Лопатин Герман Александрович
Не-Наши

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 8.19*6  Ваша оценка:

   

НЕ-НАШИ. *)

   *) Статья эта, помѣщенная въ 1874 г. въ III т. "Впередъ", была написана Г. А. Лопатинымъ въ Парижѣ, по свѣжимъ воспоминаніямъ о совмѣстномъ житьѣ его съ "не-нашими" въ Иркутскомъ острогѣ, но редакція, по своимъ соображеніямъ, сочла болѣе удобнымъ придать ей видъ корреспонденціи съ мѣста; вотъ почему въ ней говорится объ авторѣ въ третьемъ лицѣ. Редакція.

Иркутскъ, февраль 1874 г.

   Я обѣщалъ написать вамъ кое-что по поводу "Не-Нашихъ", по поводу той странной секты, нѣсколько представителей которой содержалось въ нашемъ острогѣ. Не посѣтуйте на неполноту и отрывочный характеръ свѣдѣній. Разсказываю все, что слышалъ.
   Года четыре тому назадъ, къ намъ "пригнали" двухъ ссыльнопоселенцевъ,-- Василія Шишкина и Василія Иванова, которые поразили мѣстное начальство странностью своего поведенія. Назначили ихъ въ одну изъ волостей Иркутской губерніи. Они не идутъ.
   -- Волость значитъ власть,-- говорилъ Шишкинъ;-- власть-то ваша, аяне вашъ; и власти вашей надъ собой не признаю; и въ волость вашу не пойду.
   -- Какъ не пойдешь, когда назначатъ?!-- Подать сюда его статейный списокъ! Ты грамотный?
   -- Кабы я быль грамотный {"Грамотка" по мужицки -- "бумажка".},-- лукаво замѣтилъ Шишкинъ,-- я бы размокъ по дорогѣ, какъ меня дождемъ-то поливало...
   -- Читай!
   -- Я вашего начертанія не разумѣю; и тѣхъ чертей, которые его начертили, не признаю; не признаю и того державца, кѣмъ эти черти на мѣсто поставленій; и приказаній вашихъ исполнять не буду.
   -- Будешь, когда выпорятъ!
   -- Виданое дѣло! Пороли, да отступились! Сколько объ меня розогъ, да прикладовъ изломано, столько ты, можетъ быть, и во снѣ не видалъ.
   -- Какъ ты смѣешь говорить мнѣ ты?-- вскидывается на Шишкина совѣтникъ губернскаго правленія, принимающій партію.
   -- Да, вѣдь, я съ тобой съ однимъ теперь говорю? Я вижу, что васъ, чертей, здѣсь много, да спрашиваешь-то меня ты одинъ.
   -- Ты забываешь, скотина, что я начальникъ, а ты подчиненный!
   -- У меня нѣтъ ни начальниковъ, ни подчиненныхъ; вотъ мои рабы,-- прибавляетъ онъ, показывая свои десять пальцевъ; кромѣ нихъ, у меня другихъ рабовъ нѣтъ, и я самъ никому не рабъ.
   -- Что ты за человѣкъ?
   -- Я -- не человѣкъ. Человѣкъ -- то значитъ ложь. Справься-ка въ своихъ писаніяхъ.
   -- Кто же ты такой?
   -- А вотъ смотри, кто я такой.
   -- Какъ твое имя?
   -- У меня нѣтъ имени.
   -- Какъ же тебя зовутъ?
   -- Когда ты меня сюда позвалъ, такъ видно зналъ, какъ меня зовутъ? Чего же ты еще спрашиваешь?
   -- Какой ты вѣры?
   -- Никакой.
   -- Ты сектантъ?
   -- Нѣтъ.
   -- Въ какого бога ты вѣришь?
   -- Я ни въ какого бога не вѣрю; Богъ-то вашъ, такъ и возьмите его себѣ, а мнѣ онъ не надобенъ.
   -- Чорту, что ли, молишься, прости Господи?
   -- Никому я не молюсь, потому что молитва мнѣ не нужна. А чортъ-то тоже вашъ; а у меня нѣтъ ни бога, ни чорта.
   -- Куда же тебя дѣвать, когда въ волость ты не идешь, а въ тюрьмѣ тебя держать долѣе не приходится?
   -- Отправь меня туда, гдѣ мнѣ слѣдуетъ быть. Зачѣмъ же ты бралъ меня, когда теперь не знаешь, куда дѣвать? Вѣдь я не просилъ тебя пріютить меня, дать мнѣ кровъ, пищу, одежду? Свое было!
   -- Да развѣ я взялъ тебя, оглашенный ты этакой?
   -- А развѣ не все равно? Развѣ вы всѣ не одна шайка? И вашъ Богъ, и вашъ царь, и ваши попы, и ваше корыстолюбивое воинство, и ваши черти-подьячіе, и ваши подданные, которые слушаются васъ на свою шею,-- всѣ вы одного отца дѣти! А я не вашъ, и знать васъ не хочу!
   -- Много ли васъ, такихъ оглашенныхъ?
   -- Я одинъ; я знаю только самъ себя, а до другихъ никакого мнѣ дѣла нѣтъ.
   -- Ну, а этого, товарища-то твоего, тоже не знаешь?
   -- У меня нѣтъ товарищей.
   Изъ дальнѣйшихъ разспросовъ, оказалось, что Шишкинъ наотрѣзъ отрицаетъ: Бога и чорта, принадлежность къ какой бы то ни было религіи или сектѣ, царя, духовенство, гражданское и военное начальство, законы, нравы, обычаи, однимъ словомъ все, кромѣ собственнаго своего авторитета.
   Онъ не считаетъ себя ни христіаниномъ, ни человѣкомъ; не признаетъ никакого имени и не откликается, когда его кричатъ: Шишкинъ!-- Всѣмъ говоритъ ты. Называетъ людей не по имени, а по возрасту, по занятіямъ, или по внѣшнимъ примѣтамъ; напримѣръ: "эй, старикъ!", или "эй, солдатъ! эй, прокуроръ!", или "эй, хромой!". Ивановъ представляетъ точную копію съ Шишкина. Такъ какъ оба они при каждомъ случаѣ говорятъ: "это ваше, а я-то, вѣдь, не вашъ", то арестанты немедленно прозвали ихъ "Не-Нашими", и эта кличка такъ и прикипѣла къ нимъ; сами они откликаются на нее охотно. Въ виду того, что, при пріемѣ партіи, Не-Наши высказывали въ своихъ отвѣтахъ столько смѣлости, сколько не полагается имѣть здравомыслящему человѣку въ Россіи, мѣстное начальство усумнилось въ ихъ умственныхъ способностяхъ и послало ихъ "на испытаніе" въ сумасшедшій домъ. Такъ какъ Не-Наши не признавали за начальствомъ права держать ихъ и уступали только силѣ, то они воспользовались недостаткомъ надзора въ сумасшедшемъ домѣ, ушли оттуда и отправились въ Россію. Въ Нижнеудинскѣ у нихъ спросили паспорты, но такъ какъ никакихъ "начертаній" при нихъ не оказалось, то ихъ заарестовали и вернули въ Иркутскъ. Завязалось дѣло, и вотъ они сидятъ четы ре года, пока иркутскій окружной судъ и нижнеудинскій окружной судъ пересылаетъ ихъ дѣло одинъ другому, основываясь -- одинъ на томъ, что арестанты взяты въ Удинскѣ, а другой -- на томъ, что они содержатся въ Иркутскѣ. Каждому не хочется взять себѣ дѣло, требушпгее всего нѣсколько часовъ на(юты (вѣдь дѣло-то поселенческое!), а арестанты сидятъ изъ-за этого года!... Впрочемъ, здѣсь это не въ диковинку. Въ острогѣ есть арестанты, по дѣлу которыхъ предварительное слѣдствіе производится семь лѣтъ, и конца ему не предвидится...
   Шишкинъ представляетъ типъ "мученика за вѣру", хотя отъ вѣры онъ и отрицается. Родомъ онъ изъ Лыскова; воспитался въ ученіи Ѳедосѣевцевъ; умный, начитанный "отъ писаній", опытный въ религіозныхъ спорахъ, постоянно ведомыхъ другъ съ другомъ представителями разныхъ толковъ, онъ съ жаромъ предался съ раннихъ лѣтъ отыскиванію истины, какъ онъ говоритъ. Въ своихъ поискахъ за истиной онъ побывалъ въ четырехъ сектахъ и трижды крестился на различные фасоны. Во время этихъ поисковъ онъ имѣлъ случаи убѣдиться, что каждая секта очень сильна въ критикѣ заблужденій другихъ сектъ, но очень слаба въ доказательствахъ истинности ея собственныхъ ученій. Это навело его на мысль, что всѣ религіозные учители поголовно заблуждаются, и что ихъ ученія суть ихъ собственныя выдумки. Изучая тщательно священное писаніе, онъ нашелъ, что оно противорѣчитъ постоянно само себѣ, и что слѣдующіе изъ него практическіе выводы находятся въ вопіющемъ противорѣчіи съ тѣми нравственными правилами, которыя подсказывали ему его собственное сердце и здравый смыслъ. Онъ отвергъ религію. Но уваженіе къ власти предержащей, къ обычаямъ, къ житейскимъ правиламъ основано для простого человѣка главнымъ образомъ на религіи. А потому, отвергнувъ религію и Бога, онъ отвергъ разомъ и обязанность для него существующаго общественнаго порядка, подвергъ его собственной критикѣ и порѣшилъ устроить свои отношенія къ міру "своимъ умомъ". На его идеи значительно повліяло столкновеніе въ Саратовѣ съ турецкими выходцами, проповѣдывавшими подобные взгляды на вещи. Эти турецкіе выходцы, по его разсказамъ, были потомки стрѣльцовъ, которые при Петрѣ I бѣжали въ Турцію, и которымъ въ шестидесятыхъ годахъ было дозволено или даже предложено вернуться въ Россію {Напоминаемъ читателю, что родословная этихъ турецкихъ выходцевъ указана здѣсь со словъ Шишкина,, т. е. по народнымъ слухамъ. Возможно, что на дѣлѣ они были потомками не стрѣльцовъ, а донскихъ казаковъ, ушедшихъ въ Туретчину послѣ подавленія Булавинскаго бунта.}. Говорятъ, что этимъ вызовомъ воспользовались очень многіе изъ нихъ. Сначала, разселившись по разнымъ губерніямъ, по собственному выбору, они жили мирно. Но потомъ, несмотря на объявленную Имъ при вызовѣ свободу вѣроисповѣданія, они подвергнулись гоненію за вѣру. Повидимому, негодованіе правительства было возбуждено именно этою сектою,-- не называющею себя никакимъ особеннымъ именемъ, но называемою другими Не-Нашими, молчальниками (за отказъ отвѣчать на допросы) и т. п.,-- за анти-религіозный, анти-правительственный и антигосударственный характеръ ея ученій, которыя стали распространяться и между русскими крестьянами. По этому поводу была наряжена особая комиссія, подъ предсѣдательствомъ кн. Шербатова (въ 1867 или 1868 году,-- навѣрное не помню). Понятно, наша пресса не нашла нужнымъ даже заикнуться объ этомъ дѣлѣ. По словамъ Шишкина, двадцать семей было сослано на Кавказъ на тѣхъ основаніяхъ, на какихъ ссылаются молокане и духоборцы. Изъ фамилій я помню только семью Богатенковыхъ, изъ турецкихъ выходцевъ. Весь этотъ народъ держался очень бодро. Говорятъ, одна изъ дочерей Богатенка, когда ихъ везли на эшафотъ, затянула какую-то веселую пѣсню, чтобы показать, что они плюютъ на всю эту церемонію. Принуждены были, для прекращенія соблазна, все время бить въ барабанъ. Но Шишкину досталось хуже всѣхъ. Его умъ, начитанность, бойкіе отвѣты и непреклонный характеръ раздражили противъ него слѣдователей и судъ. Такъ какъ онъ отказался отъ паспорта и отъ имени, которое ему насильно навязалъ попъ при крещеніи и которое утвердила за нимъ свѣтская власть, то начальство воспользовалось этимъ и засадило его въ арестантскія роты, какъ бродягу, непомнящаго родства. Замѣтьте, что всѣ знали, кто онъ такой. Лысковскій крестьянинъ по происхожденію, онъ платилъ пошлины купца первой гильдіи, велъ громадную хлѣбную торговлю, имѣлъ въ Саратовѣ собственный домъ и принадлежалъ къ числу торговыхъ нотаблей города. Его жена, женатые сыновья и замужнія дочери были хорошо извѣстны слѣдователямъ, которые сами посылали ихъ уговаривать старика образумиться. При арестѣ у него отобрали 80 тысячъ рублей. И все это ничуть не помѣшало засудить его, какъ непомнящаго родства бродягу!. Кстати, вотъ образчикъ его характера. Отобравъ у него деньги, ему сказали: "когда тебѣ понадобятся деньги на расходы, можешь спросить; тебѣ будутъ выдавать мелкими суммами,-- по 10, по 20, по 100 руб.". Онъ отвѣчалъ: "Если вы забрали эти деньги, значитъ -- вы считаете ихъ вашими? Ну, такъ и пользуйтесь ими! а я лучше умру, чѣмъ попрошу у васъ вашего, хотя бы то былъ грошъ". И дѣйствительно, несмотря на всѣ послѣдующія лишенія, онъ ни разу не попросилъ ни копѣйки. Въ арестантскихъ ротахъ начались для него страшныя испытанія. Прежде всего его остригли и обрили,-- насильно, конечно, послѣ серьезной свалки. Потомъ велѣли работать. Онъ отказался наотрѣзъ. "Силою вы меня взяли, силою вы меня и держите,-- говорила онъ;-- такъ вы должны сами поить, кормить, одѣвать меня и работать за меня. Я къ вамъ не напрашивался. Отпустите меня, я къ вамъ за помощью не приду. А хотите держать меня, такъ и робьте за меня. А я на васъ не работникъ". Его сѣкли, ломали объ него приклады, приковывали къ стѣнѣ,-- ничто не могло сломить его упорства. Тогда, чтобы его примѣръ не развращалъ другихъ арестантовъ, его бросили въ секретную, гдѣ его держали въ рубищѣ, на хлѣбѣ и водѣ, въ омерзительной атмосферѣ (онъ отказался выносить, такъ называемую, "парашку"; начальство велѣло оставить ее въ камерѣ, сдѣлавъ, такимъ образомъ, изъ камеры никогда не очищающійся ретирадъ). Шишкинъ заболѣлъ цынгою, покрылся язвами, проникавшими кое-гдѣ до костей. Но упорство его осталось по старому. Въ это время появился указъ, которымъ содержаніе въ арестантскихъ ротахъ замѣнялось для бродягъ поселеніемъ въ Сибири; и вотъ Шишкина погнали въ Сибирь, надбавивъ ему и тутъ наказанія, т. е. поселивъ его, вмѣсто Западной Сибири, въ Восточную. По дорогѣ раны его зажили, и онъ снова окрѣпъ. Во время пути онъ столкнулся съ Василіемъ Ивановымъ. Этотъ Василій Ивановъ -- типъ аскета; онъ родился отъ родителей безпоповщинской секты; воспитался въ какомъ-то пустынномъ скитѣ; полюбилъ "мать-пустыню" и провелъ въ ней -- въ постѣ, воздержаніи и молитвѣ -- всю свою жизнь лѣтъ до 35. Переходя какъ-то изъ одного пустыннаго скита въ другой,-- снабженный "страха ради іудейска" волчьимъ видомъ -- онъ былъ взятъ, осужденъ за бродяжничество, заключенъ въ арестантскія роты, а послѣ сосланъ въ Сибирь. По дорогѣ Шишкинъ обратилъ его въ свой толкъ, и они пошли далѣе подъ именемъ двухъ не-Нашихъ. Дорога для нихъ не прошла безъ приключеній. Какъ-то арестантская баржа сѣла на мель. Майоръ, начальствовавшій конвоемъ, заставилъ арестантовъ работать самихъ надъ ссаживаніемъ баржи съ мели. Шишкинъ, по обыкновенію, не повиновался и сидѣлъ спокойно на бережку. Майоръ, не зная еще его характера, подскочилъ къ нему и поднялъ его за волосы. Тогда Шишкинъ сгребъ майора подъ себя и сталъ ему "накладывать". Но тутъ множество арестантовъ бросилось угодливо на выручку начальства и, въ пылу добровольнаго холопства, избили Шишкина до полусмерти. Майоръ начальству не жаловался, а Шишкинъ выдержалъ тифозную горячку, но оправился. Въ Нижнеудинскѣ подобная же исторія случилась съ Ивановылгъ. Смотритель острога, Ситниковъ, оскорбленный тѣмъ, что онъ сидѣлъ въ его присутствіи, да еще въ шапкѣ, рванулъ съ него шапку вмѣстѣ съ волосами. Тотъ схватилъ самаго смотрителя за волосы и сталъ его "возить", пока онъ не былъ отнятъ другими арестантами. Большинство арестантовъ, какъ извѣстно, отличается крайнимъ нравственнымъ растлѣніемъ: это мелкіе трусишки, старающіеся выслуживаться передъ начальствомъ или какимъ-нибудь силачемъ изъ своей же братіи. Они помяли Иванова основательно и отняли у него изрядный кусокъ жизни. Тѣмъ не менѣе, онъ поболѣлъ, поболѣлъ, но "отлежался". Въ результатѣ оказалось, что и начальство, и товарищи стали обращаться съ Не-Нашими осторожно и не осмѣливались раздавать имъ тычки, какъ прочей острожной рвани. Наконецъ, они пришли въ Иркутскъ, гдѣ съ ними произошла описанная выше исторія, вслѣдствіе которой они сидятъ да посиживаютъ въ нашемъ острогѣ.
   Если бы вы пожелали, чтобы я изложилъ вамъ ихъ ученіе въ связной формѣ, то я, право, затруднился бы. Мнѣ не случалось вести съ ними систематической бесѣды, а то, что я слышалъ отъ нихъ и отъ другихъ, не составляетъ цѣльной картины. Попробую разсказать, что припомню. Прежде всего о ихъ внѣшнихъ отличіяхъ. Будучи поклонниками всего естественнаго,-- "что отъ природы" -- они не стригутся и не брѣются. Водки не пьютъ, потому что "зачѣмъ же самому себя нарочно дуракомъ дѣлать"? Табаку не курятъ, потому что табакъ не есть что-либо "потребное", и кромѣ тошноты и головокруженія ничего хорошаго въ немъ нѣтъ. Но пищу ѣдятъ всякую и постовъ не держатъ. Полового аскетизма не придерживаются. Имѣть "подругу" считаютъ "потребнымъ" и согласнымъ съ природою. Но къ осторожнымъ прелестницамъ не обращаются, считая, что это значитъ поганить себя, все равно какъ ѣсть изъ грязной посуды. Въ церковь не ходятъ; иконъ не почитаютъ, считая ихъ досками, годными только на покрываніе горшковъ; сами никогда не молятся, ни по нашему, ни по своему; въ комнатахъ не снимаютъ шапокъ, чтобы не подумали, что они это дѣлаютъ изъ уваженія къ иконамъ. Не признавая ни царя, и никакихъ "державцевъ", ни ихъ слугъ, они не снимаютъ ни предъ кѣмъ шапки; не отдаютъ никому никакихъ знаковъ уваженія; не исполняютъ добровольно ничьихъ приказаній, уступая только силѣ, да и то только пассивно, а не активно; всѣмъ систематически говорятъ ты. Будучи очень обходительными съ товарищами, они жадно выискиваютъ случая для грубаго, рѣзкаго протеста предъ начальствомъ, и чѣмъ выше начальникъ, тѣмъ пріятнѣе имъ задѣть его. Вы знаете, что значитъ у насъ генералъ-губернаторъ. Въ его присутствіи, не то что у арестантовъ, а и у чиновниковъ замираетъ духъ. Но Не-Нашимъ онъ ни по чемъ. Входитъ Синельниковъ въ камеру Шишкина. Тотъ нарочно лежитъ, въ шапкѣ.
   -- Зачѣмъ ты, старикъ, держишь меня здѣсь?-- обращается онъ къ Синельникову при входѣ.-- Загналъ, какъ чужую скотину, въ свой хлѣвъ, и не выпускаешь! Варвары вы всѣ, кровопійцы, право!
   На вопросъ: кто ты такой? онъ отвѣчаетъ: "а вотъ смотри, кто я тайой!" и т. д., по заведенному разъ на всегда образцу. Когда Вел. Кн. Алексѣй Александровичъ осматривалъ проѣздомъ тюрьму, оба Не-Наши отказались встать въ его присутствіи и снять шапки. Онъ было сдѣлалъ большіе глаза, но ему сказали, что это помѣшанные, и онъ прошелъ мимо. Какъ примѣръ ихъ упорства въ неисполненіи приказаній, разскажу слѣдующее. Въ Удинскомъ острогѣ ихъ хотѣли заставить носить воду. Не считая себя "рабами", "повинными" робить на самозванныхъ господъ, они отказались наотрѣзъ. Карцеръ, розги не повели ни къ чему. Тогда вздумали запретить давать имъ питъ!... И что же,-- Не-Наши рѣшились лучше помереть, чѣмъ подчиниться. Но когда они уже совсѣмъ ослабѣли и стали бредить, выдумщики испугались и опять разрѣшили имъ воду. Не-Наши снова поправились. Пробовали заставить ихъ выносить изъ камеръ нечистоты. Не-Наши опять уперлись. Начальство опять за розги.-- Но никогда, при самомъ жестокомъ наказаніи, отъ нихъ не слышали просьбы о пощадѣ. "Варвары! мучители! душегубы! тираны! кровопійцы!" -- вотъ все, что отъ нихъ удалось добиться розгой. Кстати: они никогда не употребляютъ "непечатныхъ" словъ и безсмысленныхъ ругательствъ. Ихъ ругательства, если ихъ можно такъ назвать, всегда имѣютъ значеніе и характеризуютъ дѣятельность человѣка. "Я не ругаюсь", говорилъ Шишкинъ прокурору, обозвавъ его чортомъ, а называю тебя по твоимъ дѣламъ. Если ты чертишь, значитъ ты чортъ; если ты мучишь и тиранишь, значитъ ты мучитель, кровопійца, тиранъ, варваръ!"... Пробовало начальство сажать ихъ, за такое "называніе людей по ихъ дѣламъ", въ секретную, зимой, въ одной рубахѣ, даже безъ портъ. Не-Наши простужались, схватывали горячку, попадали въ больницу, но не исправлялись.
   Другая черта, отличающая ихъ даже внѣшнимъ образомъ,-- это ихъ языкъ. Они тщательно избѣгаютъ употребленія многихъ обыкновенныхъ словъ, замѣнивъ ихъ различными синонимами. Шишкинъ не скажетъ "спать", а "отдыхать. Онъ не "пьетъ" и не "ѣстъ", а "кушаетъ". Онъ употребляетъ не "чай", а "китайскую травку". "Отецъ" у него -- "корень"; "дѣти" -- "отрасли", "жена" -- "подруга" и т. п. Себя онъ ни за что не хочетъ назвать "человѣкомъ", выводя изъ писаній, что человѣкъ есть ложь. Эти странности языка дѣйствительно могутъ заставить признать ихъ съ перваго взгляда за какихъ-то полупомѣшанныхъ и только послѣдующее наблюденіе убѣждаетъ, что тутъ имѣешь дѣло съ людьми далеко недюжиннаго ума. Эти странности имѣютъ, повидимому, двѣ причины. Во-первыхъ, не забудемъ, что эти люди выработались изъ сектантовъ, помѣшанныхъ на схоластическомъ анализѣ писаній, на анализѣ словъ. Они придаютъ огромное значеніе слои у. "Гдѣ слово, тамъ и дѣло", говорятъ они. Всѣ ихъ убѣжденія добыты главнымъ образомъ изъ логическаго и филологическаго анализа духовной литературы, да изъ обдумыванья самыхъ элементарныхъ фактовъ изъ области естественныхъ и соціальныхъ наукъ. Отсюда -- та важность, которую они придаютъ чисто словеснымъ различіямъ. Отсюда же -- убѣжденіе; будто словесныя аналогіи всегда указываютъ на реальныя аналогіи. Льюйсъ говоритъ гдѣ-то, что нѣкоторыя заблужденія Аристотеля зависѣли отъ того, что, будучи грекомъ, знавшимъ и изучавшимъ только свой языкъ, никогда не сравнивая его съ другими, онъ воображалъ иной разъ, что аналогія между двумя словами указывала непремѣнно и на аналогію между реальностями, обозначавшимися этими двумя словами. Нѣчто подобное видно и у Не-Нашихъ. Какъ вамъ нравится, напримѣръ, такое разсуженіе: "Я чая не употребляю. Чай-то вашъ. Вы чаете воскресенія мертвыхъ; вы чаете себѣ великихъ и богатыхъ милостей. А я ни отъ кого и ничего себѣ не чаю, и чая вашего не признаю". Или: "я не ѣмъ и не пью; это вы ѣдите другъ друга и пьете кровь изъ ближняго; вы пьете водку; кто пьетъ, тотъ пьянъ живетъ, а я кушаю". Или: кто спитъ, тотъ проспитъ, а я отдыхаю".-- Вторая причина состоитъ въ томъ, что они умышленно стараются выдѣлиться изъ прочей массы, хотя бы внѣшними признаками, чтобы ихъ не смѣшивали въ одно съ разными сектантами или съ гражданскими преступниками. Одинъ изъ людей, интересовавшихся ихъ взглядами, убѣждалъ какъ-то Шишкина говорить общечеловѣческимъ языкомъ. "Вѣдь если бы ты сталъ говорить съ нѣмцемъ, толковалъ онъ ему, и хотѣлъ, чтобы онъ тебя понялъ, вѣдь ты говорилъ бы ему по-нѣмецки. Такъ и теперь, если ты хочешь, чтобы тѣ, съ кѣмъ ты говоришь, понимали тебя и убѣждались, говори на томъ языкѣ, къ которому они привыкли". Шишкинъ на это отвѣчалъ приблизительно такъ: "Большинство заговариваетъ со мною только для того, чтобы почесать языкъ. Я вовсе не нуждаюсь, чтобы меня понимали такіе люди. Напротивъ, мнѣ еще лучше, что они чудятся и ворятъ: "это какой-то He-нашъ! совсѣмъ и на человѣка-то не похожъ". Если же кто говоритъ со мной искренно, если я ни жу, что онъ дѣйствительно ищетъ истины, а не болтаетъ для препровожденія времени, то я ему объясняю его языкомъ". И въ самомъ дѣлѣ, съ этимъ господиномъ, напримѣръ, онъ всегда говоритъ самымъ обыкновеннымъ языкомъ. Затѣмъ Шишкинъ очень любитъ говорить притчами, загадками, парадоксами и не любитъ разрѣшать недоумѣніе сразу. "А ты самъ дойди, говорилъ онъ. Жевкой-то только маленькихъ ребятъ кормятъ; а взрослому жеваная пища не потребна. Только то, до чего кто е а нъ дошелъ, только то и его".
   . Отъ этихъ внѣшнихъ признаковъ Не-Нашихъ обратимся къ ихъ міросозерцанію, насколько я его знаю.-- Бога они не признаютъ. На вопросъ: кѣмъ же созданъ міръ? они отвѣчаютъ: это все отъ природы. Они считаютъ, что міръ существуетъ отъ вѣка въ такомъ видѣ, какъ теперь. Не-Наши,-- особенно, Шишкинъ, искусившійся въ писаніяхъ,-- очень любитъ пренія съ арестантами изъ духовныхъ, въ которыхъ онъ доказываетъ имъ, напримѣръ, что дѣйствія ихъ Бога, какъ они разсказаны въ библіи, никакъ не могутъ быть согласованы съ тѣми свойствами, которыя они ему приписываютъ. Напримѣръ, они разсуждаютъ такъ: "Создавая человѣка способнымъ къ грѣху, Богъ или не зналъ, что онъ создалъ его такимъ,-- тогда онъ не всевѣдущъ; или онъ зналъ это, но не могъ сдѣлать иначе,-- тогда онъ всемогущъ; или онъ сознательно и добровольно сдѣлалъ его такимъ, а потомъ самъ же наказываетъ его за то, что онъ таковъ, какимъ онъ его сдѣлалъ,-- тогда онъ несправедливъ. Онъ создалъ человѣка на забаву себѣ, и притомъ на забаву злую". Или Шишкинъ начнетъ доказывать, что Христосъ и не сынъ Божій, на основаніи извѣстной "родословной", кончающейся Іосифомъ. Онъ говоритъ: "Если Іисусъ сынъ Божій, то какое отношеніе имѣетъ къ нему родословная Iосифа, даже по человѣчеству? Ужъ тогда слѣдовало бы помѣстить родословную Маріи. Если же дѣйствительно это родословная Христа, какъ сказано въ евангеліи, то тогда Христосъ сынъ Іосифа, а не Бога. Или, анализируя фразу: "и не знатна ю, дондеже родила сына первенца", онъ доказываетъ, что Марія не могла быть "присно дѣвою". Иногда, къ ужасу и негодованію своего оппонента, онъ заставитъ его же самого, съ помощью цѣпи умозаключеній, вывести, что Богъ есть дьяволъ. Діалогъ ведется примѣрно такъ.
   -- Вашу библію-то кто написалъ?
   -- Моисей.
   -- Самъ, изъ своей башки?
   -- Нѣтъ, по вдохновенію Божію, богодухновенно.
   -- Это значитъ, что Богъ все равно, что самъ написалъ ее, только его рукою?
   -- Да.
   -- Ну, а сказано тамъ у васъ гдѣ-нибудь, что "дьяволъ есть ложь и отецъ лжи?".
   -- Сказано.
   -- Значитъ, ложь отъ дьявола? Значитъ, ложь -- самъ дьяволъ, или, по крайней мѣрѣ,-- сынъ дьявола?
   -- Да.
   Послѣ этого онъ беретъ какое-нибудь неудачное пророчество, или-какой-нибудь-фактъ изъ библіи, завѣдомо ошибочный даже для простого человѣка, при его низкомъ уровнѣ знаній. Добившись признанія факта ложью, онъ возвращается къ прерванному діалогу и говоритъ:
   -- Значитъ, въ библіи наврано. Библію диктовалъ Богъ. Значитъ, Богъ совралъ. Значитъ Богъ есть дьяволъ.
   -- Припертые къ стѣнѣ, взбѣшенные противники не разъ собирались опровергать его доводы побоями и внушать ему уваженіе къ христіанству силою кулака.
   Въ загробную жизнь и возмездіе Не-Наши не вѣрятъ. Они считаютъ, что человѣкъ увѣковѣчивается и становится безсмертнымъ въ своемъ потомствѣ, черезъ своихъ дѣтей, на которыхъ раздѣляется и постепенно истрачивается, такъ сказать, и духъ его, и тѣло; остатки же умираютъ безвозвратно. Когда Шишкина спрашиваютъ: что станется съ тобой послѣ смерти? Онъ отвѣчаетъ: "я не умру". Когда же къ нему пристаютъ съ тѣми же вопросами, выраженными на его языкѣ, онъ отвѣчаетъ тоже вопросомъ: "А что дѣлается съ домомъ, когда хозяинъ бросаетъ его и уйдетъ жить въ другое мѣсто?". Изъ этого можно было бы вывести, что онъ признаетъ какую-то жизнь духа, послѣ разлученія его съ тѣломъ. Но, будучи допрошенъ обстоятельно, онъ развиваетъ ту теорію, которая только что изложена мною. Тѣмъ не менѣе Не-Наши признаютъ духъ, отдѣльный отъ тѣла. Да и трудно было бы ожидать другого, при тѣхъ свѣдѣніяхъ по естествознанію, которыми они владѣютъ. Стоитъ прочитать "анимизмъ" Тэйлора, чтобы видѣть, что, на извѣстномъ уровнѣ знаній, дуалистическое представленіе объ особенномъ духѣ есть самое философское понятіе, какое только можетъ составить себѣ человѣкъ, для объясненія сновъ и другихъ сродныхъ съ ними явленій. Построивъ свое міросозерцаніе съ самымъ ничтожнымъ числомъ реальныхъ (не говоря научныхъ) данныхъ, почти исключительно при помощи критики писаній да собственныхъ размышленій, Шишкинъ внесъ въ это міросозерцаніе множество метафизическихъ бредней собственнаго изобрѣтенія, множество своеобразныхъ толкованій внѣшнихъ явленій. Самый процессъ выработки этого міросозерцанія и достигнутые результаты поселили въ Шишкинѣ чрезмѣрное уваженіе къ уму, или духу, вообще, и къ собственному въ частности. Онъ считавъ, что Духъ, отказавшійся отъ вѣры, отъ закона, отъ обычая, отъ всего, навязаннаго ему извнѣ, и очистившій себя долгою практикою самосозданной разумной и доброй нравственности, дѣлается способнымъ видѣть ясно будущее, еще темное для людей, объятыхъ тьмою предразсудковъ и погрязшихъ въ дурную жизнь. Шишкинъ плохо различаетъ разницу между предвидѣть умомъ и провидѣть духомъ. Онъ думаетъ, что люди добраго рода далеко провидѣли въ будущее. Такъ его бабушка, по его словамъ, провидѣла освобожденіе крестьянъ, введеніе гласнаго суда съ присяжными и всесословной воинской повинности. Въ особенности ясно видитъ духъ добраго человѣка, когда онъ бываетъ свободенъ отъ тѣлесныхъ оковъ, т.е. во снѣ. Шишкинъ вѣрилъ въ вѣщіе сны. Онъ даже не говоритъ: я видѣлъ во снѣ, а просто говоритъ: "я видѣлъ то-то и то-то", точно дѣло было на яву. Такъ, на основаніи видѣннаго имъ сна, онъ упорно предсказывалъ Лопатину {Единственному "государственному" арестанту въ нашемъ острогѣ. ("Политическими" у насъ называютъ исключительно поляковъ). Лопатинъ не скрывалъ отъ него своего намѣренія бѣжать при первомъ благопріятномъ случаѣ. И вотъ, когда его вызвали въ Окружной Судъ, онъ зазвалъ Шишкина къ себѣ въ камеру, чтобы проститься. Обнимая Лопатина со слезами на глазахъ, Шишкинъ почувствовалъ подъ рукою что-то твердое и сразу сообразилъ, что эти револьверъ. "Послушай, старикъ!" заговорилъ онъ трогательнымъ, умоляющимъ голосомъ -- онъ звалъ "старикомъ" не только пожилыхъ, но и уважаемыхъ имъ людей, въ томъ числѣ и Лопатина, хотя; тому было тогда не болѣе 27 лѣтъ -- "послушай, старикъ! Не напускайся съ легкимъ сердцемъ на чужую жизнь!" -- "Что ты! что ты, старикъ! Разбойникъ я что-ли! Но вернуться въ тюрьму я не согласенъ и добромъ меня не возьмутъ!" -- "Это другое дѣло!" воскликнулъ онъ и глаза его заблестѣли. "Свободу свою защищай изо всѣхъ силъ, чѣмъ и какъ можешь! Она -- твоя, и никто не вправѣ от