Гриня, подарят елку, игрушки и сладости, подумай о том, у всех ли детей такая же радость. Спроси свою маленькую маму Женю, и она ответит тебе: нет, милый мальчик, в том же доме, где и мы живем, наверное, есть много маленьких детей, жи­вущих на чердаке, в подвале и которые, наверное, никогда и не видели елки. Тогда, Гриня, собери все, что ты получил, отдели одну часть от всего того, что тебе подарили, и попроси маму Женю отдать это бедным детям от имени счастливого, любимого мальчика Грини. И теперь, и когда вы­растешь, поступай всегда так; помни, что Мла­денец Христос родился в простых яслях, в пещере, родился бедным ребенком, именно для того, чтобы, когда люди будут праздновать Рождество Хрис­тово, они помнили бы о бедных детях и всем, чем могут, помогали бы им.
   Поздравляю тебя, милый маленький Гриня, с твоим праздником, потому что праздник Рождест­ва -- детский праздник, и не забывай, что в осо­бенности это праздник детей бедных и что Господь благословляет тех, кто им помогает.

***

   Рассказ Салоповой произвел сильное впечатление, несколько девочек грустно высморкались в кофточки и рукавом вытерли глаза.
   -- Какова Салопиха! -- толковали некоторые. -- Ведь ни о чем говорить не умеет, а коснется божественного -- откуда что возьмется!
   -- Салопиха, откуда ты такую легенду узнала? -- спросила ее Ольга Рябова.
   -- Не знаю, -- отвечала Салопова, -- я такие сны все вижу. -- И ушла спать.
   На смену ей на высокий табурет влезла Русалочка и взволнованным голосом начала:
   -- Я, медамочки, ведь совсем не так, я ведь не умею, я просто письмом.
   -- Ну, письмом так письмом, читай только, нет задерживай!
   И Русалочка прочитала:
   Гриня, какой ты счастливый, что можешь бегать и в саду, и на дворе, тогда как мы сидим в классе и только глядим, как солнышко, прокравшись сквозь закрытые окна, прыгает зайчиком по стенам, по, кафедре и даже по учителю географии, который так скучно, скучно водит палочкой по большой карте и называет города. А солнышко прыгало зайчиком, потому что тетя Бульдожка вытащила из своего классного стола крошечное зеркало и в него поймала луч, который и пускала бегать по всей комнате.
   Спроси маму Женю, она тебе покажет, как это делается.
   Я тебе это рассказываю для того, чтобы ты знал, что так шалить, как мы шалим, не следует, не то придет беда; для нас она и пришла -- учитель поймал два раза зайчика у себя на носу, то есть не поймал, потому что луч солнца не схватишь, но два раза чихнул, как раз тогда, когда светлое пятно танцевало у него на носу и не давало ему глядеть. Мы смеялись, он рассердился, а проходившая по коридору чужая классная дама Иверсен увидела зеркальце в руках тети Бульдожки и насплетничала нашей Билле. Тете Бульдожке досталось, ее вызвали посреди класса и "пилили" всю перемену. Подумай-ка, Гриня, и не шали, когда будешь большой, как мы, -- зайчиков на учителя не пускай.
   В тот же день, это было вчера, в большую рекреацию, после обеда, мы все гуляли в саду, и тут случилось положительно чудо: тетя Оля Ря­бова -- ты знаешь, красавица тетя с такими большими, темными глазами -- ходила по галерее направо, где мы летом обедали; вдруг в галерею влетела птичка -- совсем странная птичка, го­раздо больше воробья, но и гораздо меньше голубя, так, средняя между ними -- пестрая, красивая, с красным и с желтым, голова круглая, а клюв кривой, как испорченные клещи. Птичка ходила по полу, посвистывала. Тетя Оля боялась поше­велиться, но все-таки крикнула тете Петровой, которая стояла на ступеньках галереи и ела булку.
   Ты знаешь тетю Петрову, которую у нас зовут Помещицей, потому что она толстая и всегда ест. На этот раз это было очень кстати, по­тому то сейчас же тетя Петрова начала бро­сать прекрасной птичке крошки, а та их жадно клевала.
   Я гуляла с маленькой тетей Назаровой по задней аллее, знаешь, где летом на ивах много зеленой пены, и вдруг мы заметили знаки, которые нам делала головой и языком тетя Петрова, боявшаяся кричать, чтобы не испугать красной птички. Мы подбежали. Я как увидела ее, так и остановилась, разинув рот, а птичка -- порх и села на крыльцо галереи. Не помню как, но только я так быстро сдернула с головы капор, что даже оборвала тесем­ки, накинула его на птичку, а потом схватила ее руками. А она, представь, Гриня, и не бьется, и не клюет меня, совсем ручная, она, верно, вылетела у кого-нибудь из клетки. С птичкой в руках мы побежали наверх, в дортуар, прямо к даме младшего класса -- Волковой. Она старенькая и добрая, у нее есть собака, такая жирная, что почти не может ходить, а в клетке сидит хорошенькая канарейка, но не поет, потому что она сделана из желтой шерсти. Настоящая живая у нее умерла, а эту подарили воспитанницы в утешение. Волкова очень обрадовалась нашей птичке и сейчас посадила ее в клетку, а желтую канарейку спрятала. Нас она похвалила, что мы поймали птичку, иначе ее могли бы заклевать вороны. У нас их так много живет над галереей. Потом Волкова усадила нас у себя: тетю Олю Рябову, меня и маленькую тетю Наза­рову. Тетя Помещица осталась доедать на галерее свои запасы. Волкова -- "немецкая дама", хотя она совсем русская и славная. Она рассказала нам легенду о пойманной птичке, которая оказалась -- клестом.
   Легенда, Граня, это не сказка, но и не совсем правда, это, понимаешь, выдумал кто-нибудь исто­рию давно, так давно, что потом и проверить нельзя, правду он говорил или лгал. Вот и говорят -- легенда, то есть старая история. Так вот, одна легенда рассказывает, что когда Господа нашего Иисуса Христа распяли на кресте, то клестам стало жаль Невинного Страдальца, они налетели и начали та­щить клювом гвозди из рук и из ног Спасителя и так упорно тащили, что клювы их скрестились, как испорченные клещи. Гвоздей им не удалось вытащить, но все-таки Господь благословил их, и с тех пор птичка эта даже зимою из-под коры деревьев и из сосновых шишек достает себе пищу. Всегда весело свистит, любит людей, легко делается ручной, и когда умрет, то тело ее не гниет, а засыхает, как картонное.
   Вечером в дортуаре Билле "пилила" меня с полчаса. Дело в том, что теперь уже зима и мы гуляем в саду в теплых зеленых салопах и капорах, а я, ловя клеста, сбросила с себя капор. Сегодня, когда я рассказала П. И. Степанову, учителю есте­ственной истории, о клестах, как они себе клювы скрестили и что они нетленны, он сказал мне, что все это бабьи сказки, что клювы у них всегда, от природы, такие, а что засыхают их тела потому, что они питаются еловыми шишками, в которых много смолы. Может, он и правду говорит, но мне моя легенда нравится больше. Прощай, Гриня!

Твоя тетя, Русалочки Бурцева.

***

   И Русалочкин рассказ одобрили.
   -- А хитрая эта Бурцева, -- качала головой Ивано­ва, -- ведь она что своего-то сказала -- ничего! У Волковой повыспросила, у Степанова -- гляди, и рас­сказ готов.
   -- А я такого клеста непременно себе заведу! -- решила Евграфова, -- штук пять заведу и буду держать в клетках!
   -- Да хоть сотню! Читай, Франк!

Дуб

   Маленький Гриня, я расскажу тебе сказку, ко­торую мне рассказывал мой брат Андрюша. Это самый красивый и самый умный офицер на свете. По крайней мере, так решил весь класс, то есть все твои тети. Откуда взял эту сказку Андрюша, я не знаю, сам сочинил или прочел где-нибудь, но только мне она очень нравится.
   Дело в том, Гриня, что на свете все одарены способностью и радоваться, и страдать, и не надо думать, что больно только тому, кто кричит или плачет, вообще умеет выражать свои чувства. Со­рванный цветок, надпиленное дерево, растоптанная букашка тоже страдают и умирают, но только мы не слышим их и не понимаем. Итак, слушай: в поле, недалеко от деревни, стоял большой развесистый дуб. В деревне жил плотник Петр, здоровый, высокий мужик, плечистый, но хромоногий. Каждое утро Петр отправлялся на работу, проходил мимо дуба и каждый раз, не доходя шагов пять до дерева, бросал в него своим топором. Топор визжал в воздухе, вонзался в кору дуба, и сок, как слезы, тек по стволу дерева; надрубленные ветки падали, другие сохли и увядали. Когда Петр не был еще плотником, ближнего ручья острых плоских камешков и, прице­лившись в дуб, швырял ими. Камни летели как дождь один за другим, рассекали кору и наносили глубокие раны дереву; но дерево молчало, и Петр не понимал его страданий. Дело в том, что двадцать лет тому назад Петр семилетним ребенком полез на этот дуб за желудями, сорвался, упал, повредил себе ногу и на всю жизнь остался хромым. Петр ненавидел дуб, причинивший ему боль и увечье, и мстил дереву по-своему. Каждый Божий день он наносил ему раны, и могучий зеленый дуб, казавшийся таким сильным и красивым, начинал гнить изнутри; даже птицы, которые так любили его развесистые ветви, пере­стали прилетать к нему, потому что их пугали камни и топор, которые летели каждый раз, как только Петр шел мимо.
   Однажды летом, в жаркий воскресный день, Петр вышел гулять в поле не один, рядом с ним шла Настя, красивая молодая девушка, крестьянка из соседней деревни.
   Петр любил эту девушку и хотел жениться на ней. В первый раз в этот вечер Петр забыл ударить дерево. Разговаривая со своей невестой, он не заме­тил, как потемнело небо, и молнии, как золотые змеи, заблистали над его головой, затем полил страшный дождь. Настя схватила за руку Петра и побежала с ним под дуб искать защиты. И дерево приютило их. Его густые еще ветви не пропустили на них ни одной капли дождя. Крестьяне сели на золотистый мох, прислонили головы к изуродован­ному, изрезанному камнями и топором стволу и стали говорить о своей свадьбе, а дерево, нагнувшись к ним своими ветвями, как будто слушало их. Дождь утихал, гроза прекратилась, но поднялся такой страшный ветер, что дуб дрожал всеми своими ветвями, а внутри его что-то трещало. Петр и невеста его встали, и Настя побежала вперед. Петр пошел было за нею, но вдруг вернулся -- он забыл под дубом свою шапку. Нагнувшись и подняв ее, он вдруг вспомнил, что на этот раз еще не обидел своего врага, и, забыв, что дуб только что служил им защитой от дождя и непогоды, он с глупой злостью стал ударять его кулаком по стволу. В эту минуту налетел страшный порыв ветра, дуб застонал, ствол его, весь изрубленный топором, не выдержал, рухнул и придавил собою плотника. Настя с криком и плачем прибежала в деревню, и, когда крестьяне собрались в поле вокруг дуба, они нашли, Петра уже мертвым, раздавленным громад­ным стволом погибшего дуба.
   Не причиняй никогда, Гриня, боли тем, кто хотя и страдает, но не может защищаться, кри­чать и плакать. Конечно, это сказка, чтоб по­казать, что дерево могло отомстить человеку. Ты этого не бойся, а только помни, что зло всегда приносит горе тому, кто испытывает недобрые чувства.
   Прощай, добрый маленький Гриня, не забывай своей тети

Нади Франк.

***

   -- Франк, Франк. Мы под каждой сказкой все подпишемся! Пусть Гриня знает, что сказки написали трое, но от имени всех! -- И, порешив на этом, похвалив еще раз авторов, девочки разошлись спать.

***

   В день Рождества Христова, после завтрака, старшие все девочки, собравшись посредине класса, сидели на скамейках и на партах. Было важное общее заседание. Екимова держала карандаш и бумагу:
   -- Ну, кого приглашать? Слушайте! Батюшку?
   -- Коллегиально, все-все!
   -- Попова?
   -- Пиши тоже от всех, он славный.
   -- Степанова?
   -- Все, все, все.
   -- Дютака?
   -- Я не хочу!
   -- И я не хочу!
   -- Ну его, меня еще тошнит от его Egypte, -- кричала Евграфова.
   -- Нет, а я хочу.
   -- И я хочу!
   -- Руки вверх, кто хочет приглашать Дютака! Раз, два, три... шесть, ну хорошо, значит, от шести.
   -- Зверева?
   -- Не надо, не надо, он злющий.
   -- Как не надо?
   -- Я хочу.
   -- И я!
   -- И я!
   -- Трое, ну хорошо, запишу.
   -- Минаева? -- Общее молчание. -- Mesdames, кто хочет Минаева?
   -- Я хочу!
   -- Франк?
   -- Ну да, я.
   -- Еще кто?
   -- Никто, пиши: одна!
   -- И напишу, разумеется, напишу!
   -- Медамочки, да ведь это неловко, -- пробовал кто-то запротестовать, но класс зашумел:
   -- Неловко, так и пиши с Франк, кто тебе мешает.
   -- Бульдожка, иди в Санчо Пансу к Дон Кихоту, ты, право, похожа!
   -- Отстань, ты сама на Росинанта (конь Дон Кихота) смахиваешь.
   -- Да бросьте, душки, ну время ли теперь ссориться! Значит, Минаева одна Франк. Дальше?
   И так перечислены были все учителя и классные дамы чужих классов, многие были совсем забракованы.
   Франк отделилась от группы, села к своему столу и, вынув большой лист бумаги, на углу которого был наклеен белый голубок с письмецом в клюве, начала выводить по-французски:
   Monsieur l'inspecteur, vu le bal annuel que donne la prХmiere classe ce 27 dИcembre, j'ai I'honneur et le plus vif plaisir de vous inviter...(Господин инспектор, принимая во внимание годовой бал, который дает первый класс 27 декабря, имею честь и удовольствие пригласить Вас...).
  
   Рука писала, а кончик языка от усердия высовывался и двигался в такт перу. Запечатав конверт с голубкой, Надя четко вывела адрес:
   A monsieur
   l'inspecteur de I'lnstitut
   (Господину инспектору института)
  
   И, моментально сбежав вниз, она тайком вызвала из швейцарской швейцара Якова, сунула ему в руку двугривенный и письмо.
   -- Это Минаеву -- приглашение на бал; как он придет, Яков, так и отдайте!
   В этот день Яков получил много двугривенных и много писем для раздачи и рассылки учителям.
   На другой день, после утреннего чая, швейцар Яков принес в первый класс письмо.
   -- М-lle Франк, -- сказал он и вышел.
   Письмо было от Минаева. Классная дама отдала его ей, не читая. Франк открыла, прочла и густо покраснела; с нею положительно в этом году происходят чудеса: ее принимали за большую, ей писали такие серьезные письма:

Mademoiselle!

   J'ai recu votre aimable invitation que j'accepte, en vous priant de m'accorder la premiere contredance. J'ai bien compris les sentiments qui vous ont dicte la missive...(Мадемуазель! Я получил Ваше любезное приглашение, на которое соглашаюсь, и прошу зарезервировать за мною первую кадриль. Мне понятны чувства, которыми Вы руководствовались, составляя данное послание... )
  
   Так начиналось письмо, и в нем были целые две страницы. Уж конечно, никто из всего класса такого письма не получит! Письмо ходило по рукам и вызывало насмешливые замечания, в которых, однако, чувство­вался оттенок зависти...
   Вечером в этот день девочки наряжались. Чирковой прислали из дому два прекрасных костюма: рыбака и наяды. Подобрав свои пепельные волосы под красный фригийский колпак, перетянув талию широким красным шарфом, Чиркова казалась хрупким, грациозным маль­чиком. Ее зеленоватые большие глаза глядели лукаво и задорно, засученные рукава обнажали белые нежные руки с голубыми жилками.
   Нина Бурцева -- наяда, оправдывала свое прозвище Русалочки. Кожа ее лица и открытой шеи была бела, как матовый фарфор, распущенные волосы, длинные, черные, прикрывали всю спину. Глаза синие, печальные, и ярко-красные губы. Белое платье и длинная зелень, спускавшаяся с ее волос до земли, придавали ей вид утопленницы. Она как очарованная ходила за своим рыбаком и едва отвечала на вопросы насмешливых девушек.
   Оторванная от семьи, брошенная с роскошного юга в холодный туманный Петербург, перенесенная от полей, цветов и фонтанов в каменные стены института, она тосковала и чахла. Потребность ласки и люб­ви жила в ней, может быть, сильнее, чем во всех других, а между тем, кого любить в институте? По­други насмешливы и резки, классные дамы скучны, придирчивы и недоступны. Учителя еще более дале­ки. Нет у детей ни птички, ни животного, ни даже цветов, не на что вылить им потребность ласки и нежности.
   Чиркова сделалась кумиром для Бурцевой; на нее перенесла бедная Русалочка всю свою нерастраченную любовь.
   -- Это где застегивается, спереди или сзади? -- приставала ко всем Бульдожка, нося на руке необхо­димейшую принадлежность костюма турка.
   -- Я почем знаю, -- кричали ей в ответ, -- спроси ламповщика Егора, вон он стоит в коридоре.
   -- Ну да, знает он, дурак, как турецкий паша оде­вается, он, я думаю, таких бархатных штук еще и в жизни не видал.
   -- Иванова, Иванова, смотрите на Иванову, она incroyable (невероятная), очень, очень мило, кто тебе делал кос­тюм?
   -- Брат, по рисунку.
   -- Франк, Франк, ах, какая прелесть? Откуда у тебя такой костюм?
   -- Мне Шкот достала, правда, хорошо?
   Франк была одета пажом: вся в светло-зеленом атласе, в красивой шапочке, длинное страусовое перо которой спадало ей на плечо; за поясом -- небольшой кинжал и охотничий рог, в правой руке она несла бархатный шлейф своей королевы, Шкот, на кото­рой был костюм Марии Стюарт. Все ряженые, со­ставив пары, отправились вниз к Maman; по кори­дорам они шли в сопровождении тесной толпы, де­вочек всех классов, сбежавшихся поглядеть. У Maman были гости, девочек впустили. Музыкальная дама Вильгельмина Федоровна Билле села за рояль, а ря­женые танцевали кадриль, польку и даже несколько характерных па. Среди гостей был генерал Чирков и его адъютант Базиль... Поликсену позвали, Базиль говорил с нею, нагнувшись близко к белокурой го­ловке, почти на ушко. Поликсена смеялась. Базиль подошел к Maman и просил ее позволения вмешаться в танцы.
   Паж танцевал со своей королевой, и лицо его дышало удалью, здоровьем и весельем; затем паж подхватил Чернушку, одетую цыганкой, и они под звуки польки танцевали какой-то танец, который, как уверяла Шкот, мог бы быть и индейским...
   Наступил день выпускного бала. В шесть часов, немедленно после обеда, старший класс был в дор­туаре: к ним был допущен парикмахер. Весь красный, в поту, во фраке ради такого торжественного случая, он метался из одного прохода между кроватями к другому. Девочки, все в белых кофтах, сидели, как куклы, на табуретах перед зеркальцами и покорно позволяли проделывать со своими волосами, что было угодно этому "Фигаро" с Невского.
   -- Господин парикмахер, теперь ко мне! -- говорили все по очереди. Фалдочки его фрака фрака летели кверху, и, растопырив локти, с щипцами в одной руке, гребенкой в другой, парикмахер бежал на зов.
   Девочки с его помощью сразу все подурнели. Вмес­то милых головок с пробором ниточкой и гладко за­чесанных висков получались какие-то вихры, торчки; вместо сложенных узлом заплетенных кос появились хитрые кренделя и воздушные пирожные. Причесан­ные девочки ходили раскрасневшиеся, из страха ис­портить прическу держали головы неподвижно, как куклы. Корсеты стягивали талии так неумолимо, что многих тошнило, они жевали мятные лепешки, тоск­ливо поводили глазами, но ни за что не решились бы распустить шнуровку. По-бальному снятые пеле­ринки и рукава обнажали посиневшую от холода кожу. Бедные маленькие мученицы были, как и всегда в сущности, предоставлены самим себе; классная дама, во-первых, была занята своим туалетом, а во-вторых, она существовала для того, чтобы не нарушался по­рядок, а порядок не нарушался потому, что нера­зумные девочки создали себе муку из предстоящего удовольствия.
   Ботинки и перчатки у большинства были безоб­разны. Домой никого не отпускали, а потому все покупалось родными "на глаз"; девочки удовлетворя­лись, если только влезало, но и в этом они ошибались, сгоряча все казалось хорошо, но потом у иных ботинки так жали, что ноги ныли, затекали и они ходили как мученицы по горячим угольям. Перчатки, напротив, у большинства сидели как рукавицы на дворнике, но все-таки ни одна не решилась бы снять эту "баль­ную принадлежность" и показать свою маленькую, хорошенькую ручку. И несмотря на все это, молодость брала свое: во время бала разгоревшиеся личики сияли, белые зубы блестели, декольтированные шеи и обнаженные руки, у многих еще по-детски угловатые, показывали тонкую, нежную кожу. Забыв ин­ститутскую, "привитую", чопорность, они становились веселыми счастливыми девочками с нежным смехом и милой болтовней. Завитки их причесок, к счастью, распустились, растрепались и придали им более ес­тественный вид. Все казались хорошенькими, каждая жаждала танцевать и заражала весельем своего ка­валера.
   В зал девочки вошли попарно; в глубине за роялем сидел тапер, который ударил туш, как только открылись входные двери. Направо стояла тучная Maman с целым штатом синявок, затем инспектор, учителя и все при­глашенные. Вошедшие тридцать девочек под предводи­тельством m-lle Нот, разукрашенной бантиками и лен­тами, стали налево.
   Франк взглянула на группу гостей, тихо вскрик­нула и подалась вперед. В первом ряду, не сводя с нее веселых, немного насмешливых глаз, стоял ее красавец Андрюша. "Приехал! Приехал!" -- пело сердце девочки, и она вся засияла. Людочка, розо­вая, перетянутая, замечательно красивая, стояла в группе приглашенных стрекоз и тоже вся вспыхнула и заулыбалась, увидев статного офицера. Началась церемония представления; слева двигалась девочка, справа выходил кавалер, брались за руку и шли к Maman.
   -- Maman, c'est mon cousin -- tel... (Маман, это мой кузен -- такой-то...)
   Cousin кланялся и бормотал какое-то "еnchante" (очарован)... Две девочки таки перепутали кузенов, но утомленная Maman уже все равно ничего не пони­мала и, сидя в глубоком кресле, со страдальческим видом подставляла свою жирную руку для поцелуя кузенам.
   Наконец вступление кончилось! Тапер ударил вальс. Первым двинулся Андрюша и, низко нагнув голову, стоял улыбаясь перед сестрой; девочка, забыв, что она "дама", прыгнула ему на шею с лепетом "Дуся, Дуся", но он, смеясь, отвел ее руки, взял за талию, и брат с сестрой, как воплощение здоровья, молодости и веселья, царствовавших в этой зале, понеслись первой парой в плавном вальсе. За ними замелькали другие пары. Все девочки, кроме Салоповой, танцевали; ту оставили в покое, она одна в пустом дортуаре сидела на табурете, заткнув уши и закрыв глаза.
   Степанов, учитель естественной истории, высокий, худой, зашагал как на ходулях из угла залы и остано­вился перед только что севшей Бульдожкой.
   -- Mademoiselle, un tour de valse?(Мадемуазель, тур вальса?)
   -- He пойду я с вами, ни за что! -- отрезала девочка.
   -- За что такая немилость?
   -- Да вы такой длинный, мне не положить вам руки на плечо, ни за что не пойду! -- девочка начинала злиться.
   Степанов нагнулся к ее стулу:
   -- Бульдоженька, первое правило светской дамы на балу -- не отказывать кавалеру; вот теперь я стану за вашим стулом и не позволю вам танцевать ни с кем, а если примете предложение, то я должен буду вызвать кавалера на дуэль.
   Бульдожка заволновалась. В эту минуту к ней разлетелся правовед:
   -- Mademoiselle...
   Бульдожка поглядела на Степанова, тот состроил страшное лицо.
   -- Je ne dance pas (Я не танцую), -- пробормотала девочка. Пра­вовед полетел дальше.
   -- Mademoiselle? -- перед Бульдожкой стоял ка­дет.
   Девочка не выдержала и обратилась к Степанову:
   -- Я пойду скажу Maman, что вы хотите драться, если я буду танцевать!
   Степанов хохотал, его всегда забавляла сердитая девочка. Но кадет, к счастью, оказался из бойких и сразу смекнул положение.
   -- Вам угодно драться, -- обратился он весело к Степанову, -- я к вашим услугам, завтра на шпагах, а теперь, mademoiselle, un tour de valse (мадемуазель, тур вальса).
   Бульдожка обернулась к Степанову:
   -- Видите? Нашлись и похрабрее вас, а завтра сами убежите. -- И она пошла с кадетом, пресерьезно упрашивая его, чтобы он не дрался со Степановым, потому что если он убьет учителя, то ведь ей же и достанется.
   -- Monsieur Andre, monsieur Andre, как я рада, что вы приехали, -- говорила Людочка, склонив голову на плечо брата Нади Франк.
   Молодой человек глядел на девушку и видел в ее глазах нежность, слушал ее болтовню, и в ней, во всем ее существе, находил что-то тихое, разум­ное, и все его теории колебались -- перед ним было несомненное счастье, счастье первой преданной любви!
   И как в волшебном сне, счастливая пара носилась по зале под чарующие звуки вальса Штрауса.
   -- Mesdames et messieurs, Ю vos places. Messieurs, cherchez vos dames (Мадам и месье, на свои места. Кавалеры, ищите ваших дам), -- надрывался адъютант Базиль, звеня шпорами и описывая круги по скользкому паркету, как по льду на коньках.
   Видя, что Чиркова танцует с Базилем, бедная Ру­салочка, с трудом сдерживая слезы, отошла в сторону и натолкнулась на Степанова.
   Пользуясь бальным правом, он продел руку девочки под свой локоть, вывел ее из танцевального зала и направился в соседний открытый класс; там он усадил ее на скамейку, а сам сел напротив.
   -- Ну-с, Русалочка, теперь вы от меня не уйдете! Так какие насекомые относятся к жесткокрылым, а?
   Девочка улыбнулась; это был последний, плохо выученный ею урок.
   -- Жужелицы... -- начала она.
   -- То-то, жужелицы! -- И, заметив, что девочка делает попытку повернуться лицом к залу, чтобы видеть танцующих, он взял ее тоненькую руку и начал снимать с нее перчатку.
   -- Ну можно ли прятать руки в такие рукавицы, ведь они мне будут впору, право! Русалочка, а что, теперь на Кавказе хорошо, я думаю? Что, в Тифлисе спят теперь и не знают, что вы танцуете?
   Девочка оживилась при одном слове "Кавказ". Учи­тель начал расспрашивать ее, говорил сам, а сердце его сжималось от жалости: "Бедный ты, бедный ребе­нок, -- думал он. -- Бедный ты кипарис, пересаженный прямо в снег. Унести бы тебя куда-нибудь в деревню, на приволье, подальше от всех этих ложных фантазий, поздоровела бы ты, Русалочка, и какая славная девушка вышла бы из тебя".
   -- Русалочка, вы были когда-нибудь в настоящей русской деревне, в помещичьем доме?
   -- Никогда не была.
   -- А там хорошо! -- И он начал рассказывать ей о лунных ночах, о садах, в которых весной заливаются соловьи, о снежной бесконечной дороге и лихой тройке с валдайскими колокольчиками. Он прочел ей отрывок из поэмы "Мороз, Красный нос", и девочка сидела очарованная, вся порозовевшая, не спуская с него глаз.
   -- У вас нет деревни?
   -- Нет, Русалочка, но у меня есть кафедра, с которой я в следующий раз спрошу вас о жестко­крылых! -- сказал он ей тоном волка из "Красной Шапочки".
   Минаев во фраке, в белом галстуке, танцевал с Надей, визави их были Андрюша и Люда. Минаев держал себя просто и мило, но Надя, танцуя с началь­ством, была несколько скованна.
   -- Вам весело? -- спросил инспектор.
   -- Страшно! -- отвечала девочка.
   -- Вы любите танцевать?
   -- Ужасно! Дуся, Дуся, -- сказала она, хватая брата за руку в chassИ croisИ (перекрестном прогоне),-- у меня был Евгений Михайлович осенью! Ты знаешь?
   -- Знаю! Рыжик, говори же со своим кавалером.
   -- Вы, кажется, очень любите своего брата? -- спросил Минаев.
   -- Я, брата? Больше всего на свете!
   В час ночи бал кончился. Гости пошли ужинать вниз, в апартаменты Maman, а девочек отвели в столовую, где для них был накрыт чай с фруктами и печеньем.
   Долго не могли заснуть в эту ночь счастливые выпускные, долго передавали они друг другу свои впечатления, и у каждой в сердце сильнее разгоралась жажда жизни, каждая еще больше рвалась из стен института. Этот бал был только преддверием тех на­стоящих балов, о которых каждая читала и слышала от подруг.
   Но никого не было счастливее Людочки. Теперь ее служба и ее обязанности казались ей легкими и приятными. Ведь должна же она чем-нибудь заслужить громадное счастье, предстоящее ей. Институт будет для нее тем монастырем, в который в средние века дамы добровольно заключали себя, ожидая своих ры­царей, ушедших в крестовые походы. Мысль, что Andre -- ее жених и что она в свои выпускные дни будет его видеть, гулять с ним, переполняла восторгом ее сердце.
  

X

Первая несправедливость

   Салопова захворала. Болезненная, слабая девочка, она почти никогда не ложилась в лазарет; частые флюсы, лихорадку и мигрень переносила терпеливо и на всякий вопрос отвечала только: "Господь сколько терпел, а мы ничего снести не хотим, сейчас ропщем". Но на этот раз лихорадка истощила ее силы.
   Салопова осунулась, пожелтела еще больше и ходила совсем молчаливая, и только когда между девочками возникала ссора или несправедливость,
   Салопова подходила к ним и молча становилась возле; слушая упреки, бранные слова, она строго, пристально глядела то на ту, то на другую. Девочки краснели и начинали кричать: "Да убирайся ты вон, Салопова!", иногда даже одна говорила другой: "Пой­демте, медамочка, браниться в коридор, там никто не помешает!" Но Салопова, как тень, пробиралась за ними всюду, и девочки смущались, а затем замолкали или обращались к ней на суд.
   -- Да ты разбери сама, Салопова, ведь она...-- Салопова выслушивала обеих и говорила всегда: "Гос­подь всех прощал и нам завещал не ссориться!" И большей частью ссора кончалась, девочки, ворча: "хан­жа эта Салопова", расходились, а потом и забывали о ссоре.
   Едва ли хоть одна из класса любила Салопову, с ней никто не ходил обнявшись, никто не болтал по ночам на кровати, но, когда девочка раз упала на молитве и ее, бледную, с закрытыми глазами, унесли в лазарет, в классе вдруг образовалась пустота, а вечером, когда все легли в кровать, тем, кто спал около нее, стало жутко, до того привыкли они видеть ее на коленях перед образом и, засыпая, слышать, как она благоговейно, с чувством шепчет молитвы.
   Через два дня после того, как Салопову взяли в лазарет, целая группа девочек пришла ее проведать, вскоре это приняло характер паломничества, приходи­лось даже чередоваться, каждую побывавшую у нее класс осыпал вопросами:
   -- Ну, что Салопиха? Что говорила?
   -- Да ничего не говорила, ведь у нее одна просьба: придешь -- читай ей Евангелие, а уходишь -- просит не ссориться, да ведь как просит-то, чуть не со слезами!
   -- Ну и что же, ты обещала?
   -- Да ты бы видела, какими глазами она смотрит, когда говорит, тут все что хочешь обещаешь.
   У девочек появились в карманах маленькие Еванге­лия, которые, по их просьбе, купил отец Адриан, ссоры стали гораздо реже. Не успеют двое войти в азарт, раскричаться, как третья скажет:
   -- Ах, Господи, а я сегодня к Салопихе, ну что я ей скажу, как спросит? -- И ссора затихала сама собой.
   Пробовали девочки носить ей гостинцы, но Салопова тут же при них раздавала все другим.
   -- На что мне лишнее, не надо, и так дают больше, чем съешь, -- говорила она, -- ты вот лучше потешь меня, посиди подольше да почитай! -- И девочки не только охотно сидели, читали, но даже вынимали за ее здравие просвирки и ставили свечи. ,
   -- Франк, Франк, ступай-ка сюда! -- кричала Чер­нушка, вернувшись после завтрака в класс.
   -- В чем дело? Чего тебе?
   -- Ты знаешь, нас больше не хотят пускать в лазарет к Салоповой.
   -- Ну-у? -- Франк присела на парту, возле потес­нившихся Евграфовой и Ивановой. -- Отчего так?
   -- Да вот спроси, -- Чернушка указала на Ива­нову.
   -- Это все каракатица Миндер нажаловалась, гово­рит, с утра до вечера шмыгают по коридору, мешают ей давать уроки музыки, ведь она с кофульками зани­мается, ну, говорит, рассеиваются.
   -- Да с чего это она, ведь никто из нас в музы­кальную не заходит. Надо поговорить с Марьей Ива­новной.
   -- Страсть у этой Франк звать их всех по имени и отчеству. По-нашему -- Каракатица, а по ней -- Марья Ивановна.
   -- Да ведь пора же нам, медамочки, бросить эти прозвания, ведь мы выпускные.
  
   -- Поехал Баярд на высоком коне
   В золотом зипуне.
   Конь, что ни шаг, оступается,
   А наш рыцарь в пыли все валяется! -
  
   затянула Евграфова песню, которой дразнили Франк. Франк вскочила.
   -- И буду, и буду всех звать по имени и отче­ству, зато и сама буду Надеждой Александровной Франк, а вы из института выйдете и все останетесь "бульдожками", "чернушками", "свинюшками", "зве­рюшками".
   -- А ты -- выскочка, в "передовишки" лезешь, -- выпалила Чернушка, только недавно усвоившая слово "передовая". Сидевшие девочки расхохотались, повто­ряя: "передовишка".
   -- А ты, а вы... -- Франк не находила слов и только, блестя глазами, трясла своей рыжей головой.
   -- А к Салоповой так и не пойдем, -- закричала Иванова, заглушая спор.
   Начавшаяся было ссора сразу заглохла.
   -- Нет, пойдем, -- упрямо заявила Франк, -- я, по крайней мере, иду.
   -- Да ведь не пустят.
   -- И не пустят, да я пойду. Ведь опасно только по парадной пробежать да нижним коридором, а уж влетим в лазарет -- Вердер не выгонит. Кто со мной?
   -- Конечно, я! -- Чернушка, веселая, ласковая, схватила за руку Франк. -- Вместе, да?
   И девочки, забыв ссору, уже целовались и строили план операции.
   Вечером, в семь часов, когда Билле углубилась на кафедре в какой-то немецкий роман, Чернушка и Франк незаметно шмыгнули из класса, слетели по лестнице, проскользнули мимо швейцарской, пока Яков отсутствовал, так как при случае он мог и наябед­ничать. Тихонько, едва касаясь пола, промчались по нижнему коридору, где налево шли музыкальные клас­сы, а направо были комнаты Maman, и благополучно появились в лазарете перед очами добродушной тол­стой Вердер -- лазаретной дамы. Обе девочки, едва сдерживая дыхание, присели и объявили, что присланы из класса узнать о здоровье Салоповой. Вердер по­хвалила девочек за внимание, но объявила им, что больной хуже и доктор не велел никого пускать к ней.
   Опечаленные Франк и Чернушка возвращались назад, волоча ноги и уже не заботясь о том, что могли быть пойманы.
   Из крайней комнаты раздавались по-детски неуве­ренные гаммы и крики Миндер, бранившей какую-то "кофульку".
   -- Вот злющая! -- проговорила Чернушка, прикла­дывая ухо к двери. -- Так и шипит, -- и вдруг, приложив губы к замочной скважине, Чернушка сама зашипела, как подошедший самовар. Франк, зная, что Миндер до смерти боится кошек, громко мяукнула, и обе девочки, охваченные непреодолимой жаждой озорства, накинув передники на голову, пролетели мимо швейцарской, из-за стеклянной двери которой теперь глядел на них во все глаза Яков. Мимо бельевой, столовой не переводя духа взвились по второй лестнице в третий этаж и, вбежав в свой дортуар, бросились, едва дыша, на кровати.
   -- Ой, не могу, ой, не могу! -- кричала Франк. -- Миндер, верно, умерла со страху.
   -- А ведь Яков-то нас видел; я, знаешь, посмотрела, из-под передника, а он так и вытянул шею за нами.
   -- Ну да где ему узнать. Мы летели-то как вихрь.
   Девочки отдышались. Франк достала из своего ноч­ного шкапика пеклеванник и красную глиняную кружку, наполовину наполненную патокой.
   -- Когда ты купила? -- и Чернушка облизнулась.
   -- Утром посылала истопника, он сам мне и в шкап поставил.
   Девочки разделили пеклеванник, вынув мякиш, на­лили в образовавшееся углубление патоку, снова за­крыли его мякишем и затем с наслаждением принялись уписывать необыкновенное блюдо. Пеклеванник с па­токой, молодая репка, свежие огурцы считались первым лакомством.
   Покончив с трапезой, вымыв руки в умывальной, по­други оправили свои волосы, пелеринки и уже чинно, благовоспитанно спустились в класс. В коридоре было шумно, посередине стояли две "чужие" классные дамы, возле них Миндер, взволнованная, вся в пятнах, что-то быстро рассказывала, поводя короткими ручками. Группы воспитанниц двух старших классов окружили их. Когда Франк и Чернушка показались в конце коридора, Миндер заметила их и что-то быстро проговорила. Все головы обернулись к ним, и, когда девочки, уже встревоженные, подошли ближе, десятки пар любопытных, веселых, злых и подозрительных глаз уставились на них.
   -- Я сейчас всех выведу на чистую воду! -- шеп­нула Миндер и раздвинула кружок любопытных.
   -- М-lle Франк, где вы сейчас были?
   -- Я? -- Франк оглянулась на Чернушку. -- Мы?
   -- Нигде, -- выпалила Чернушка, -- мы здесь. Девочки, окружавшие их, расхохотались.
   -- Il n'у a rien de drole dans tout ceci (Во всем этом нет ничего смешного) , -- строго объяснила Черкасова, красивая, несколько сутулая классная дама шестого класса. -- Дело в том, -- про­должала она, подходя к Чернушке и Франк и глядя на них большими, выпуклыми, всегда насмешливыми глазами, -- что m-lle Миндер оскорблена и этого так не оставит, потому что оскорбили ее взрослые девуш­ки -- грубо и сознательно.
   Чернушка и Франк, встревоженные, подавленные холодным и презрительным тоном Черкасовой, по­бледнели, поглядели друг на друга и опустили голову.
   -- А вы, кажется, уже понимаете, в чем дело? -- еще язвительнее продолжала Черкасова. -- М-lle Мин­дер, виновные найдены, мне кажется, они даже и не думают отпираться. Mechantes et mauvaises petites sottes!(Злые и глупые девчонки!) -- проворчала она уже про себя.
   Франк и Чернушка вспыхнули, но раньше, чем они решились ответить, Миндер налетела на них.
   -- Я этого так не оставлю! Я никогда не прощу такого оскорбления. Я сейчас иду к Maman. Вам обеим не дадут ни аттестата, ни диплома. Или я подам в отставку, или вас выгонят из института! -- Миндер вся тряслась и едва выговаривала слова от злости. -- Где карандаш, где карандаш, которым вы писали?
   Франк и Чернушка переглянулись, и обе выговорили вдруг, как бы спрашивая одна другую:
   -- Какой карандаш?
   -- Синий, синий, тот самый, которым вы это напи­сали.
   -- Да никакого у нас нет синего карандаша, ничего
   мы не писали.
   -- Как не писали, да как вы смеете отпираться после того, как сами сознались?
   -- Да в чем мы сознались? -- закричала Франк.
   -- Вы к Салоповой бегали? -- начала до сих пор молчавшая классная дама Иверсен.
   -- Ну, бегали, -- в голос отвечали обе пойманные.
   -- А кто вас пустил?
   -- Никто! -- отвечала уже дерзко Франк.
   -- А теперь вы откуда? -- вставила Черкасова.
   -- Мы?
   -- Да что вы, как сороки, обе в один голос отве­чаете? Франк, ступайте сюда и отвечайте только на вопросы, а вы, Вихорева, молчите. Где вы сейчас были? Ну, Франк, без лжи.
   -- Я никогда не лгу. Были в дортуаре.
   -- Что вы там делали?
   -- Ели пеклеванник с патокой.
   -- Как? Еще новая гадость! Ну, это мы разберем после. Что вы делали, когда пробегали внизу мимо музыкальной комнаты?
   -- Постойте, постойте! -- Миндер схватила Чер­касову за руку. -- Я хочу только спросить, знали ли вы, Франк и Вихорева, что именно я давала урок?
   -- Конечно, знали.
   -- Почему же это "конечно"? -- снова язвительно подхватила Черкасова.
   -- А потому, что Fraulein Миндер всегда за уроком музыки так бранится, что слышно на весь коридор.
   -- Gott, wie frech!(О Боже, какая дерзость!) -- Миндер всплеснула коротки­ми руками.
   -- Хорошо. Так вы, Вихорева, что же сделали?
   -- Я? Да ничего, я только приложила губы к за­мочной скважине и зашипела.
   -- Как зашипела? Не сметь смеяться! Фыркнувшие слушательницы струсили.
   -- Как же вы зашипели, Вихорева? Покажите ваше искусство.
   -- Так, ш-ш-ш, как кошки шипят. Окружающие снова фыркнули.
   -- А вы, Франк, что сделали?
   -- Я громко мяукнула.
   -- Зачем?
   -- Fraulein Миндер очень боится кошек.
   -- А дальше, дальше что вы сделали?
   -- Дальше ничего, мы накинули передники на го­ловы и убежали.
   -- Неправда! Неправда! Вы оскорбили меня еще и письменно. Вы написали на дверях синим карандашом: "Машка дура".
   -- Так почем же вы знаете, что это было написано именно о вас?
   -- Ага, Франк, вы не отрицаете, вы только хотите теперь обернуть это в другую сторону. Я Мария Ивановна, вы это хорошо знаете, значит, надпись касалась меня.
   -- Ах, оставьте вы меня в покое! -- вдруг с нервны­ми слезами закричала Франк. -- Ничего я не писала и синего карандаша у меня нет. Я уверена, что эта надпись вас и не касается, мало ли у нас Маш. -- И Франк, круто повернувшись, ушла в свой класс, за ней побежала Вихорева; любопытные, выслушав историю, помчались рассказывать ее в свои классы, дамы разошлись, убеж­денные, что виновная найдена, и Миндер покатилась снова в нижний этаж, на этот раз жаловаться Maman. В пересказе Миндер у Maman сложилось впечатление, что Франк сделала дерзость намеренно, с необыкновен­ной грубостью. Виновность Вихоревой как-то вдруг отпала, и всем стало очевидно, что виновата одна Франк.
   Влетев в класс, возбужденные и рассерженные де­вочки, не обращая внимания на m-lle Билле, старав­шуюся призвать их к порядку, немедленно собрались в кружок и стали обсуждать происшествие.
   Франк, размахивая руками, горячо защищалась и обвиняла; пеклеванник... кошка... патока... Миндер -- все смешалось. Она опомнилась только тогда, когда маленькая Иванова, не понявшая ни слова из ее рассказа, спросила:
   -- Почему же ты не созналась, что написала?
   Этот же вопрос Франк прочла и в глазах осталь­ных. Очевидно, девочки были уверены, что писала именно она, никто не понимал только, зачем всегда откровенная и смелая девочка теперь упорно отпи­ралась.
   -- Ну не все ли тебе равно, -- убеждала ее Екимова, -- ведь все равно тебе не пройдет даром. Солдата за патокой посылала, к Салоповой бегала, Миндер, Черкасовой, Иверсен нагрубила, созналась бы -- и дело с концом.
   -- Да ведь я же этого не писала! -- кричала Франк, вся красная. -- Что вы ко мне все пристали? У меня и карандаша нет, спросите Вихореву!
   -- Вихорева, у Франк есть синий карандаш? -- закричала с дальней парты Чиркова.
   -- Я почем знаю ее карандаши! -- огрызнулась Вихорева.
   -- Конечно, есть! -- закричала Евграфова. -- По­мнишь, Франк, ты мне раз им воду растушевывала.
   -- Так ведь этот карандаш, -- Франк бросилась к своей парте, открыла ее, порылась и достала кусочек толстого синего карандаша, -- вот он, в парте!
   -- Да ты, может, сейчас его туда и положила, -- захохотала Чиркова.
   -- Я? Подбросила? -- голос Франк упал.
   Все случившееся начало принимать в ее глазах очертания какого-то кошмара.
   -- Да ведь я была с Вихоревой, спросите ее.
   -- Вихорева, что ты делала у дверей?
   -- Я? Подглядывала в скважину, а потом шипела.
   -- Ну, скажи, если бы Франк хотела, успела бы она написать на дверях два слова: "Машка дура"?
   -- Конечно, успела бы! Да что вы, Чиркова, допра­шиваете, вам говорят, что она не писала.
   -- А я думаю, что это она писала! -- захохотала Чиркова, обрадованная, что представляется случай от­платить Франк за ее независимый нрав.
   -- Maman, Maman идет! -- крикнул кто-то, стояв­ший у окна. -- С Миндер!
   Девочки притихли и побледнели. Появление Maman в классе вечером было случаем неординарным. Взвол­нованная Билле вскочила с кафедры и толклась около дверей. Maman вошла и сразу опустилась на под­ставленное ей венское кресло. Миндер встала возле нее, глаза у нее были заплаканные. Чья-то глупая, детская выходка принимала вид настоящей институт­ской драмы.
   Отдышавшись, распустив желтые ленты чепчика, Maman начала, глядя на Франк:
   -- Между вами есть одна девочка, к прискорбию, отличающаяся слишком резким и независимым харак­тером. Все хорошо в известной мере, вы не дети. Теперь выходки этой девочки, вернее сказать, уже девицы на выпуске, перешли все границы. Сегодня она оскорбила достойную m-lle Миндер, -- Maman говорила по-французски, -- я еще раз согласна признать всю эту печальную историю за необдуманную детскую выходку, если провинившаяся сознается и перед всем классом попросит прощения у m-lle Миндер.
   Все взоры обратились на Франк. У девочки в ли­це не было ни кровинки. Она глядела вниз, рыжие пряди свесились на лоб, брови сдвинулись, и вся фигура была полна такого упрямства, которое нападало на нее в самые злые минуты. В голове у нее вертелась одна мысль: "Ведь я не виновата, не виновата, не виновата!"
   -- М-lle Франк! -- услышала она голос Maman. Франк стояла не двигаясь, даже губы ее побелели.
   -- Взгляните на это лицо, -- Maman указала на Франк, -- и вы ясно прочтете на нем сознание вины и злое упрямство.
   Наступила минута тяжелого молчания.
   -- Франк, подойдите сюда! -- начала Maman бо­лее мягким голосом, -- я вижу, что вам очень стыдно, попросите у m-lle Миндер прощения, и все будет забыто.
   Бледное лицо девочки поднялось, глаза, усталые, полные выражения недетской обиды, смотрели на Ma­man. Девушка сделала шаг вперед, остановилась и, видя перед собой только строгое, холодное лицо, ждав­шее признания, тряхнула головой, отбрасывая непокор­ные волосы.
   -- Я не ви-но-ва-та! -- громко, отчетливо прогово­рила она и вернулась на свое место.
   Maman встала. Миндер, Билле и весь класс со страхом глядели на Франк. Maman, казалось, приис­кивала и не находила достаточно строгой кары.
   -- Fraulein Билле, у вас есть завтра урок Закона Божия?
   -- Завтра? -- Билле бросилась к недельному рас­писанию. -- Завтра второй урок батюшки.
   -- Вы передадите m-lle Нот, так как завтра ее дежурство, чтобы отец Адриан после урока зашел ко мне и... в то же время пришлете ко мне Франк.
   Maman, сопутствуемая Миндер, вышла из класса, не обратив внимания на приседавших девочек.
   Пять-шесть человек из самых робких бросились к франк.
   -- Да сознайся ты, ради Бога, ведь тебя Maman простит! Ну что тебе стоит?
   -- Ах, оставьте, оставьте меня! -- устало твердила Франк; она отвернулась и отыскала глазами Шкот. Та пристально и серьезно глядела на нее, глаза их встре­тились, но Франк была еще слишком подавлена всем обрушившимся на нее, у нее не хватило силы ни на протест, ни на ласку.
   Звонок к ужину положил конец всем разговорам.

***

   Франк проснулась. Дортуар был погружен почти в полный мрак, ночная лампа тускло мерцала в одном углу. Тела девочек, спавших под светлыми одеяла­ми через три-четыре кровати, теряли свои очерта­ния и сливались в одну белесоватую массу. Из окон с поднятыми шторами глядела уже чуть-чуть редев­шая мгла. Франк села на кровати, весь протек­ший день воскрес в ее памяти. Ужин, за которым она не дотронулась ни до чего, недружелюбное молчание класса, глупые ответы сбившейся с толку Чернушки и затем слова Шкот. Когда Франк, моясь на ночь, увидела Шкот рядом с собою, они мол­ча посмотрели друг на друга. Шкот, не говоря ни слова, продолжала мыться, затем, вытирая лицо, про­говорила так тихо, что ее могла слышать только одна Франк:
   -- Ты мне скажи так, чтоб я могла убедиться, что ты говоришь правду, и я тебе поверю.
   Франк повернулась к ней спиной и ушла спать, тогда она ничего не могла сказать, но теперь ее сердце горело, на ум приходили слова правды, негодования, которые должны были всех убедить.
   Как она, чувствовавшая себя всегда такой сильной, верившая, что правда горами двигает, поддалась, оту­пела! Ее обвинили, все глядели на нее с презрением, завтра отец Адриан поведет ее вниз к Maman и там станет усовещевать, склонять к сознанию, Франк бросилась в подушку и зарыдала; худенькие плечи ее тряслись, руки с отчаянием сжимали голову... и вдруг девочкой овладела решимость. Вскочив с кро­вати, босиком она бросилась на колени перед ма­леньким серебряным складнем, подаренным ей ста­рухою няней перед отъездом в институт; в бесслез­ной горячей молитве она стала передавать Госпо­ду свое горе, свою обиду. Из окон скользнул луч месяца и осветил фигуру девушки в грубой ноч­ной кофточке, завязанной тесемками у горла, в ноч­ном чепце уродливой формы, из-под которого на лоб и щеки лезли волнистые рыжие пряди; побелев­шие губы ее шептали молитвы, глаза с бесконеч­ной мольбой впились в маленький образок. Поло­жив десять поклонов, девочка встала, нашла свои кожаные башмаки, надела их и отправилась к кровати Шкот.
   -- Шкот! А Шкот! Вы спите? Шкот проснулась и села.
   -- Франк, это вы? Вы что, больны?
   -- Шкот, душка, поглядите на меня. Только вы проснитесь раньше, пожалуйста, дуся, проснитесь со­всем-совсем, -- Надя трясла ее за руку. -- Проснулись? Я не виновата, слышите... я ведь не могу другими, сильными словами это сказать -- не умею, но вы посмотрите мне в глаза, послушайте мой голос, вот руки мои, чувствуете? Да? Ну так поверьте, Шкот, ах, поверьте мне -- я не виновата! Верите?
   Шкот совсем проснулась и пристально глядела на девочку.
   -- Верю!
   -- Верите? Ах, Шкот, ах, дуся милая, как это хорошо!
   И снова слезы -- крупные, как горошины, -- бежали и бежали по ее лицу.
   -- Франк, зачем же вы...
   -- Не спрашивайте, Шкот, сама не знаю, точно кто горло сжал, не могу говорить, да и только... Ведь нехорошо это, Шкот, нехорошо, надо же верить... я говорю: нет, не виновата, -- не верят! Ну вот мне и стало так скучно-скучно, и точно я вся деревянная. Они не верят, а у меня сила ушла -- не могу убедить... Вы понимаете, Шкот?
   -- Понимаю... ну, а теперь?..
   -- Теперь вот тихо, ночь; луна, образок у меня... нянино благословение... вот я проснулась, и в душе все по-другому... и больно, и сказать хочется вам, вот я и пришла.
   -- Вы спать не даете! Нашли время болтать, -- заворчала проснувшаяся Шемякина, -- чего вы, Франк, не спите?
   -- Шемякина, душечка, разбудите Бульдожку, дер­ните ее за одеяло.
   -- Шемякина, дрянь, чего вы с меня одеяло сдернули? -- Бульдожка выхватила свое одеяло, свернулась под ним калачиком и собиралась спать дальше.
   -- Бульдожка, милая, послушай меня! -- Франк присела к ней на кровать. -- Бульдожка, проснись!
   -- Нет, нет, нет... спать хочу, это свинство -- не давать спать!.. Я ничего не хочу знать. -- И Бульдожка завернулась одеялом с головой...
   Франк вздохнула и отошла к своей кровати. Крик Бульдожки разбудил Иванову, Евграфову, Рябову...
   -- Да в чем дело, кто тут кричит? -- голоса стали раздаваться со всех концов -- сон отлетел, некоторые девочки начали приподниматься и с любопытством оглядываться.
   Франк вскочила и вышла на середину дортуара.
   -- Медамочки, послушайте меня. Прошу вас, всех, всех, кто не спит. -- Я не виновата, слышите? -- она скрестила руки на груди. -- Я не делала этого, не писала. Вы знаете, я ведь не лгунья, я сказала все... я бегала к Салоповой, я посылала солдата за патокой и пеклеванным, я мяукала, чтобы испугать Миндер, но я не писала "Машка дура" и карандаша у меня с собой не было. Слово даю вам, мое самое хорошее слово, вот правда, правда -- я не писала,
   Надя стояла и открыто смотрела в глаза подруг. Небо яснело, на смену месяцу, скрывшемуся в об­лаках, показались первые бледные тени утра; про­снувшиеся девочки, кто на кровати, кто сидя на своем шкапике, кто стоя босиком в проходе, -- все смотрели на Франк.
   -- Франк не лжет, -- раздался твердый голос
   Шкот.
   -- Не лжет! Не лжет! Верим! Верим! -- послыша­лись со всех сторон голоса.
   -- Франк, ты милая, -- вдруг вставила Бульдожка, высунувшись из-под одеяла, -- и я верю, только иди спать!
   -- Иду, иду, -- закивала Франк и в первый раз со времени "истории" вздохнула широко всею грудью. -- Спасибо, спасибо вам, теперь я пойду спать, -- и девочка с тихим смехом бросилась на кровать.
   Снова весь дортуар погрузился в тихий безмятежный детский сон.
   На другой день, когда в класс вошел отец Адриан, Нот подошла к нему, рассказала всю "ужасную исто­рию", закончив ее просьбой отправиться к Maman вместе с преступницей.
   -- Так как же это, Франк? Оно, того, будто и не подобает, ожесточенность и неискренность...
   И батюшка, по привычке потирая свои красивые тонкие руки, добродушно уставился на виновную. Франк встала со скамейки и ясно, спокойно, глядя в самые глаза священника, проговорила:
   -- Батюшка, я вам не лгу, я не виновата!
   И за нею весь класс громко, как один человек, повторил:
   -- Франк не виновата!
   Несмотря на протест Нот, на ее уверения, что так приказала Maman, отец Адриан, когда шум несколько
   утих, сошел с кафедры, положил руку на голову Франк, приподнял к себе ее личико и прямо, глядя в глаза, еще раз спросил:
   -- Так не виновата?
   -- Не виновата, батюшка! -- и девушка без малей­шего смущения глядела ему в лицо.
   -- Ну, значит, уж я, того, отправлюсь один.
   Что говорил отец Адриан, осталось для всех тайной, но происшествие кануло в вечность, Maman стала снова приветлива, Миндер молчала, а класс более чем когда-либо верил в честь своего Баярда.
   Через неделю Салопова выздоровела и снова в глазах девочек потеряла всякий интерес.
  

XI

Великий пост.-- Салопова в роли духовной путеводительницы.--
Ужасный сон Бульдожки

   Прошел Новый год с посещением родных и но­вогодними подарками, пришло Крещение, накануне ко­торого Салопова в полночь ходила как привидение по классам, дортуарам, коридорам и всюду с молитвой ставила мелом кресты. Почернел снег в старом саду, повеяло весной, под окном громко зачирикали воробьи, настал Великий пост. Старший класс говел с осо­бенным благоговением, почти все давали какой-нибудь обет и строго исполняли его. Ни ссор, ни шалостей не было.
   Если сгоряча у кого-нибудь срывалось обидное слово, то она шла просить прощения у обиженной, и та смиренно отвечала ей: "Бог тебя простит". В день исповеди все девочки ходили торжественные и задум­чивые.
   -- Душки, кто помнит, не совершила ли я какого особого греха за это время? -- спрашивала маленькая Иванова.
   -- Ты на масляной объелась блинами... -- отвечал ей из угла укоризненный голос Салоповой.
   -- Правда, правда! -- Иванова хваталась за грудь и вытаскивала из-за выреза платья "памятку" -- длин­ную узкую бумажку, на которой отмечала все свои грехи.
   Девочки вообще записывали перед исповедью все свои грехи на бумажку, чтобы не утаить чего-нибудь перед священником.
   -- Салопова, должна я сказать батюшке, что я его лиловым козлом назвала, когда он пришел в новой рясе? -- спрашивала тихонько Евграфова.
   -- Должна, непременно должна, плакать и каяться надо тебе за твое сквернословие.
   -- Салопова, поди сюда, -- молила ее Бульдожка, -- у меня есть секретный грех.
   Салопова шла с нею за черную доску.
   -- Душка Салопова, только мне стыдно, ты никому, никому не говори!
   -- Все равно, Прохорова, там, -- Салопова указала на потолок, -- все тайное станет явным! Лучше скажи теперь.
   -- Салопова, мне очень стыдно, нагнись, я тебе скажу на ухо. -- Салопова нагнулась. -- Вот видишь ли, -- шептала Бульдожка, -- я видела во сне, что я иду по лестнице в одной юбке, нижней, и босиком, и встречаю Дютака, а он будто, вот как мой папа дома, в халате и туфлях, мне так стало стыдно, я от него, а он за мной, я от него...
   -- А дальше что?
   -- Дальше ничего, я проснулась вся в поту, и так мне стыдно стало, ужас!
   -- У тебя все, Прохорова, шалости на уме. Вот мне всегда что-нибудь возвышенное снится, а ты -- в одной юбке перед учителем! Была на тебе кофта?
   -- Не помню, Салопова, но, кажется, не было... Салопова всплеснула руками.
   -- Без кофты перед мужчиной! Скажи непременно батюшке и положи сегодня вечером от себя двадцать поклонов...
   Вообще, во время поста Салопова приобретала вес и значение, становилась авторитетом. Она знала все: какому святому молиться, от каких грехов отгонять козни дьявола и к какой категории принадлежит грех -- к легкой или тяжкой.
   Когда наконец бедный отец Адриан, весь красный, усталый, вышел из церкви, оба кармана его рясы оттопыривались, потому что в них он нес грехи всего класса, написанные на длинных листках. Кроме устной исповеди, девочки еще и трогательно просили его взять "памятку".
   На седьмой неделе Великого поста старший класс был занят "христосными мячиками", так назывались красивые шелковые шарики, которыми выпускные христосовались с "обожаемыми". Христосный мячик был типичной институтской игрушкой -- красив, дорог и совершенно бесполезен. После того как ребенок подержал его в руках или покатал по полу, мяч немедленно пачкался и терял свой нарядный вид.
   Прежде всего для такого мячика нужно было достать гусиное горло, хорошо вычищенное, высушенное. Такое горло доставали через горничных, и оно стоило иногда до рубля, смотря по нетерпению и богатству девочки. В него насыпали горох, который потом звенел внутри мячика, и после обматывали сперва грубыми нитками, а затем мягкой бумагой. Когда мячик достигал желаемой величины и безукоризненно круглой формы, по его, так сказать, экватору и меридиану на равном расстоянии втыкались булавки, затем между ними натягивали плот­ный шемахинский шелк. Шелк натягивался по заду­манному рисунку; самый простой и быстрый составлял шахматные квадратики в два цвета, самый трудный -- золотисто-желтые звезды по темному фону. Маша Ко­ролева была всегда особенно завалена заказами христосных мячиков. Насупив брови, помогая себе языком, терпеливая и аккуратная девочка достигала высот ис­кусства.
   Франк, всегда порывистая, тоже хваталась за ра­боту, воображение ее горело, она хотела изобразить летящую комету, хвост которой был из огненных искр. Работала она усердно. Фон у нее был -- ночное синее небо, для этого весь мяч был покрыт зелено­вато-синим шелком, а на нем местами выложены не­правильные серо-черные круги. "Дождь ливмя льет, несутся тучи!" -- мысленно декламировала себе де­вочка...
   За ее спиной остановилась Бульдожка и выразила на своем лице такое удивление, что к ней примкнуло еще несколько любопытных.
   -- Хорошо? -- спросила Франк, не оборачиваясь.
   -- Н-н-недурно, н-н-ничего, -- заикаясь тянула Буль­дожка.
   -- Да ты вглядись! Вот видишь это... -- она указала пальцем на комету.
   -- Да нечего мне растолковывать, сама вижу, это лиса бежит. Только почему это у нее из хвоста кровь?.. Охотника-то ведь нет?
   -- Лиса? Это лиса?! -- задыхаясь кричала Франк.
   -- Да и деревья у тебя странные, -- вставила другая, -- круглые, серые, без стволов.
   -- А трава синяя. Или это вода? -- спросила третья.
   -- Это... это...-- Франк от злости не находила слов... -- это вы все дуры, где тут лиса?! Где деревья?! Это ночь в грозу и комета, несущаяся по небу! -- За ее спиной раздался дружный хохот. Подвернувшаяся Иванова вдруг выхватила из рук Франк мячик и побежала с ним по классу.
   -- Глядите, глядите, метеор летит, комета! -- Франк погналась за Ивановой, но дорогу ей преградила высокая, неуклюжая, но чрезвычайно добрая и разумная Кадьян.
   -- Оставьте, Франк, -- она всем говорила "вы", -- пусть их тешатся, ведь мячик действительно не вышел, я его видела. Помогите-ка мне лучше написать поздра­вительное письмо, мне надо такое... особенное... чтобы красиво вышло.
   -- Сейчас, сейчас! -- Франк в эту минуту перехва­тила руку нечаянно подвернувшейся Ивановой и отняла от нее мячик. Взглянув на свою комету, она вдруг сама разразилась веселым, звонким хохотом.
   -- Бульдожка, а ведь ты права, это совсем, совсем лисица... Кто хочет кругляш с горлом? Кто хочет?
   -- Я, я, я, я! -- послышалось со всех сторон. Мячик полетел вверх, его кто-то подхватил и принялся раз­матывать шелк, не вдохновлявший новую искусницу.

***

   Яйца девочки сами не красили, вообще всякая "пачкотня" была им строго запрещена, но они все-таки умудрялись достать чистых яиц, сваренных вкрутую, и Женя Терентьева, талантливо лепившая и рисовавшая, делала для своих друзей рельефные картинки. Рисунок из теста накладывался на яйцо, а затем разрисовывался красками.
   В страстную субботу всем девочкам, имевшим род­ных, присылали из дома по целой корзине провизии. Тут всегда были кулич, пасха, яйца, фрукты, конфеты и т.д. Все делилось на группу, чтобы разговеться с друзьями, и из всего присланного делалась складчина.
   Перед заутреней все снова просили друг у друга прощения, умиленные, кроткие, очень голодные, так как постились не в шутку, а по всем правилам. Все ждали с нетерпением благовеста к заутрени; празднич­ные платья, тонкие передники, пелерины и рукава, тщательно причесанные волосы придавали всем милый, нарядный вид. В пасхальную ночь старшим дозволялось не ложиться; вернувшись от вечернего чая, они сидели группами, расхаживали по коридору, и кто-нибудь бес­престанно бегал вниз по парадной лестнице и приносил известия о том, который час и пришел ли в церковь батюшка.
   -- Душки, ведь это наша последняя Пасха в инсти­туте, -- сказала Пышка, подходя к группе, сидевшей у лампы на сдвинутых вокруг табуретах.
   -- Что-то Лосева поделывает? -- вздохнула Вихо-рева, бывшая особенно дружна с нею.
   -- Кто последний писал ей? -- спросила Екимова.
   -- Очередная Салопова.
   -- Салопова! Салопова! -- закричали из кружка.
   -- Да она же не говорит, -- отвечала за нее Ива­нова, -- ведь она со страстного четверга ничего не ест и ни с кем не разговаривает.
   -- А знаете ли, медамочки, может, она и в самом деле святая!
   -- Ну да, святая! Отчего же она чудес не делает?
   -- Тс, тс, что вы какой грех говорите! Вот нашли разговор для страстной субботы.
   -- А у кого корзина для Грини?
   -- У Екимовой! -- И десять голосов закричали сразу: -- Екимова! Екимова! -- другие бросились к ней, прося показать им корзину. А корзина была действительно чудом искусства: простая, лучинная, она была обтянута голубым и розовым коленкором; внутри лежала белая вышитая рубашечка, русская, с косым воротом, черные бархатные панталоны, расшитый шел­ками поясок, а затем пестрый, шелковый христосный мячик -- "писанка" работы Терентьевой -- и масса разных "штучек"; все это было сработано, пожертвовано "тетями", державшими свой обет, данный Лосевой. В первый день праздника все ждали своего приемного сына. Лосева, поддерживаемая всем классом письмами, советами, ласками, воспитывала своего брата и справ­лялась дома с хозяйством как настоящая мать семей­ства.
   -- А знаете ли что, медамочки? Ведь мы встречаем славную Пасху. Иванова, запиши-ка в свою хронологию нынешний год; в нем была большая междоусобная война, выигранная рыжим полководцем, и один мирный договор двух враждующих партий.
   -- Ты, Терентьева, верно, опять что-нибудь путаешь, я ничего подобного не знаю!
   -- Да ты подумай, Иванова, подумай!
   -- И думать не хочу, все это глупости! Да и нет никакой новой хронологии.
   -- Да ты это о чем? -- пристали к Терентьевой другие.
   -- Я говорю о победе Франк над вами в истории с Метлой и о примирении нашего класса с Нот.
   -- А знаешь ли, Терентьева, -- Франк задумчиво посмотрела на запертую дверь комнаты классной дамы, -- я ужасно рада, что мы с ней примирились, доктор говорил нашим, которые были в лазарете, что она не долго проживет.
   -- Да что ты, Франк! -- девочки приблизились к ней.
   -- Верно. Он говорит, что у нее чахотка и что только полное спокойствие даст ей небольшое облег­чение, так и слава Богу, что теперь ее никто не дразнит и не изводит.
   В это время дверь комнаты Нот открылась и она сама появилась в новом синем шелковом платье и белой кружевной наколке.
   -- Rengez vous, rengez vous, mesdemoiselles -- Ю l'Иglise! Ю l'Иglise!(Стройтесь, стройтесь, мадемуазель,-- в церковь! в церковь! )
   Первый удар колокола домашней институтской цер­кви послал эхо по всем коридорам и спальням. Девочки вскакивали с мест, взволнованные, но серьезные, спеш­но строились парами, и вскоре весь институт стоял в домовой церкви.
   -- Я особенно, особенно люблю вот эту минуту, -- шептала Русалочка, прижимаясь к Франк, когда, обойдя весь средний коридор, "искавшие Христа" остановились на паперти перед церковными дверями, -- я верю в чудо, и всякий раз, когда услышу "Христос воскресе", мне так страшно и так радостно, точно вот-вот между нами явится воскресший Христос.
   Франк тихонько пожала холодные, дрожащие паль­чики Русалочки. Когда хор грянул "Христос воскресе", они первые поцеловались, у впечатлительной, нервной Русалочки по щекам текли слезы.
   -- Ах, душка, ах, душка, -- шептала она, -- когда я подумаю, что скоро выпуск и я снова увижу свой Кавказ, я готова плакать и смеяться. Господи, как хорошо!
   Из церкви старшие, уже не соблюдая пар, здорова­ясь с встречными, христосуясь, бежали в столовую, там ожидал их чай, казенный кулич, пасха и яйца; каждая знала, что там, в дортуаре, начнется настоя­щее разговенье вкусными домашними припасами, но тем не менее голод брал свое, все ели и находили все вкусным.
   -- М-r Минаев! Христос воскресе! -- И Надя Франк, подкараулив инспектора на парадной лестнице, присела перед ним, подавая христосный мячик.
   Инспектор, одетый по случаю первого дня празд­ника в вицмундир, с комическим недоумением дер­жал в руках христосный мячик, не зная, что с ним делать.
   -- Это ваша работа? Вы такая рукодельница? Пре­лестно! i
   Франк молчала, краснела и снова приседала, не имея сил признаться, что она выменяла у Пышки этот мячик на два апельсина и кусок сладкого пирога.
  

XII

Черчение карт. -- Последнее слово учителей. -- Первые туалеты. --
Публичный экзамен. -- Обед выпускных

   После Пасхи в старшем классе принялись чертить карты. Это было дело серьезное, и поручалось оно людям сведущим. Чтобы хорошо вычертить карту на черной классной доске, надо было обладать многими дополнительными знаниями, не имеющими ничего об­щего с географией. Каждую карту чертил "мастер" при помощи двух "подмастерьев". Тяжелую доску сни­мали с мольберта, клали на стулья и губками мыли теплой водой с мылом, затем, дав ей просохнуть, обливали ее сахарной водой, отчего она делалась блес­тящей. Затем "мастер" распределял географическую сетку и ставил градусы долготы и широты, а "под­мастерья" толкли мел и разводили его молоком -- получалось месиво, густое, как манная каша.
   "Мастер" чертил тонким мелом контуры карты, "подмастерья" с помощью кисти обводили их, тщательно прорисовывая все извилины толстым слоем меловой каши; затем наносились реки и снова обводились, тонко у истока и толсто в устьях, причем в кашицу для рек подмешивалась берлинская лазурь, потом города, обо­значаемые крупными красными лепешками. Горы чер­тились особенно бугристо, с рельефом. Карта получа­лась цветная, оригинальная и на первый взгляд краси­вая. Так приготовлялось пять частей света и отдельно Россия, с разделениями по губерниям; тут царствовала пестрота невообразимая, так как каждая губерния имела свою краску.
   Целыми днями по всему институту гремели ин­струментами, репетировались пьесы для экзамена. По вечерам в учительской спевались хоры. Попов надрывался из-за декламации и требовал завываний на все лады. Лафос бегал по классу и шипел про себя: "Sacristi-pristi..." (черт побери), слушая, как девочки перевирали Ра­сина и Корнеля. Зверев бранился больше прежнего.
   -- Ну чего вы как угорелая кошка мечетесь, -- говорил он Екимовой, когда та бегала палочкой по карте, отыскивая "стольные" города.
   В рекреационной зале раздавалось по целым часам: "Un, deux, trois, un, deux, trois, saluez, trois pas arriХre, trois pas en avant!" (Раз, два, три, раз, два, три, кланяйтесь, три шага назад, три шага вперед!) Там учили девочек стоять, сидеть, подходить к столу, брать билет и уходить. Ни один любительский спектакль не имел столько репетиций, как публичный экзамен. По вечерам весь институт выводили в коридор и на парадную лестницу и там расставляли все классы по очереди; на каждой сту­пеньке по второму этажу от швейцарской и до самой залы стояло по две воспитанницы. Корова бегала взад и вперед, равняла девочек, сходила вниз и снова поднималась наверх, изображая из себя высокопостав­ленную особу; она хлопала в ладоши в те моменты, когда пора было девочкам приседать, и те опускались низко-низко, с ровным жужжанием: "Nous avons l'hon-neur de vous saluer..."(Имеем честь приветствовать вас...) и т.д.
   Только Степанов смеялся надо всем, проводил уроки как обычно и самым слабым грозил:
   -- Вот, честное слово, именно вас-то и вызову!
   -- Не вызовете, Павел Иванович, ведь вам же стыдно будет!
   -- Как мне? Как мне? Я добросовестно занимался, а вот глядя на вас, все ассистенты ахнут; я им так и скажу: вот поглядите -- чудо девица, три года умудрилась слушать курс и не запомнить из него ни слова.
   Ленивые трусили, они считали его способным на такую выходку.
   С Русалочкой у Степанова завязались самые дру­жеские отношения. Он, общаясь с девочкой по не­скольку часов в неделю, подметил и угадал то, чего не видели классные дамы, не разлучавшиеся с деть­ми, так сказать, ни днем, ни ночью. Он обрывал Чиркову, выставлял напоказ ее невежество, ее чер­ствость и эгоизм, говорил с презрением о дружбе, которая порабощает и развращает; фразы его были всегда безукоризненно приличны, но метки и злы, как удары хлыста. Русалочку он, напротив, поддер­живал, умел возбудить в ней самолюбие, он ласково глядел ей в глаза, смешил ее, давал массу поручений, спрашивал на каждом уроке, чем заставлял учиться, и девочка под его влиянием выправлялась и делала заметные успехи.
   Весь класс без слов понимал и одобрял поведение Степанова.
   Наконец занятия в первом классе кончились, выве­сили расписание экзаменов, и девочкам дали свободу, назначив для подготовки к каждому экзамену по не­скольку дней. Учителя прощались на последней лекции, в которой каждый как бы резюмировал итоги целого года и говорил последнее напутственное слово. Все речи были напыщенны, шаблонны, только Зверев сказал правду:
   -- Учились вы почти все скверно, и это стыдно, потому что я преподавал вам отечественную историю; часто я был раздражителен и зол, но вы могли и ангела вывести из себя. Спасибо Франк, Вихоревой, Назаровой, Быстровой, эти были добросовестны. А впрочем, для жизни вам хватит и тех верхушек сведений, которых вы нахватались.
   Степанов взошел в последний раз на кафедру и, когда все утихли, начал так:
  

О вы, чувствительные души, -

Разиньте рты, развесьте уши...

  
   Весь класс покатился со смеху.
   -- А затем...-- заговорил он серьезно, переждав смех, -- прощайте, мои большие-маленькие девочки; жил я с вами ладно, и работой вашей я, за исключением нескольких, доволен. Идите в жизнь смело и помните одно -- Майков сказал: "Где два есть только человека, там два есть взгляда на предмет". А я вам скажу -- есть предметы, на которые у всех может быть только один взгляд, один и абсолютный, это на все, что касается чести и нравственности; в этих случаях не торгуйтесь с собою, не спрашивайте ничьего мнения; прямо спросите свою совесть -- честно это или нет? И каждая из вас найдет в себе ответ. Поступайте согласно этому ответу. Ну, прощайте, дай вам Бог всего хорошего, не поминайте лихом своего учителя! Степанов смахнул слезу и вышел из класса.

***

   Наконец начались экзамены и рутинно, благопо­лучно шли один за другим. Выпускницы были теперь почти без надзора. В пределах института они были свободны, ходили без спроса в дортуары, лежали днем на кроватях с книжкою, ходили учить в скелетную, в рекреационный зал и, занятые, уже более не придумывали никаких шалостей. Готовились девочки большей частью по двое: одна читает, другая слушает. По какому-то молчаливому согла­шению было принято, чтобы хорошая ученица брала себе в пару слабую и таким образом невольно подгоняла ее.
   В швейцарскую то и дело являлись маменьки в сопровождении портних и модисток. По лестницам проносили узлы и картонку. Девочки, в минуту отдыха собравшись гурьбой, рассматривали модные картин­ки, выбирали материи из кучи нанесенных им об­разчиков. Когда одну звали к примерке, за ней бежал чуть не весь класс. По стенам в дортуарах на на­скоро вбитых гвоздях появились пышные белые юбки с оборками и кружевами. Многие уже носили свое белье, спали в тонких вышитых кофточках, но главный восторг девочек вызывали цветные чулки. Желтые, черные, красные, синие ножки бегали по вечерам в дортуаре, стройные пестрые ножки прыгали на табу­реты, влезали на шкапики.
   Различие между бедными и богатыми при выпуске, как и при приеме родственников, ощущалось мало. Выпускные платья у всех были одинаковые, белые кисейные или тюлевые, воздушные, с одинаковыми широкими голубыми кушаками. Двадцать лет тому назад в таком платье девушка могла еще появиться на любом балу. Платья для визитов были разные, но качество материи, кружев, отделки еще не имело значения для неопытных институток, а потому каждой нравилось свое, выбранное по собственному вкусу. Затем шилось третье, повседневное платье, и выпускной гардероб большей частью .кончался этим. Остальные наряды предполагалось шить уже дома. Корсетница, m-lle Emillie, приготовляла для всего клас­са корсеты по шесть рублей за штуку. Выпускные шляпки опять-таки были белые и очень сходные по фасону.
   Баронесса Франк тоже появлялась в дортуаре. Наде шили очень недурной гардероб, потому что Андрюша отдал на это все свои скопленные гроши. Он сам бегал к модисткам, сам приходил примерять сестре ботинки и перчатки, сам выбирал ей шляпку. Ему хотелось видеть своего Рыжика нарядной. В маленькой квартирке матери, состоявшей всего из трех комнат, он таки ухитрился выкроить в столовой уголок и устраивал там для Рыжика кунсткамеру из "штучек".
   Баронесса была хронически печальна и обижена: так как у нее не было ни экипажа, ни лакеев, то свет, конечно, был устроен неправильно и ничего в нем хорошего не было. Она всегда была в черном, ее шею и голову окутывал черный шелковый шарф, на платьях красовались остатки дорогих кружев, и потому высокая, с гладко зачесанными еще черными волосами, она казалась элегантной аристократкой. Пальцы у нее были желтые и длинные, глаза полузакрытые, губы бледные, говорила она всегда по-французски и как-то подавляла Надю, девочке всегда было и жалко и боязно около матери.
   Екимова и Аистова оставались пепиньерками; им шили белье, корсет и выпускное платье от казны в счет будущего жалованья и все делали так же, как у других. Обе девочки не имели родных, а потому не страшились перемен в своей жизни, а, напротив, радо­вались той относительной свободе и авторитету, кото­рые они приобретали, поступая в пепиньерки. Салопова уезжала прямо в монастырь, в Новгородскую губернию, где у нее какая-то дальняя тетка была настоятельницей. Еще две уезжали в гувернантки. К каждому выпуску в канцелярию института приходили письма с заявками на гувернанток. Начальство вступало в переписку, выговаривало жалованье, получало задаток, на который справляло первый необходимейший туалет девочки и ее отъезд.

***

   Наступил страшный и желанный час. Девочки встали утром своего последнего институтского дня и в пос­ледний раз надели казенные праздничные платья, тонкие передники, рукава, пелеринки, причесались особенно тщательно; последний раз пошли они на общую утрен­нюю молитву, в столовую и оттуда, еле напившись чаю, бросились в классы через большой зал, где все было приготовлено к последнему акту институтской жизни.
   От входной двери вдоль залы был оставлен широкий проход, устланный мягким красным ковром. Направо и налево крыльями шли по семь рядов красных бархатных кресел. В первом ряду посреди каждого крыла стояло одно золоченое кресло, выдвинутое несколько вперед. Перед первым рядом -- столик с программами и тис­ненными золотом билетами. Направо и налево -- по два мольберта и на них большие черные доски с географическими картами. Затем, лицом к креслам, такими же двумя крылами, с проходом посредине стояли стулья для экзаменующихся девочек, а глубже -- ска­мейки для второго класса и разных лиц, которым дозволялось присутствовать при публичном экзамене выпускных. Натертый, как зеркало, паркет, большие портреты в золоченых рамах, столы вдоль боковых стен, убранные розовым коленкором, с разложенными на них работами и картинами "кисти институток", -- все при­давало торжественный вид громадной комнате. А в окна глядело уже яркое майское солнце, мелькали тени проносившихся птиц; там, в глубине, старый сад тре­петал распускающимися почками лип и берез, и жизнь звала девушек и обольщала их своими весенними чарами...
   Зал наполнился классными дамами в шелковых синих платьях, забегали перетянутые "стрекозы", по­явились учителя в мундирах с узенькими фалдочками и треуголками под мышкой, на ходу они беспрестанно поправляли тонкую форменную шпажонку, бившую их по ногам.
   Раздался громкий звонок. Девочки, не становясь в пары, гурьбой понеслись на лестницу, и каждая заняла давно и хорошо известное ей место. От самой швей­царской по обе стороны нижнего коридора и по всему среднему классному коридору вплоть до актового зала стояли живые стены институток, и каждая из них в уме повторяла ответ, по-французски и по-немецки, на три традиционных вопроса: который вам год? в каком вы классе? кто ваш отец?
   Все взоры были устремлены на широкие стеклянные двери швейцарской. Швейцар Яков в парадной красной ливрее с орлами, в треугольной шляпе, с большой бу­лавой, стоял в открытых дверях.
   В самой швейцарской, у вешалок, разместился целый отряд старых, увешанных крестами гвардейцев. На площадке, у самых дверей в швейцарскую, стояли: инспектор, Корова и учителя. Классные дамы и пепи­ньерки стерегли каждая свой класс.
   Maman сидела у себя, у ее двери стояла девушка Наташа, готовая бежать за нею по первому звонку.
   Яков ударил раз булавою: к подъезду подкатила карета, из нее вышел худенький старичок и сейчас же стал сморкаться и кашлять перед носом невозмутимого Якова, затем прошел в открывшуюся перед ним дверь швейцарской. Ближайший солдат снял с него пальто, и старичок оказался в зеленом фраке, с большой звездой на груди. Старичка провели прямо к Maman. Карета подъезжала за каретой, выходили ордена, ленты, вы­плывали шлейфы и перья, и все это направлялось в приемную Maman.
   Яков стукнул три раза булавою, и все всколых­нулось, зашумело, как рожь в поле под ветром, и затем вдруг замерло, оцепенело. Дверь Maman от­крылась, появилась Maman, вся в пятнах от волнения, в шумящем синем шелковом платье, белой кружевной мантилье и в воздушном тюлевом чепце с белыми лентами. Высокие посетители вошли в швейцарскую и через настежь распахнутые двери поднялись на пер­вую площадку.
   После приветствия и обмена любезностями с Maman и другими вся толпа гостей, во главе с вы­сокими особами, двинулась к лестнице. Ряды безуко­ризненно подобранных по росту девочек приседали низко, плавно, с гармоничным жужжанием: "Nous avons l'honneur...(Имеем честь...)
   По мере того как гости поднимались, белые переднички приседали, и сияющие глаза девочек провожали гостей.
   За главною группой шли инспектор, учителя, Корова, а за ними двинулся и хвост процессии -- два старших класса, стоявшие в самом низу.
   Все пошли в зал, и двери закрылись. Хор свежих голосов пропел гимн, затем молитву, и все сели.
   Первым экзаменовал батюшка. Красивый, высокий, в новой шелковой рясе. Он встал направо, налево поместился инспектор. Вызвали пять учениц. (На пуб­личном экзамене из каждого предмета вызывали по пять человек.) Названные выходили и ровно, глубоко приседали, потом подходили к экзаменационному столу, брали билеты, отступали три шага от стола и снова так же глубоко приседали.
   Первой экзаменовалась Салопова. Подмигивая сво­ими добродушными, подслеповатыми глазами, она без запинки отвечала на все трудные вопросы катехизиса, наизусть, в каком-то экстазе, декламировала псалмы Давидовы и отвечала с таким полным знанием всех текстов, что высокопоставленное духовное лицо, слу­шавшее ее, пришло в восторг: "Поистине, умилительно слушать эту отроковицу!"
   За Салоповой шла Назарова, она рассказала о "лестни­це Иакова" и о чуде с пестрыми и белыми ягнятами, и наконец маленькая Иванова так наивно и трогательно передала историю Иосифа, проданного братьями, что зе­лененький старичок со звездою даже прослезился.
   Вторым предметом была педагогика и дидактика. Вышел Николай Минаев и вызвал пять учениц.
   Высокая, стройная и спокойная Екимова взяла пер­вый билет.
   -- Важнейшие науки воспитания суть дидактика и педагогика, -- начала она. -- Педагогика есть новейшая наука, основанная на наблюдениях и записках лучших воспитателей, людей, всецело посвятивших себя этому святому делу. Педагогика учит правильно распределять и направлять как физические, так и нравственные способности ребенка...
   -- А дидактика? -- спросил ее старый важный генерал, не в шутку заинтересовавшийся такими муд­реными по тому времени науками.
   -- Дидактика есть наука обучения, то есть приготов­ления умственных сил к восприятию научного обучения...
   -- Прекрасно, -- отозвался снова генерал. -- Весьма приятно слышать, что в институте проходят такие важные науки.
   Минаев снова сделал шаг вперед:
   -- Это науки, введенные в курс только в этом году, в виду того что многим, как именно и отвечающей девице Екимовой, придется быть в свою очередь вос­питательницами...
   Третьим предметом была русская история. Вышел Зверев и вызвал Франк, Бурцеву и других. Франк подошла с бьющимся сердцем. "Все, все, что хотите, -- повторяла она в душе, -- только не хронологию! Билет был трудный, "Удельные княжества", но девочка вздох­нула свободно... справимся! Она взяла мел, подошла к пустой черной доске, смело нарисовала на ней фантас­тическое дерево, "положила" в его короне Ярослава, затем на каждую ветвь повесила, как яблоки, его сыновей и внуков и пошла распределять их по всей тогдашней Руси.
   -- Charmant, charmant (Прекрасно, прекрасно) , -- кивала головою дама с перьями.
   За Франк Бурцева, открыв свои большие синие глаза, подкупая всех своей хорошенькой поэтичной внешностью, рассказала об Отечественной войне.
   -- Москва пылала, пылали храмы Божьи, осквер­ненные неприятелем, и враг, теснимый со всех сторон голодом и холодом, отступил и бежал... -- и щеки нервной девочки пылали тоже, голос ее звенел.
   -- Charmante enfant (Прелестное дитя), -- сказала вполголоса высокая покровительница института и сделала ей знак. Бурцева, обезумевшая от счастья, как во сне, сделала несколько шагов, отделявших ее от золоченого кресла, опустилась на колени и с восторгом поцеловала протянутую руку.
   Так шли предмет за предметом, сменялись учителя, чередовались девочки, и наконец экзамен по научным предметам кончился. Посетители встали и вышли в соседний класс, где им был приготовлен роскошный завтрак. Девочкам был принесен на подносах бульон в кружках и пирожки с говядиной.
   После получасового перерыва все снова заняли свои места. Началась музыка. Играли на шести роялях, пели, декламировали. Затем преподносили свои работы и показывали свои картины. Наконец были розданы ме­дали, похвальные листы и аттестаты, и высокие гости уехали. Девочки провожали их бегом, врассыпную, до швейцарской, ворвались в самую швейцарскую и оста­новились в дверях здания, ослепленные солнцем, охва­ченные живительным весенним воздухом. Свободой, жизнью пахнуло им в лицо...
   -- Обедать! Обедать! Выпускные, обедать! -- Класс­ные дамы и пепиньерки бегали и собирали рассыпав­шихся по всему институту выпускных.
   -- Обедать! Обедать! -- кричали, бегая всюду, и второклассные.
   Обед для выпускных был сервирован в нижних приемных, в отделении Maman. На столах были вина и фрукты, прислуживали лакеи; в ближайшей комнате играл оркестр военных музыкантов, при­сланный, как оказалось, генералом Чирковым. Обе классные дамы, Билле и Нот, обедали в отдельной комнате, у Maman, с девочками же обедали учителя и пепиньерки. Все садились кто где хотел. Дисцип­лины не было никакой, девочки беспрестанно вска­кивали из-за стола и передавали тарелки, доверху нагруженные кушаньями, второклассницам, стоявшим в коридорах.
   В конце большого стола было особенно оживленно, там сидели Степанов, Франк, Русалочка -- веселая, здоровая с тех пор, как с Кавказа за ней приехала мать, -- Шкот, Чернушка, Попов, Евграфова, Зверев. Тут говорились даже речи, стихи, тут чокались от души.
   -- Русалочка, я к вам приеду на Кавказ, -- говорил Степанов, -- примите вы меня?
   -- Приму, приму, Павел Иванович, я уже маме говорила, что я вас ужасно люблю!
   -- Русалочка, можно ли таким маленьким ротиком говорить такие большие слова!
   -- Я говорю правду, спросите маму, когда она завтра придет за мной.
   -- Я приеду через год вас самих спросить об этом, Русалочка, и тогда, если вы подтвердите, -- поверю.
   -- Хорошо, будьте все свидетелями, через год, вес­ной, я жду к себе Павла Ивановича. Запишите мой адрес!
   -- Хорошо, а вы завяжите узелок на носовом платке, чтоб не забыть меня до тех пор.
   -- Да у меня платок казенный, ведь я его должна отдать, -- наивно объяснила Бурцева.
  

XIII

Последняя ночь в институте. -- В широкий свет

   В ту ночь в дортуаре не спал никто. Девочки группами и попарно сидели на своих кроватях. Они открыли окна. Май смотрел на них из старого сада и дышал весенним теплом. Над городом стояла первая белая ночь. Старый сад покрылся нежной листвой. Редкая ажурная тень кустов и деревьев трепетала как живая на желтых дорожках. Франк и Люда сидели на окне и говорили об Андрюше.
   -- Прощай, Люда, ты не будешь скучать обо мне? -- спрашивала Надя.
   -- Нет, я буду ждать тебя, ведь ты будешь приезжать ко мне часто-часто, да?
   -- Конечно, Люда, каждую неделю, каждое вос­кресенье, непременно! Я и Андрюша будем приходить к тебе. Люда, Люда, смотри, это Eugenie! -- Надя показала на белую кошку, вышедшую из кустов и кравшуюся по дорожке. Надя вдруг обняла Люду за шею и заплакала: -- Люда, Люда, знаешь, мне ста­ло жалко нашего старого и милого сада, жалко этот дортуар, классы, тебя, Eugenie, всех, всех жал­ко. Что там дальше будет, какая жизнь? Кто ее знает!

***

   -- Я выйду замуж этою зимою, -- ораторствовала Бульдожка в своем кружке.
   -- Разве у тебя есть жених? -- спрашивала ее Евграфова.
   -- Нет, но это все равно, у папы много чиновников, есть даже столоначальник неженатый! Папа сказал, что
   не отдаст меня за какую-нибудь дрянь, потому что у меня хорошее приданое.
   -- А если тебе не понравится жених?
   -- Как не понравится? Ведь папа плохого не выбе­рет! Да и мама наведет справку, она уже говорила со мной об этом. У меня будет красный бархатный зал и голубой шелковый будуар. Каждый день в четыре часа я буду гулять по Невскому и по Морской под руку с мужем. Детей у нас будет двое: мальчик и девочка. Мама говорит, больше не надо. Потом у меня будет большой хороший мопс, лакей его будет водить за мною в красной бархатной попонке...
   -- Смотри, как бы он не ошибся, Бульдожка, и не надел попонку на тебя!
   Кругом раздался хохот.
   -- Это очень глупо, Евграфова, лакеи никогда не бывают такие дерзкие!
   -- Салопова, ты куда?
   -- Я? -- Салопова встала и подошла к той группе, откуда был задан вопрос. Ее сутуловатая спина, длин­ное, вытянутое лицо со светлыми подслеповатыми гла­зами, желтые зубы -- все преобразилось этой необык­новенной ночью. Точно свет какой разлился по чертам ее некрасивого лица, что-то мягкое и женственное появилось во всей ее фигуре. -- Я в Новгородскую губернию, там у меня тетя, настоятельница в одном монастыре, она за мной и приедет. Ах, медамочки! Я как подумаю, что там звонит церковный колокол! Рано, в четыре часа, уже звонит к заутрене. Как только глаза откроешь, уже кругом все крестятся, молитву творят. А службы долгие, поют там хорошо. Я ведь убогонькая: ни шить, ни работать не могу, вот я и буду целый день молиться.
   -- Шемякина, ты куда идешь, на место?
   -- Ой, душка, далеко, куда-то в N-скую губернию.
   -- Да неужели ты одна поедешь?
   -- Что ты, страсть какая, ведь это, говорят, по железной дороге, разве я сяду одна, я даже не могу себе представить, как это по ней ездят. Нет, за мною помещица какую-то ключницу прислала.
   -- А ты, Синицына?
   -- А я, шерочка, здесь где-то, у какой-то генеральши на Большой Конюшенной буду жить, меня к ней Нот отвезет завтра.
   -- Тебе не страшно?
   -- Чего?
   -- Да как же ты там учить будешь?
   -- А очень просто: мне Минаев программу дал и все книги выписал. Я так по книгам и начну. Как у нас, распишу по часам уроки, буду задавать, а они пусть учат.
   -- Тс! Тс! Молчите! -- разнеслось по дортуару. Русалочка влезла на табурет, а с него на ночной шкапик. Подняв голову вверх, опустив руки, вся бе­ленькая, тоненькая, она стояла и пела:

Хотя я судьбой на заре моих дней,
О южные горы, отторгнут от вас,
Чтоб вечно их помнить, там надо быть раз.
Как сладкую песню, люблю я Кавказ!
Она замолкла, всплеснула руками и только тихо повторяла: "Кавказ, Кавказ!"

   Мало-помалу утомление взяло свое -- все прилегли по кроватям, дортуар погрузился в полную тишину. Окно давно было закрыто, но белая ночь глядела сквозь стекла и мягким светом ложилась на белокурые и темные головки, ласкала своим бледным лучом и, казалось, шептала им: "Спите, дети, спите, бедные дети, своим последним беззаботным сном!"

***

   На другое утро, с девяти часов, дортуар наполнился маменьками, родственницами, портнихами, горничными. Все суетились и толкались. Девочки преобразились: в высоких прическах, в белых пышных платьях с голу­быми поясами они казались выше, стройнее.
   В десять часов началась обедня, выпускные стояли впереди всех, а за ними родные и родственники, приехавшие за девочками. После молебна отец Адриан вышел из алтаря, стал перед аналоем и обратился к девочкам.
   -- Белый цвет, -- начал он, -- есть символ невин­ности. Институт выпускает вас из стен своих невинными душою и телом. Да почиет на вас благословение Божие, и да не сотрет с вас жизнь невинности, наложенной на вас институтом...
   Девочки плакали... Речь кончилась, стали выходить из церкви. Когда Надя Франк проходила уже церковные двери и здоровалась с Андрюшей, то услышала сзади себя:
   -- А вы-таки плакали? -- Она радостно обернулась: рядом с ней стоял Евгений Михайлович, сдержавший свое слово и приехавший к ее выпуску.
   -- А цветы засушили? -- весело спросила она его. Вместо ответа молодой человек просунул пальцы за борт сюртука и между двумя пуговицами осторожно потянул синюю ленточку.
   -- Цветы здесь,-- сказал он.
   Надя покраснела, засмеялась и пошла за подру­гами.
   Снова весь институт собрался в актовом зале. Maman сказала небольшую речь, ту же, которую го­ворила каждый год. Затем все девочки по очереди подходили благодарить ее и целовали руку. Потом сказал свою речь Минаев, затем все классы, кроме второго (ныне первого), ушли, и девочки снова разбились группами. Теперь шло сердечное прощание с классными дамами, с любимыми учителями, просьбы о фотографических карточках. Прощаясь с остающи­мися подругами, записывали адреса. Давали клятвы писать, не забывать.
   Наконец шляпы надеты. Последние объятия и по­целуи кончены. Девочки двинулись в сопровождении родственников в швейцарскую; надеты пальто, накидки. Карета за каретой подъезжает к крыльцу, и девочки разъезжаются по домам.
   -- Прощайте, Шкот, прощайте, моя королева, -- шепчет Франк своей подруге, и девочки в первый раз обнимаются и горячо целуют друг друга.
   -- Прощай, Люда, не плачь, не плачь! -- обраща­ется Надя к пепиньерке.
   -- Не плачьте, Люда, -- слышит девушка с другой стороны, и слезы ее высыхают, глаза сияют, и она весело говорит:
   -- Я и не плачу, m-r Andre!
   -- Прощайте, Надежда Александровна, желаю вам счастья, -- говорит Евгений Михайлович, подсаживая в карету Надю Франк.
   -- Счастливо оставаться! -- говорит Яков, захло­пывая дверцы последней кареты и кладя в карман последнюю полученную трехрублевку.
   Двери швейцарской захлопываются, и тридцать бла­говоспитанных девиц навсегда покидают свой родной институт.
  

------------------------------------------------------

   Источник текста: Институтки: Сборник повестей / Состав Е. Путило­вой.-- М.: ТЕРРА, 1997. -- 607 с: ил. -- (Библиотека для девочек).
   OCR Kapti, сентябрь 2006 г.
  
  
  
  

Оценка: 7.39*28  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru