# Два врага

Джек Лондон

The Shadow and the Flash.

Перевод Зиновия Львовского.

Текст издания: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, No 8.

## Два врага


Рассказ Дж. Лондона


(Пер. Зин. Львовского)


Только теперь, оглядываясь назад, я понимаю, насколько это были несходные люди и насколько их дружба была необычайна. Начнем с того, что Ллойд Энвуд был очень высокий, гибкий, стройный, очень нервный и смуглолицый, а Поль Тайтлорен был высокий, стройный, очень нервный и белолицый. Если исключить цвет они были бы абсолютными двойниками. Глаза Ллойда были черные, Поля -- голубые. В минуты волнения кровь на лиц Ллойда принимала, оливковый оттенок, а на лице Поля -- алый. Во всех других отношениях они были похожи друг на друга, как две горошины. Оба были одинаково легко возбудимы, порывисты, склонны к величайшие эмоциям. Совершенно случайно и даже на первый взгляд непонятно, как к ним втесался третий, -- маленький, толстый, неуклюжий и ленивый, -- я.

Если Поль и Ллойд были созданы для взаимного соперничества. меня судьба поставила для посредничества между ними. Мы росли вместе, и как часто на мою бедную спину сыпались удары, которые Ллойд назначал Полю, или Поль Ллойду!.. Казалось, вся их жизнь сводится к одному, -- к возможно большему числу знаков превосходства одного над другим, и в этих стремлениях они не знали никаких пределов, не знали удержу...

Страстный дух соперничества положил свой отпечаток на все их занятия и игры. Стоило Полю выучить наизусть одну песню из "Маримиона", Ллойд выучивал две; тогда Поль выучивал три, а Ллойд являлся с четырьмя. Кончалось тем, что оба выучивали всю поэму наизусть.

Никогда не забуду одного случая, который удивительно ярко и с легким трагическим оттенком иллюстрирует их отношения. У нас большим успехом пользовался фокус, заключающийся в том, чтобы с большой высоты броситься на дно десятифутового пруда и, удержавшись на дне за корни, стараться пробыть под водой, как можно больше. Кому-то удалось убедить Поля и Ллойда броситься одновременно в пруд. Взглянув из них, я тотчас же понял, что произойдет что-то страшное. Время проходило, рябь исчезла, поверхность пруда сделалась совершенно тихой, и ни светлая голова, ни темная не показывались. Мы начали беспокоиться. Одно время на поверхность воды еще показывались легкие пузырьки, убеждавшие нас в том, что мальчики еще дышат, по потом и это прекратилось. Казалось, времени не будет, конца и я, не в состоянии больше владеть собой, бросился в пруд.

Я нашел их на дне. Головы их находились приблизительно на расстоянии одного фута, широко раскрытые глаза с яростью и упорством смотрели в глаза противнику. Видно было по всему, что они ужасно страдают; изредка по их телам пробегала судорога или корча, но никто из них не хотел уступить и признать свое поражение. Я сделал попытку оторвать руки Поля от корней, но он выказал самое энергичное сопротивление. Начав задыхаться и испугавшись, я вынырнул на поверхность. Объяснив в нескольких словах положение дел, я с полдюжиной других мальчиков опустился на дно и только совместными усилиями нам удалось добиться цели. К тому времени они почти лишились сознания и нам стоило немалых трудов привести их в чувство. Они безусловно погибли бы, если бы мы не явились вовремя на помощь.

При поступлении в университет Поль Тайтлорен решил избрать своей специальностью социальные науки. Ллойд Энвуд в то же самое время заявил, что и он избирает социальные науки. Между тем Поль все время, скрытно для других рвался к естественным наукам -- главным образом, к химии -- и только в последнюю минуту переменил свое решение. Ллойд тщательно разработал план занятий на весь учебный год и с нетерпением ждал первых лекций, но узнав, что Поль перешел на другой факультет, он тотчас же без колебаний последовал примеру Поля, стал изучать естественные науки и главным образом, химию. Как и следовало ожидать, их соревнование привело к тому, что они еще задолго до окончания курса своим превосходным знанием предмета могли изумить любого из профессоров: даже сам "старик" Мосс нередко высказывал открыто свое изумление их познаниям. Ллойд открыл бациллу морской жабы, а последующие его опыты с цианистым калием прославили на весь мир и его имя и университет, в котором он работал; немного времени спустя, заставил о себе говорить и Поль, который пролил новый свет на процесс оплодотворения: его замечательные опыты с хлористой содой и раствором магния на низшие формы морской сферы составили богатый вклад в пауку.

В это самое время, в их студенческие годы, когда, казалось, они с головой ушли в изучение органической химии, на сцену выступила Дорис Ван-Беншотен.

Первым познакомился с нею Ллойд, но опередил товарища только на 24 часа. Вполне попятно, что оба влюбились в нее одновременно, и оба решили, что жить стоит только ради нее. Они добивались ее расположения с одинаковым рвением. И борьба за женщину достигла такого напряжения, что некоторые предприимчивые товарищи-студенты, стали биться об заклад, -- кто возьмет верх. Даже "старик" Мосс однажды после удивительного лабораторного опыта Поля отважился рискнуть своим месячным окладом, поставив его на шансы Поля против Ллойда Энвуда.

В копце концов женщина с удивительной ловкостью разрешила проблему, -- разрешила на свой манер и, к всеобщему удовлетворению, исключила Поля и Ллойда, из числа обоих ухаживателей. Пригласив их одновременно к себе, она заявила, что не в состоянии выбирать между ними, так как обоих одинаково любить: а в виду того, что полиандрия запрещена в Соединенных Штатах, она силой обстоятельств вынуждена отказаться от чести и удовольствия быть женой кого-либо из них. Каждый обвинял другого в столь горестном исходе, и отношения их после этого факта еще более обострились.

В самом непродолжительном времени последовал кризис.

Случилось это в моем доме. К тому времени, когда они кончили курс и оставили, так называемый, свет; тут-то и пришло начало копца. В виду того, что оба были довольно обеспеченными людьми, они не видели необходимости отдаться исключительно профессиональной деятельности.

Только дружба обоих ко мне и, кроме того, обоюдная антипатия могли сколько-нибудь скрестить, их пути. Они очень часто бывали у меня, но все меры прилагали к тому, чтобы не встречаться, -- что, конечно, редко удавалось им.

Однажды -- этого дня я, вероятно, никогда не забуду -- Поль Тайтлорен все утро провел в моем кабинете за научным журналом; таким образом, я был предоставлен самому себе, и пришедший Ллойд Энвуд застал меня в саду за уборкой роз. Набрав полный рот гвоздей, я подрезывал, надвязывал, укреплял розовые кусты, устроил затейливое украшение из них над подъездом, а Ллойд, не отставая от меня ни на шаг, помогал мне и о чем-то рассказывал. Совершенно случайно наш разговор перешел на невидимые мифические существа, предания о которых сохранились до нашего времени. Ллойд отдался этой теме с присущей ему горячностью и затронул вопрос о том, можно ли физически существующие предметы сделать невидимыми. По его теории, абсолютно черный цвет должен быть неуловим для самого острого зрения.

-- Цвет есть ощущение, -- сказал он. -- Мы не можем говорить о нем, как о чем-то реальном и существующем. Цвет дает вам возможность определить, как краски предмета, так и самый предмет. В темноте все предметы черны и поэтому невидимы и неразличимы. Если нет падения света, то пет и отражения его, -- и, таким образом, в темноте мы не имеем зрительных доказательств существования предметов.

-- Тем не менее, -- возразил я, -- при дневном свете мы различаем черные предметы.

-- Совершенно правильно, -- с воодушевлением сказал он. -- Это объясняется тем, что видимые нами предметы не абсолютно черного цвета. Если бы они были совершенно червы, безусловно черны, мы не видели бы их, -- не видели бы, если б даже на них лился свет тысячи солнц. Я утверждаю, что строго научным пропорциональным смешением нужных красок мы можем полущить абсолютно черную краску, которая сделает невидимым всякий окрашенный ею предмет.

-- Это было бы замечательными, открытием, -- сказал я без особой горячности, ибо теория Ллойда показалась мне слишком фантастической и не заслуживающей серьезного обсуждения.

-- Именно замечательным, -- воскликнул Ллойд и хлопнул меня по плечу. -- Я сам так думаю. Ибо стоит мне самому покрыться такой краской, чтобы покорить к моим ногам весь мир. Моими стали бы секреты королей и дворов; мне принадлежали бы все замыслы дипломатов и политиков, махинации биржевиков, трестов и всевозможных организаций. Моя рука несомненно бы лежала, на пульсе событий всего мира, и я получил бы величайшую мировую власть, и тогда я... -- он остановился на мгновение, затем прибавил. -- видишь ли, дружище, что я тебе скажу... -- Некоторые соответствующие опыты я уже начал, и я не должен рассказывать тебе. что все идет хорошо.

Вдруг послышался смех.

Мы оглянулись и увидели на пороге Поля Тайтлорена. который смотрел на нас с иронической улыбкой.

-- Вы кое о чем позабыли, милый Ллойд, -- сказал он.

-- Позабыл? О чем позабыл?

-- Вы забыли о тени, -- сказал Поль.

Я заметил, как потемнело лицо Ллойда, но это не помешало ему с вызовом воскликнуть:

-- Но ведь вы понимаете, что я всегда могу брать с собой солнечный зонтик.

Он вдруг резко повернулся к Полю и с яростью сказал:

-- Советую вам, Поль, не вмешиваться не в свое дело.

Казалось, что разрыв неминуем, но Поль добродушно и, почти естественно, рассмеялся.

-- Можете быть уверены, что я и пальцем не прикоснусь к вашим отвратительным краскам: скажу только одно: если бы даже результаты превзошли все наши ожидания, тени вы не победите, не уничтожите. Вы не можете избежать ее. Я же начинаю с совершенно противоположного конца. В силу сущности моей задачи тень сама по себе уже уничтожается...

-- Ах, прозрачность! -- тотчас же воскликнул Ллойд. -- Но вам никогда не достичь ее.

-- О, нет! Конечно, нет!

Поль пожал плечами и ушел по дорожке, усаженной шиповником.

Вот как и началось все.

Атака на проблему с обеих сторон повелась самая энергичная; к энергии присоединилась злоба и горечь, которые заставляли меня сомневаться в успехе обоих. Оба безгранично доверяли мне и в продолжение многих недель мне приходилось быть свидетелем их опытов и слушателем их теорий. Никогда ни словом, ни намеком я не давал понять одному об успехах другого, и оба уважали меня за то, что я умею хранить чужие тайны.

Ллойд Энвуд, желая отдохнуть после продолжительных и непрерывных занятий и несколько рассеять тягостную напряженность мысли, избрал довольно странный способ развлечения. Он полюбил борьбу, часто посещал ее -- и однажды, совершенно неожиданно это отвратительное зрелище блестяще подтвердило его теории. Чисто случайно, против воли и я присутствовал на борьбе, -- Вы видите этого рыжебородого человека? -- спросил он и указал мне на пятый ярус по другую сторону арены. Видите, рядом с ним сидит человек в белой шляпе, и, если не ошибаюсь, их разделяет достаточный промежуток, который свободно может использовать еще один человек. Вы видите?

-- Вижу, -- сказал я.

Он наклонился ко мне и заговорил самым серьезным тоном.

-- На этом промежуточном сиденье находится Бен Уассон. Вам, вероятно, приходилось слышать о нем от меня. Это один из лучших боксеров в стране, к тому же наичернейший негр Соединенных Штатов. На нем черное, наглухо закрытое пальто. Я заметил, как он пришел и занял свое место. Усевшись, ом немедленно исчез. Следите за ним: может быть, он улыбнется.

Я поднялся, готовый перейти на другую сторону и проверить слова Ллойда, но он задержал меня.

-- Подождите, -- сказал он.

Я стал ждать, пока краснобородый человек не повернул головы и не заговорил с тем, что показалось мне пустым местом; и тотчас же в пустом пространстве я заметил блестящие белки и белый двойной ряд зубов; на миг мелькнуло даже подобие негритянского лица. Но одновременно с исчезновением улыбки исчезло видение, и место снова показалось мне никем не занятым.

-- Если бы он был абсолютно черным, вы могли бы сидеть бок о бок с ним и все-таки не видеть его, -- сказал Ллойд.

Должен признаться, что этот пример был достаточно ярок для того, чтобы отчасти убедить меня.

Часто после того я посещал лабораторию Ллойда и неизменно заставал его в розысках абсолютно-черного цвета. Для своих опытов он пользовался всевозможными красками и составными частями, как например: угольная сажа, деготь, деревянный уголь, копоть и разнообразные карбонизированные органические вещества.

-- Белый цвет является соединением семи элементарных цветов, -- объяснил он мне, -- но сам по себе он невидим только благодаря тому, что он отражается от предметов, становятся видимы и предметы и сам он. Опять же становится видимой лишь отраженная часть. Возьмем следующий пример; пред нами голубая коробка с табаком. Белый цвет, падая на нее, теряет все своп составные части, за исключением голубого. Все остальные -- фиолетовый, индиго, зеленый, желтый, оранжевый и красный пропадают. Исключение составляет голубой, -- он не поглощается, а отражается. Вот почему коробка с табаком дает нам впечатление голубого. По той же самой причине трава зелена. Глаза наши воспринимают исключительно зеленые волны разбившегося белого цвета.

-- Окрашивая наши дома, мы не придаем им известной окраски. -- сказал он как-то в другой раз, -- то, что придает им окраску, является свойством материала или покрывающей жидкости поглощать все составные части белого цвета, за исключением той части, которую мы желаем видеть на поверхности нашего дома. Всякая субстанция, отражающая на наш взгляд все цвета., представляется нам белой; напротив, субстанция, поглощающая все цвета кажется нам черной. Но я уже не раз указывал вам на то, что абсолютно черного цвета мы еще не имеем. Еще не все краски поглощаются без остатка. Абсолютно черный цвет дает нам абсолютно невидимое. Вот, например, посмотри на это.

Он указал на палитру, лежащую на его рабочем столе. На ней были всевозможные оттенки черной краски. Один из оттенков мне с большим трудом удалось уловить; в глазах что-то замелькало и мне пришлось их основательно протереть.

-- Видишь. -- сказал Ллойд с большой торжественностью -- пред тобой наичернейший цвет, который когда-либо тебе пришлось видеть. Но подожди, дай мне время, и я открою такой черный цвет, который не поддается никакому, даже самому острому человеческому зрению. Человек будет смотреть на него, но не увидит.

Точно также Поль Тайтлорен все время отдавал изучению поляризации света, дифракции и интерференции лучей.

-- Прозрачность: это свойство или способность тел пропускать все световые лучи без остатка! -- разъяснил он мне. -- И вот к ней-то я и стремлюсь. Ллойд стремится к непроницаемости и поэтому всегда найдет противодействие в лице тени... Поймите, что идеально прозрачное тело исключает возможность тени. Ведь если мое тело не будет отражать света, оно будет невидимо. Не видно будет ни предмета, ни тени.

Как-то раз мы стояли с ним у окна. Поль прочищал линзы, которые были в ряд выставлены на подоконнике. После некоторой паузы он, вдруг сказал:

-- Ах, Господи, я опустил линзу. И куда это она. девалась. Поищи, милый! -- обратился он ко мне. -- Посмотри за окно, -- может быть, она выпала наружу.

Я поддался вперед, но сильный удар отбросил меня назад. Я вопросительно и с упреком взглянул на Поля, который вдруг залился радостным, чисто детским смехом.

-- Ну, что? -- спросил он.

-- Что? -- повторил я вслед за ним.

-- Отчего же ты не ищешь линзы? -- сказал он.

За минуту до этого, когда я сунулся к окну, я понимал, что предо мной нет никаких преград. Теперь же, умудренный ушибом, я протянул вперед руку и коснулся чего-то гладкого, твердого и холодного. Я почувствовал, что касаюсь стекла, но тем не менее по-прежнему ничего ровно не видел.

-- Сен-Гобенский завод производит, наилучшее зеркальное стекло в мире, а этот лист -- наилучший из наилучших. Я заплатил за него бешеные деньги, но зато оно верх совершенства: его совсем не видно. Ты догадался о его существовании только после того, как стукнулся о него головой. Подумай только, ведь ничего более простого придумать нельзя. Взяли мы. несколько таких прозрачных по существу элементов как углекислая сода, гашеная известь, стеклянный лом и перекись марганца и получили совершенно прозрачное тело. Вполне соглашусь с тобой, если ты скажешь, что это уже область неорганической химии: но смею уверить тебя, что в области органической химии я добился еще более поразительных результатов. Посмотри.

При этом он поднял к свету стеклянную пробирку с какой-то мутной смесью, перелил в нее содержимое другой пробирки, и первая жидкость сделалась тотчас же прозрачной и искристой.

-- Или взгляни хотя бы на это!

С рядом жидкостей он проделал множество опытов, обращал белый раствор в вишневый, светло-желтый, в темно-коричневый. Он опустил лакмусовую бумажку в кислоту и после того, как она покраснела, он тотчас же подействовал на нее щелочью, отчего она так же мгновенно приняла голубой цвет.

-- Лакмус не потерпел никаких изменений. -- сказал он лекторским тоном. -- В общем, что я сделал с ним? Я просто-напросто изменил расположение молекул. В первом случае лакмусовая бумажка поглотила все цвета спектра, за исключением красного: во втором же, при изменившемся молекулярном строении она поглотила все краски, кроме голубой. Такие вариации можно производить до бесконечности, но я лично вот к чему хочу свести дело.

Он продолжал после паузы.

-- Я поставил себе целью отыскать или, вернее, добыть реактивы, способные в живом организме произвести подобные же молекулярные изменения. Эти реактивы, которые, между нами будь сказано, я уже нашел, не будут окрашивать тело в один из цветов спектра, а сделают, его совершенно прозрачным -- таким образом, оно будет и невидимо и лишено тени.

Спустя несколько недель мы отправились с Полем на охоту. Он неоднократно говорил мне об этой охоте и еще больше говорил мне о какой-то необыкновенной собаке. Он утверждал, что ни один человек в мире не охотился с подобной собакой. В конце концов любопытство мое было возбуждено, но тем больше было разочарование, когда Поль явился ко мне без собаки.

-- Да, пока, что собаки не видно, -- небрежно произнес он, заметив, очевидно, мое удивление, и мы пошли вперед.

Все время я испытывал какое-то странное состояние; были неопровержимые признаки страшной и неведомой болезни. Какие-то звуки тревожили мой слух. То доносился шорох и шелест раздвигаемых колосьев, то слабый топот лап.

-- Ты ничего не слышишь, Поль? -- спросил я как-то раз. Но он отрицательно покачал головой и быстрее пошел вперед.

Перелезая через плетень, я почти, у своих ног услышал собачий визг, но оглянувшись, никого и ничего не увидел. Это так подействовало на меня, что я, дрожа от слабости и страха, едва слышно произнес:

-- Знаешь что, Поль, пойдем лучше домой, мне не по себе сегодня.

-- Не обращай внимания, -- сказал он, -- на тебя просто подействовал солнечный свет. Скоро пройдет.

Но вдруг, когда мы проходили между рядами тополей, что-то подкатилось к моим ногам. Едва не упав, я с испугом взглянул на Поля.

-- Что случилось? -- спросил он. -- Ты уж в собственных ногах начинаешь путаться.

Я предпочел смолчать, но сознание, что я заболел страшной душевной болезнью, росло с каждой минутой.

Но как только мы вышли из лесу на поляну, я обратил внимание на новое явление. В нескольких шагах от меня, то появлялись, то исчезали гроздья радужных лучей. Я напряг всю силу воли, по после безуспешных попыток весь задрожал и со страхом опустился на землю.

-- Конец! -- тихо произнес я и закрыл лицо руками. -- Поль, я потерял зрение. Пойдем домой!

-- Ну, а что я тебе говорил! -- воскликнул Поль и расхохотался. -- Приходилось тебе когда-нибудь видеть подобную собаку?

С этими словами он свистнул. Послышался тот же топот лап, прерывистое дыхание возбужденного животного и безусловный собачий лай.

Поль наклонился и стал, как мне казалось, ласкать пустое пространство.

-- Дай руку, -- сказал оп. И провел моей рукой по холодной морде собаки.

Конечно, это была собака с гладкой короткой шерстью и напоминавшая сложением понтера.

Я тотчас же успокоился. Поль надел собаке ошейник и прикрепил к ее хвосту носовой платок. Мы были свидетелями довольно редкого зрелища, как пустой ошейник и платок с необыкновенной прытью несутся по полям.

Время от времени снова мелькали предо мною радужные лучи, и Поль указал мне на эти лучи, как на единственное препятствие, которого ему еще не удалось преодолеть.

-- Эта лучи объясняются преломлением световых лучей в минеральных и ледяных кристаллах; их вызывает туман, дождь, иней и многое другое. К сожалению, радужные лучи являются для меня тем же, чем для Ллойда является тень.

Два дня спустя, входя в лабораторию Поля, я вдруг почувствовал необыкновенное зловоние. У порога я увидел останки разложившегося предмета, похожего формами на собаку.

Я указал Полю, и он заявил мне, что еще несколько минут назад собака была вполне живой и здоровой. Мы могли разглядеть ее и заметили, что у нее совершенно раздроблен череп. Очень странно было, что собаку убили, но еще больше поражал факт столь быстрого разложения ее.

-- Введенные мною реактивы сами по себе совершению безвредны, -- сказал Поль, -- по, как оказывается, они очень активны и после смерти вызывают немедленное разложение. Что ж, будем иметь это в виду. Это замечательное явление. Остается одно: не умирать. При жизни эти реактивы не вредят. Любопытно все-таки выяснить, кто убил собаку.

Вскоре это выяснилось. Прибежавшая горничная сообщила, что сосед наш Геффер Бедшо, встретив в усадьбе Поля диковинного зверя, мгновенно лишился рассудка. Ввиду признаков буйного помешательства несчастного связали и держат в охотничьей избушке. Он, вероятно, и убил собаку.

С таким же усердием продолжал свои изыскания и опыты Ллойд Энвуд.

Как-то раз он пригласил меня в свою лабораторию, которая уединенно помещалась в центре его крупных поместий. Она находилась на очень живописной лужайке, со всех сторон охваченной густым лесом, вдоль которого шла крайне извилистая дорожка. Мне столько раз приходилось бывать у Ллойда, что я, как говорят, с закрытыми глазами ночью мог прийти к его лаборатории. Но пересекнув лужайку, я не увидел лаборатории; она словно сквозь землю провалилась и не оставила после себя никаких следов. Тем не менее я направился к месту, где находилась покойная лаборатория.

-- Вот здесь, -- сказал я мысленно себе. -- были ступеньки, ведущие к двери. Я едва подумал, как споткнулся и ударился головой о что-то, что очень напомнило мне дверь. Действительно, это б ы л а дверь. Я нащупал ручку двери и повернул ее. Дверь распахнулась, и я внезапно увидел внутренность лаборатории. Поздоровавшись с Ллойдом, я снова вышел наружу и притворил дверь: лаборатория исчезла. Открыв дверь, я опять увидел все мелочи внутреннего помещения.

-- Вот видишь, -- сказал Ллойд, -- мне удалось открыть абсолютно черную краску, которою я вчера в два слоя покрыл стены лаборатории. В результатах ты убедился, и не столько ты, сколько твоя голова. Но у меня имеется для тебя более интересная история! -- С этими словами он начал раздеваться.

Раздевшись донага, он подал мне банку и кисть и сказал: -- А ну-ка, окрась меня!

Я положил на тело Ллойда грунт, -- как он сам выражался. -- а затем принял из рук изобретателя другую банку.

-- Да ведь в ней ничего нет! -- воскликнул я, заметив, что банка совершенно пуста.

Опусти внутрь палец.

Я опустил палец и ощутил что-то влажное и холодное. Когда я вынул палец, -- его не стало. Я понимал, что он имеется на моей руке, ибо я двигал им, но не видел его. Я убедился в его существовании только после того, как поднес его к свету и увидел упавшую от него на пол тень.

-- Ну, а теперь, вымажь меня! -- воскликнул улыбающийся Ллойд.

Тело Ллойда словно испарялось по мере того, как я проводил по нему кистью. Я окрасил его правую ногу. -- и вдруг, вопреки всем естественным законам, увидел пред собой одноногого человека. Наконец, предо мной осталось только два черных, ярких глаза, неведомо как, без опора повисших в пространстве.

-- У меня и для глаз кой-что имеется, -- абсолютно безвредная жидкость! -- донеслось ко мне из воздуха.

В следующее мгновение исчезли и глаза.

Я долго пробыл в лаборатории Ллойда, который при расставании сказал мне:

-- Ну, брат, теперь мир будет у моих ног.

Я не счел нужным сообщить ему о подобных же успехах Поля. Дома меня ждало письмецо, в котором Поль просил немедленно по приходе явиться к нему. Было уже после полудня, когда я на велосипеде приехал к нему. Услыхав голос Поля с площадки для лаун-тенниса, я соскочил с велосипеда и направился туда. Но на площадке никого не было... Вдруг один мяч задел мою руку, а другой пролетел у самого уха... Мне показалось, что пространство стало бомбардировать меня. Мне открыл глаза промелькнувший радужный свет, -- и спустя несколько минут мы уже играли с невидимым Полем в теннис. О положении моего противника мне приходилось только догадываться, -- причем успевал в этом только при соответственном размещении трех элементов: Поля, солнца и меня. Тогда пред моими глазами проносилось радужное видение, подобного которому по яркости и ослепительной красоте я никогда в жизни не видел.

Но вдруг я испытал во второй раз то ощущение, которое было мне знакомо по сегодняшним опытам Ллойда. По телу прошла дрожь, и я почувствовал запах сырости, характерный для глубоких подземелий и склепов. Кроме того, по падению мячей я понял, что на сцену явилось какое-то постороннее, невидимое существо, которое могло оказаться только Ллойдом... Вскоре я нашел и его тень. Я вдруг вспомнил про неоднократные угрозы Ллойда и в ужасе почувствовал, что наступил момент грозного поединка.

Я криком предостерег Поля, но тотчас же услышал чисто звериное рычание. На середину площадки ринулось темное пятно, а вслед за ним туда же устремился пучок радужных лучей.

Свет и тень сошлись, и ко мне донеслись звуки частых и тяжелых ударов.

-- Ради Бога, остановитесь! -- воскликнул я и бросился к невидимым врагам, которые, тесно прижавшись друг к другу, подкатились к моим ногам и сбросили меня на землю.

Я начал звать на помощь, и тотчас же во дворик прибежал Геффер Бедшо. Но едва он успел войти, как на него налетели сцепившиеся тела дерущихся и свалили его с ног. Он вскочил, устремил на меня безумные глаза и с отчаянным криком "опять!" выбежал.

Лишенный возможности чем-либо помешать драке, я опустился на землю и стал ждать конца. Сколько времени прошло, -- не берусь сказать. Наконец, радужные лучи погасли, тень Ллойда вытянулась и сделалась неподвижной, -- и я вдруг вспомнил выражение лиц врагов, когда они много лет назад, уцепившись за подводные корни деревьев, застыли в ожидании. -- кто кого переждет.

Спустя час меня нашли на том же месте.

О случившемся узнали или, вернее, догадались слуги, которые все до одного оставили дом Тайтлоренов. Геффер Бедшо, не подавая никаких надежд на выздоровление, до сих пор остается в доме для умалишенных.

Убитые горем родители Поля и Ллойда снесли их лаборатории. И, таким образом, открытия погибли вместе с их изобретателями. Лично я с тех пор совершенно утратил вкус к таинственным химическим открытиям. -- и говорить о них в моем доме строжайше запрещается.

Я снова полюбил свой розовый сад. -- будет с меня и тех красок, которые дарит нам природа!


------------------------------------------------------------------------------


Текст издания: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, No 8.