# Пахарь

Вячеслав Дмитриевич Ляпунов

Милостивый государь,


Прилагаемые стихи написаны молодымъ человѣкомъ крестьяниномъ. Стихи, по моему мнѣнію, очень хороши и не только стоятъ того, чтобы быть напечатанными, но должны обратить на себя вниманіе, если будутъ напечатаны.

Съ совершеннымъ уваженіемъ остаюсь готовый къ услугамъ


Левъ ТОЛСТОЙ.


5 апр. 1897 г.


## Пахарь.


Эй, ты, вылѣзь товарищъ! Родной!

Но, касатикъ кормилецъ, вали,--

Первый разъ что-ль идешь бороздой,

Такъ на старости лѣтъ ты ее не криви.

И скрипитъ, и трещитъ хомутишко плохой,

Паръ столбомъ отъ буланаго друга,

И бредетъ онъ, качаясь, и съ каждой лѣхой

На бокахъ его слабнетъ подпруга.

Бороздой онъ по нивамъ ходить не отвыкъ,

Не была-бъ борозда искривлена,

Да кормилъ-то соломой хозяинъ-мужикъ,

Что изъ крыши для корма свалена.

Онъ и самъ-то, хозяинъ, идетъ чуть живой,

Почернѣлъ будто пень обгорѣлый,

Развѣ сытому такъ бы идти за сохой,

Не впервой чай рукѣ огрубѣлой.

Допахали вчера на господскомъ кругу,

Конь чуть живъ до межи дотащился,

Глянулъ робко хозяинъ на друга слугу,

Громко охнулъ и перекрестился.

На буланаго сѣсть не посмѣлъ онъ верхомъ,

И съ далекаго барскаго поля

Шелъ пѣшкомъ за сохой, да боролся съ грѣхомъ

И шепталъ все: эхъ, горькая доля!

Вечеряло; въ ночевку усѣлись грачи

На макушкѣ засохшей березы,

За горою вдали замирали лучи,

Освѣщая мужицкія слезы.

Да! онъ плакалъ, и слезъ удержать не хотѣлъ,

Иль не могъ ослабѣвшей душою,

Все шагая, на лапти упорно смотрѣлъ,

Утирая слезу за слезою.

Какъ пришли съ пахоты ко двору,

Самъ калитку буланый отсунулъ

И глубоко въ родимомъ хлѣву

Въ ясли морду сухую засунулъ;

Погремѣлъ языкомъ тамъ по дну:

Ни зерна въ нихъ, ни былки,-- обидно,--

Не насыпалъ какъ прежде хозяинъ ему,

Пожалѣлъ для товарища, видно.

Въ это время хозяинъ швырялъ съ пелены,

Раскрывая порывисто хату,

И ужъ черной соломы клоки свалены

Для обѣда усталому брату;

Онъ потомъ топоромъ ихъ съ плеча изрубилъ,

Р.азложилъ аккуратно въ корыто,

Изъ чугунки горячей водою облилъ,

Бабѣ крикнулъ: "Поди-ко сюда-то.

Что-жъ, муки добыла али нѣтъ?

И потупился, глядя съ тревогой.

"Добыла,-- еле слышный раздался отвѣтъ

Изъ дверей развалюшки убогой,--

Только пудъ кумъ Матвѣй далъ взаймы,

Да и то попрекалъ и бранился.

Ай чѣмъ Бога съ тобою прогнѣвали мы?

Глянь-ко, высохъ ты весь, изморился?

Вѣдь пошлетъ же Господь бѣдняку,--

Уморимъ мы ребятъ..." -- "Ну довольно!--

Крикнулъ мужъ.-- Подавай что-ль муку.

Ты ужъ, мать, разболталась, чай, больно..."

Ту муку, что сейчасъ онъ раздѣлитъ съ конемъ,

Самъ уляжется спать полусытый,

И останется тайной, что было съ нимъ днемъ,--

Онъ заснетъ съ своимъ горемъ забытый.

Принесла та мѣшокъ, затряслась вся въ слезахъ,

Не сдержала, знать, бабья натура...

Повернулся къ ней пахарь съ улыбкой въ глазахъ.

"Ѳекла! Что ты? А Богъ-то! Эхъ, дура!..."

И опять утромъ солнце за лѣсомъ взойдетъ,

Бѣдняковъ и богатыхъ освѣтитъ,

Все добро, всю неправду Господь разберетъ

И въ дневникъ свой великій отмѣтитъ.

Ужъ давно пахарь въ полѣ опять за сохой,

Съ нимъ грачи вереницею ходятъ,

Они дружно сжились и при долѣ плохой

Въ бороздѣ свое счастье находятъ.

Но опять все крива и мелка борозда,

Знать пропала и бодрость и сила;

И на плечи больныя "Андревна" соха

Стопудовымъ ярмомъ надавила.

Но, закону судебъ повинуясь вполнѣ,

Тянутъ жалкія Божьи созданья,

И не имъ разсуждать ужъ, по чьей тутъ винѣ

Непосильныя терпятъ страданья.

Что другимъ, если бѣдный кормилецъ мужикъ,

Исполняя свой подвигъ великій,

Наѣдаться до-сыта давно ужъ отвыкъ

И живетъ испитой, блѣдноликій.

Что за трудъ въ продолженіе долгаго дня!

Онъ заплачетъ отъ думы сокрытой,

Разживется-ль муки у сосѣда жена,

Чтобъ семьѣ и скотинѣ быть сытой.

Но онъ крѣпокъ,-- средь мудрыхъ законовъ Творца

Въ милость Божью онъ вѣритъ глубоко,

И съ молитвой свой крестъ донесетъ до конца,

И другихъ опередитъ далеко.

Эй, дошелъ!-- раздается порой

Въ тишинѣ безконечнаго поля,

И идетъ онъ, качаясь, своей полосой,

Разсѣвая мужицкое горе.

Заскородитъ его горемычной судьбой,

Да слезами польетъ отъ засухи,

И съ улыбкой промолвитъ, довольный собой:

"Ну, теперь не умремъ съ голодухи.

Лишь бы Богъ зародилъ, а ужъ тамъ уберемъ.

Эй, пошелъ бороздой! Безтолковый!

Не тужи, обрастемъ, чередомъ заживемъ,

Да съ наборомъ хомутъ справимъ новый,

Накормлю и овсомъ, подвяжу колколецъ,

Какъ къ сватамъ мы на праздникъ сберемся.

Эй, ты вылѣзь, кормилецъ-отецъ,

Будетъ время, потерпимъ, дождемся!..."

Потерпи, мужичокъ, забавляйся мечтой,

Веселись, разгоняй свою скуку,

Но теперь я съ любовью стою предъ тобой,

Дай пожать твою грубую руку.

Ты прими мой привѣтъ, благодарность возьми

За свой край для родимаго края;

Мой поклонъ предъ тобой вплоть до самой сади

Я кладу, на другихъ не взирая.

Другъ, спасибо за тѣхъ, для кого цѣлый годъ

Бровь и потъ проливаешь въ работѣ,

Это тобою, какъ трутень, въ довольствѣ живетъ,

И твоей же смѣется заботѣ.

И за тѣхъ, за презрѣнныхъ купцовъ-торгашей,--

Первый путь твоего разоренья,--

Что жирѣютъ отъ взятыхъ неправдой грошей,

Позабывши людей назначенье.

И за всѣхъ и за вся благодарность я шлю:

Будь здоровъ и великъ въ своей долѣ!

А въ минуты сознанья я Бога молю,

Чтобъ прошло твое горькое горе!

В. Ляпуновъ.

Тула.


"Русская Мысль", No 1, 1898