Линниченко Иван Андреевич
Малорусский Вопрос и автономия Малороссии

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 8.00*5  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Открытое письмо профессору М. С. Грушевскому

Малорусский Вопрос и автономия Малороссии. Открытое письмо профессору М. С. Грушевскому.

   
   Работа профессора Ивана Андреевича Линниченко была напечатана в 1917 году, в год революции, и является открытым письмом М.Грушевскому с критикой его исторических взглядов и общественной деятельности.
   Иван Андреевич Линниченко (1857--1926) окончил 1-ю Киевскую гимназию и Киевский университет Св.Владимира. Был профессором в Новороссийском университете в Одессе. Им были написаны магистерская диссертация Взаимные отношения Руси и Польши до половины XIV столетия. Исследование. Часть I. Русь и Польша до конца XII века (1884) и докторская Черты из истории сословий в Юго-Западной (Галицкой) Руси XIV -- XV вв. Исследование (1894). За свои исторические труды он был избран членом-корреспондентом Петербургской Академии наук в 1913 году.
   

Предисловие

   Значительная часть моей статьи была написана давно, по выходе в печать статьи профессора М.С.Грушевского о новой схеме изложеня истории восточного славянства (Звичайна схема Руськоi iсторiи i справа рацонального укладу iсторiи схiдного слов'янства, напечатано в сборнике Статьи по слаяноведению.Пг.,1904).
   Тогда я не счел себя вправе напечатать моей статьи, так как по условиям тогдашнего времени профессор Грушевский не имел бы возможности ответить мне с полной свободой и откровенностью.
   Думаю, что о малорусском вопросе можно писать теперь совершенно открыто.
   Моя статья не только разбор положений профессора Грушевского, но и оценка современных требований украинских партий.
   Я пишу sine studio (без пристрастия. -- Ред.), надеясь на такой же ответ не согласных со мной.
   

I

   Двадцать лет тому назад я в моей вступительной лекции в Московском университете коснулся вопроса об объеме понятия русской истории.
   Я высказал следующие соображения:
   В известных случаях мы с гордостью повторяем, что Русь везде -- от хладных финских скал до пламенной Колхиды, от Белого моря и до отдаленных уголков Карпатских гор. Но лишь только дело зайдет об определении основных черт русского характера, национально русских учреждений -- тотчас начинаем бросать за борт одних русских за другими, вычеркиваем один период за другим из нашей истории и в конце концов бесконечно суживаем Русь и территориально, и исторически и принимаемся смотреть на вопрос с исключительной, точно известной местности и известного времени, черты временные возводим к общим началам русского духа, учреждения, вызванные исторической необходимостью, считаем характерными национальными отличиями и настойчиво требуем возврата к прошлому...
   Только параллельным изучением северной и западной русской истории мы можем всесторонне исследовать сущность нашего национального начала, можем узнать, как оно реагировало на самые разнообразные влияния. История Западной и Юго-Западной Руси -- не чуждая нам история и не история местная, а история общерусская, и ей довлеют те же права, что и истории севернорусской. Не станем же отделять одной от другой и не будем вносить в историческое изучение нашего прошлого той розни, от которой издревле страдает великий славянский народ.
   Недавно того же вопроса коснулся львовский профессор М.С.Грушевский, но с совершенно другой точки зрения. В своих статьях Грушевский полемизирует постоянно со мною не по поводу мыслей, высказанных мною печатно, а по поводу моего личного разговора с ним относительно недавно поднятого вопроса об украинских кафедрах в некоторых университетах. Негласно (не указывая меня) полемизируя со мной, г-н Грушевский, с одной стороны, оставляет без возражения наиболее существенные пункты моих положений, других касается лишь вскользь, к тому же постоянно впадает в очень существенные противоречия и, начав очень громко, идет затем на различные уступки и компромиссы, сводящие не нет его собственные основные положения, а с другой -- доходит в своих требованиях до предложения, заключающего в себе настоящее contraditio in adjecto <Внутреннее противоречие, противоречие в определении (лат.)>: основание чего-то вроде университета специально украинских дисциплин.
   Все это обязывает меня подвергнуть его взгляды основательной критике. Оба мы как будто исходим из одной точки отправления: мы сетуем на то, что в общих курсах русской истории южнорусской истории отведено места меньше, чем следует. Но в дальнейших выводах из констатирования этого факта мы расходимся радикально. Для меня, как это видно из моей печатной статьи, южнорусская история -- часть общерусской истории, истории всего русского народа, и я требую ее изучения, равномерного с изучением истории остальных частей одного и того же народа, частей политически то соединенных, то разъединенных, но общих по духу; для г-на Грушевского история великорусская одна, южнорусская -- другая; а что касается западнорусской, то о ней он, по некоторым причинам, говорит очень глухо, не зная, как к ней отнестись: выделить ли ее в особый отдел, или пристегнуть к одному из самостоятельных отделов -- великорусскому или южнорусскому.
   Г-н Грушевский таким образом определяет обычную схему русской истории. Начинается она с описания доисторической Восточной Европы, неславянской колонизации, расселения славян, сформирования Киевского государства (державы?); история доходит до второй половины ХII века, переходит затем к великому княжеству Владимирскому, от него в ХIII веке к княжеству Московскому, следит за историей Московского государства, затем империи; а из истории малорусских и белорусских земель, оставшихся за границами Московского государства, иногда берут некоторые более важные события (княжение Даниила, образование Литовского государства, унию с Польшей, церковную унию, войны Хмельницкого), иногда вовсе не берут; во всяком случае, с присоединением к русскому государству эти земли перестают быть предметом истории.
   Основание такой схемы, по мнению Грушевского, очень старо -- в генеалогичной схеме старых московских книжников; эта схема с появлением научной историографии положена в основу истории государства Российского. Затем, когда центр тяжести был перенесен на историю народа и его культурной жизни, эту схему оставили в главных пунктах, только эпизоды (?) чем дальше, тем больше стали отпадать. Эту же схему приняла история русского права в своей простейшей форме -- в истории трех периодов: киевского, московского, императорского. По мнению Грушевского, нерационально связывать историю Киевского государства с историей Владимиро-Московского княжества ХIII -- XV веков как стадий будто бы одного и того же политического и культурного процесса. Киевская держава была творением одной народности (?), малорусской, Владимиро-Московская -- другой, великорусской.
   Киевский период перешел в галицко-владимирский, а потом в литовско-польский. Он сравнивает отношение Владимиро-Московского государства с отношением Римского государства к провинциям. Киевское правительство пересадило в великорусские земли формы политико-общественного устройства, право, культуру, выработанные исторической жизнью Киева, но на этом основании нельзя включать историю Киевского государства в историю великорусской народности. Этнографическая историческая близость народов малорусского и великорусского не должны служить причиной их смешения (перемiшуванья). Они жили своей жизнью, по-за своими стiчностями, стричами. Вследствие включения киевского периода в историю великорусского народа история и великорусского и малорусского остается без начала: не выяснена история образования великорусской народности, и остается представление, что история малорусского народа начинается с XIV -- XV веков, а перед тем это общерусская история. А история малорусского народа появляется в XIV -- XV веках как нечто новое, как будто ее до этого не было или она не имела исторической жизни, и состоит она из каких-то отрывков, не имеющих между собою связи.
   Еще худшую участь испытывает в этой схеме народность белорусская: она совершенно пропадает за историей государства Киевского и Владимиро-Московского, даже Литовского. Но г-н Грушевский тут же обмолвился замечанием, совершенно справедливым, но вместе с тем и крайне губительным его предыдущих и последующих критико-полемических замечаний (сознание важности этого замечания охладило бы в значительной степени пылкость его возражений и умерило бы его запросы к русской истории); г-н Грушевский замечает, что хотя белорусская народность и не выступала нигде в истории как элемент творческий, однако роль ее немаловажна: укажем хотя бы на ее значение в создании великорусской народности или в истории Великого княжества Литовского, так как ей принадлежит культурная роль в этом государстве. Г-н Грушевский доказывает, что включением в русскую историю истории Великого княжества Литовского хотели исправить неполноту, односторонность и традиционность ее схемы. Однако г-н Грушевский недоволен состоянием изучения литовской истории (что, впрочем, прямого отношения к его теме не имеет); Литовско-Русское государство не было однородным телом; следя за преемственностью старорусского права, игнорируют влияние литовского элемента в праве (заметим, что г-н Грушевский для иллюстрации значения литовского элемента берет такой частный случай, как институт коймпнцев -- незначительного по количеству разряда населения; термин этот и его значение, к слову сказать, был более удовлетворительно объяснен мною). Характерно опять и указание г-на Грушевского, что малорусские земли, за исключением Побужья и Пинщины, были довольно механически связаны с Литовским княжеством, стояли особняком (?) и после Люблинской унии перешли в состав Польши; наоборот, белорусские земли были тесно связаны с Литовским княжеством, имея на него большое влияние в смысле общественно-политическом и культурном, и остались при нем до конца. (Этого положения, кстати сказать, мы совершенно не понимаем, так как по Люблинской унии не только Малороссия, но и Белоруссия и Литва вошли в состав Польши; таким образом, история великого княжества Литовского гораздо теснее связана с народностью белорусской, чем с малорусской?)
   Следующее за тем место в статье г-на Грушевского настолько характерно по целому ряду внутренних противоречий, что я приведу его целиком:
   Таким образом, включение истории Великого княжества Литовского в русскую историю не заменит прагматического представления истории народностей украинско-русской и белорусской.
   Для исторического представления общественного и культурного процесса украинской русской народности достаточно обозначения тех нескольких моментов в истории Литовско-Русского государства, которые имели для нее непосредственное значение. Больше из нее вошло бы в историю белорусской народности, но в целом включать историю Великого княжества Литовского в русскую историю нет причин, если русская история не есть история всего того, что некогда совершалось на ее территории, и история всех народов и племен, которые ее заселяют (такой программы теперь, кажется, не ставит никто, хотя ее можно бы поставить), -- а история русских народностей, или восточнославянских (употребляю иногда этот термин, чтобы избежать неясностей и спутанностей, которые вытекают из неодинакового употребления слова русский).
   Забегая несколько вперед, остановимся на разборе этой тирады. Г-н Грушевский, очевидно, не видит, в какие противоречия впадает. Он требует отдельного изучения не государства, а народности, которая самостоятельного государственного значения никогда не имела. С XIV века часть Южной Руси отходит к Литве, часть к Польше. Со второй половины XVI века обе части уже входят в состав государства Польского, в середине XVII века опять часть южнорусских земель отходит к Московскому государству, часть остается при Польском государстве. С конца XVIII века большая часть Южной Руси отходит к России, часть к Австрии. Таким образом, самостоятельного, самоопределяющего характера южные земли никогда не имели (о древнем периоде скажем дальше). Это постоянно часть какого-нибудь другого государства, ее политическая история определяется тем центром, к которому она примыкает; ее внутренний строй сильно изменяется, и не раз, смотря по тому, какой центр над ней господствует: то здесь вводятся порядки литовские, то польские, то русские. То же самое с народностью белорусской: она входит сначала в состав Великого княжества Литовского, затем Польши и, наконец, России. Г-н Грушевский совершенно даже упраздняет историю Литовского Великого княжества. Если история Белоруссии предмет отдельный, история Малороссии такой же отдельный предмет, то где же тогда Литовское княжество, включавшее в себя обе эти части? Исходя из точки зрения народности, мы никакой истории, то есть процесса движения, развития, не получим, Мы будем излагать историю литовских племен за время их самостоятельного развития, дойдем до факта образования обширного Литовско-Русского государства и здесь остановимся, так как затем изложение пойдет по истории народностей. То же и с историей Московского государства. История отдельных ее частей будет предмет особый. Где же здесь история? И с другой стороны -- как возможно отделить историю отдельных народностей от истории тех центров, к которым они примкнули и откуда получали директивы для своей политической и внутренней жизни? Где мы найдем центр, около которого будет вращаться изложение? Отдельные части малорусского народа имели всегда особую политическую судьбу, они никогда не были связаны между собою; не связаны и теперь, так как часть малорусского народа живет в России, другая -- в Австрии. Таким образом, история отдельных частей малорусского народа -- только провинциальная история, раз история провинциальная Литовского княжества, затем Польского, Русского, Австрийского. Для г-на Грушевского, как для наших старых славянофилов, государство само по себе, народ сам по себе -- старая наивная точка зрения, по которой правительство смешивалось с государством.
   По мнению г-на Грушевского, история государственных организаций играет еще слишком большую роль в представлении русской истории, или истории восточного славянства. Он говорит, что в теории давно признается: центр тяжести должен быть перенесен с истории государства на историю народа, общества. Но из этих слов видно, что профессор Грушевский под государством, очевидно, понимает только политическую организацию -- а разве мыслимо государство без народа? Если государство есть общественный союз, преследующий цель общего блага, то история государства есть история всего развития этого союза, и нет ничего в истории народов, составляющих такой союз,, что должно было ббы отпасть из изложения, -- возможно разве отделить внутреннюю историю народа как нечто отдельное? История государства есть история внешняя и внутренняя общественного союза, так как они взаимно определяются. Мы имеем перед собой теперь реальный факт -- обширный общественный союз, именуемый русским государством, нечто целое, отдельное, особое, и мы должны изучать историю этого факта, явления; задача историка рассказать, как произошло это явление, каким путем сложился этот организм, ибо это организм общественный, подобный целому ряду таких же организмов, нам известных (государства французское, английское, итальянское). Элементы государства -- территория, население и власть. Задача историка -- изучать взаимодействие этих элементов. Качеством и количеством территории, качеством и количеством населения определяется и судьба государства. Историк обязан, конечно, оценить значение всех важных агентов создания общественного союза и указать, какие играли большую, какие меньшую творческую роль в этом создании. Не вина историка, если, изучая, например, субстрат государства -- население, он находит, что одни части его сыграли большую роль в этом творчестве, чем другие. Г-н Грушевскй полагает, что государство имело из всех восточных славянских народов наибольшее значение у народности великорусской (причем делает странное примечание: За границами национального владения Московского государства видим такие сильные явления, как вечевую жизнь новгородско-псковскую; г-н Грушевский забывает, что Новгород тоже был государством в свое время). Украино-русская народность, говорит г-н Грушевский, ряд столетий живет без национального государства, под влиянием разных государственных организаций -- эти влияния на ее национальную жизнь должны быть обозначены, но политический фактор сходит в ее истории в эти безгосударственные столетия на побочную роль при фактах экономических, культурных и национальных. Для белорусского народа великорусское государство становится историческим фактом только с 1772 гола, для Украины -- столетием раньше, но только одной стороной. То исключительное значение, какое имела история великорусского государства в теперешней схеме русской истории, явилось результатом подмены истории русского народа (в значении русских восточных славянских народностей) понятием истории великорусского народа.
   Несколько лет тому назад маститый южнорусский ученый, один из лучших знатоков истории Малороссии профессор В.В.Антонович, изучая историю казачества, впервые с грустью высказал ту мысль, что малороссы не могли в XVII веке создать государства, потому что они народ не государственный, не способный на создание государства. (Подчеркнуто мною -- Л.К.) Антонович, конечно, подразумевал под государством организацию политическую. Г-н Грушевский соглашается, что политическая государственная жизнь -- агент важный, но помимо нее существуют и другие агенты -- экономический, культурный, которые имели иногда меньше, иногда больше значения, чем агент политический, но которые не должны оставаться в тени за этим агентом. Но огромное значение государственного элемента недостаточно ясно для г-на Грушевского. Для самостоятельного культурного развития государственные элементы имеют довлеющее значение. Нам указывают на примеры других славянских народов, которые возродились, хотя и не составляют единого политического тела. Но в данном случае упускают два важнейших обстоятельства: возродились народы, имевшие некогда политическую особость (чехи), и народы, живущие под властью чужого иноплеменного народа. Иное дело, когда народы так близки, как польский и русский, а тем более, когда они только ветвь одного общего племени, как малороссы и великороссы. Сознание общности происхождения, одна и та же религия, отсутствие естественных границ, незаметность переходов бытового уклада не могут питать чувства стремления к отдельности так, как они питаются под властью иноплеменников. В XVII столетии Малороссия, увидав возможность существовать отдельной политической единицей, отвергает мысль о подданстве турецкому султану, как басурману, хотя это подданство могло произойти на условиях одних формальных вассальных отношений, и поддается московскому царю -- как русскому, земляку и православному.
   Отсутствие самостоятельной политической организации -- огромной силы тормоз для самостоятельного культурного развития; рано или поздно должны наступить централизация и культурная нивелировка -- менее устойчивые части в культурном отношении (если они и имели самостоятельную культуру) подпадут под влияние частей более устойчивых, более энергичных, более творческих.
   Так было всегда в Малороссии, где помимо указанных причин играла очень большую роль впечатлительность и восприимчивость национального характера. Собственной оригинальной, самостоятельной культуры Малороссия никогда не имела, она подчинялась влиянию то культуры польской, то культуры великорусской. Можно, конечно, сожалеть о таком отсутствии культурной самостоятельности, можно желать ее создания, но нельзя не признать этого отсутствия как факта прошлого и настоящего. Для меня, как малоросса, этот факт, может быть, не менее тяжел, чем для г-на Грушевского, но я не закрываю на него глаза, я пытаюсь его объяснить, и я нахожу известное утешение, возмездие именно в том, что так претит г-ну Грушевскому, -- в государстве. Когда складывается государство -- общественный союз, отдельные его части волей-неволей, сознательно или путем принуждения принимают участие в его созидательной работе. Для некоторых образование государства есть процесс разрушительный: одни части лишаются самостоятельности и подчиняются другим. Но государственный процесс не только разрушительный, но и созидательный. С развитием народного самосознания все отдельные части государства начинают работать совместно для одной общей цели; и вот характерная черта нашего времени: в тот момент, когда появляется надежда на возможность такой совместной работы на началах свободных, на прекращении страдного характера работы одних для других -- нас призывают к старым счетам, старым процессам, старой семейной вражде и раздорам. Может быть, психологически это и понятно, но, право, сильно отзывается чеховским Предложением.
   Г-н Грушевский, кажется, полагает, что то особенное внимание, которое историки уделяют истории великорусского государства, есть злой умысел, бюрократическая интрига -- подмена понятия русский народ понятием великорусский. Но г-н Грушевский в своем увлечении узко национальными симпатиями не хочет понять того, что историк познает настоящее изучением прошлого и если найдет в нем агент большой творческой силы, то, естественно, на нем сосредоточит свое внимание; а и он спорить не будет, что творческим агентом в создании современного русского государства как целой единицы была преимущественно народность великорусская. А раз оттуда шла инициатива создания государства (в широком смысле слова), то центром исторического изложения (а какой-нибудь центр должен же быть в историческом изложении!) в русской истории будет процесс создания государства (в широком смысле слова); не наша вина, что инициатива этого создания шла из Великороссии, а не из Малороссии или Белоруссии. Нам, может быть, обидно за наших предков, но прошлого не переделаешь, и такое внимание к великорусской истории с научной точки зрения вполне законно.
   Но если одна ветвь русского народа развила инициативу создания общерусского государства, то нельзя отрицать и того, что остальные части в большей или меньшей степени, вольно или невольно, сознательно или бессознательно участвовали в этом процессе -- не давая инициативы, они вольно или невольно давали на это средства, руки и капитал.(Подчеркнуто мною -- Л.К.). Г-н Грушевский сетует на то, что Малороссия дает значительно больший вклад в русский бюджет, чем это должно быть по относительному числу ее населения. Неопытный человек мог бы подумать, что с Малороссии идет особая контрибуция в пользу государства. Но дело объясняется проще: Малороссия страна более богатая, а, надеюсь, г-н Грушевский не будет восставать против теории подоходного налога (наибольшее количество, например, сахара, дает Малороссия), каждый должен давать то, что может, -- одни труд, другие капитал.
   То, что именуется русской историей, по Грушевскому, есть комбинация, или конкуренция, нескольких понятий истории русского государства ( формирование и развитие государственной организации и территории истории России -- то есть того, что что было на ее территории, истории русских народностей и, наконец, истории великорусского народа, его государственной и культурной жизни). Каждое из этих понятий может быть предметом научного исследования, но при комбинации их ни об одном не дается полного представления (?). В теперешнюю схему русской истории, по Грушевскому, наиболее входят понятия истории русского государства и великорусского народа. Эта история, по мнению г-на Грушевского, должна быть заменена историей великорусского народа, а тогда и история белорусского и малорусского народов выйдут на очередь и займут соответственное место рядом с историей великороссов. Но для этого нужно проститься с фикцией, что русская история, подмененная везде великорусской, -- настоящая история общерусская.
   Для г-на Грушевского общая схема стоит на почве политики и является пережитком старомосковской историографической схемы, кое-где приложенной к новейшим историческим требованиям, но в основе своей нерациональной. Великорусская история с малорусским началом, к ней пришитым, -- это только покалеченная, неестественная комбинация, а не какая-то общерусская история. Общерусской истории не может быть как нет и общерусской народности. Может существовать только история всех русских народностей, если кому охота их так называть (?), или история восточных славян. Она и должна стать на место теперешней русской истории.
   Меня удивляет не новая схема г-на Грушевского -- эта новость очень старая; меня удивляет то, что г-н Грушевский считает ее научной, то есть объективной, а обычную упрекает в политиканстве, чего не признает за своей. Не нужно, однако, много распространяться о том, что политиканством именно и отличается схема г-на Грушевского -- свои pia desideria <Благие намерения>, свои надежды на будущее малорусского народа он переносит в прошлое. И все положения г-на Грушевского очень нетрудно разрушить его же собственным оружием.
   Согласимся на время с ним, скажем: общерусской истории нет, а есть только история отдельных народностей, живущих на территории теперешнего русского государства. Выделим историю великорусского народа в отдельный предмет. О чем будет она говорить? Около какого центра будет вращаться ее изложение? Никто, конечно, спорить не будет против того, что важнейший факт великорусской истории -- создание русского государства. Территория, занятая огромным количеством разных народов всевозможного происхождения, более или менее культурных и совсем некультурных, в разное время разными путями, отчасти даже с разными последствиями для каждой части, стягивается к одному центру. Это факт не только внешний, политический; вся внутренняя жизнь этих отдельных прежде частей, живших (некоторые) своей самоопределяющейся жизнью, претерпевает теперь в разное время, в разной степени, но тем не менее очень глубокие изменения. И присоединенные части, конечно, известным образом влияют на центр, но влияние центра на отдельные части безмерно сильнее обратного влияния. Части вовлекаются в политическую и общественную жизнь, директивы которой идут из центра и поэтому, естественно, с момента присоединения история части перестает иметь самостоятельный характер -- это уже часть истории центра. Ведь сущность истории, исторического процесса -- движение, развитие, и центром изложения поэтому будет тот центр, из которого идет самостоятельное, определяющее направление этого развития. Кажется, что это положение бесспорное, и именно так и изучается история всех народов и государств: есть история Франции, Англии или Италии как одного целого, а общерусской истории, истории России, по мнению г-на Грушевского, не может быть.
   Г-н Грушевский обвиняет нашу науку за то, что она изучает историю, изучает то, что интересно и важно с исторической точки зрения, за то, что она историю, изучает то, что интересно и важно с исторической точки зрения, за то, что историк наш хочет быть историком, а не этнографом, изучает моменты исторического процесса, движения -- культурного развития, а не одну этнографию.
   С легкой руки этнографов мы склонны преувеличивать значение местных особенностей, с грустью упрекать кого-то за сглаживание местных отличительных черт; многим кажется, что новое вино можно наливать в старые мехи. Вспомним, с какой яростью обрушивались сначала раскольники, а потом славянофилы на Петра Великого, обрезавшего доходившие до чресл длинные бороды и влачившиеся по земле старорусские ферязи. Но в таком суровом преследовании по-видимому невинных, никому не мешавших внешних особенностей была глубокая государственная идея -- отучить население держаться старины только потому, что она старина, традиция, привычка -- безразлично к ее внутреннему смыслу, значению, удобству.
   Для одних этнографические особенности имеют значение разнообразных способов приспособления к местным условиям, но не всегда такое приспособление есть наилучшее решение вопроса; оно существует часто только fuate de mieux <Наименьшее зло(фр.)>, и поэтому не всегда мы должны сожалеть о том, что некоторые особенности местные уступают место нововведениям: ведь задача культуры -- наилучшее, наиболее рациональное и экономичное разрешение жизненных вопросов. Эту экономию преследуют все: костюм, язык, быт. Твердые звуки языка латинцев, так гармонирующие с суровым характером покорителей мира и с лапидарным характером памятников письма, сменяются мягкими, не требующими усилия, открытыми звуками чарующей итальянской речи, и сонеты Петрарки не высекаются на камне, как законы XII таблиц, а рисуются на мягкой полотняной бумаге.
   Закованный в железо с ног до головы средневековый рыцарь сидит в XVIII веке в будуаре напудренной маркизы, в шелковом камзоле и штиблетах, потемневший под арабским небом крестоносец боится резкого движения, чтобы не разбить фарфоровой статуэтки Дафны или Хлои или сдвинуть артистически завязанное жабо. Король, закутанный в горностаевую мантию с бесконечным шлейфом, который несут за ним херувимы-пажи, в драгоценной короне, чуде ювелирного искусства, выходит теперь во фраке с шапокляком в руке. В каждое данное время все -- речь, костюм, постройки, увеселения, понятия, вся совокупность быта -- имеет свой стиль, свою яркую, оригинальную физиономию. На придворном балу можно загримироваться и русским старым боярином в длиннополой ферязи и горлатой шапке, белоснежным рындой, стряпчим с ключем и стряпней, но окольничий Сепягин все же остается, несмотря на подпись и костюм, тайным советником и егермейстером двора его величества, придворным XX века. С эстетической и археологической точек зрения можно сожалеть об утрате живописных костюмов прошлого, находить очаровательными дамские прически XVIII века, в несколько футов вышиной, любоваться мушками-поэмами на накрашенных щечках тогдашних красавиц, но человечество с каждым днем все беднее, мясо по рублю за фунт, хлеб по два рубля за пуд, а излишек волос скоро пойдет на продажу на матрацы, для покопки щавеля на суп.
   Любовь к родине на первой стадии -- чувство инстинктивное, бессознательное, семейное, охранительное, результат привычки, естественного подражания. Своих, свое любят не за то, за что, следует любить, и даже вопреки уму, как иногда мать из всех своих детей любит наиболее обиженного природой, а подчас даже наиболее порочного; это та любовь, которую в таких чудных строках воспел Лермонтов:
   
   Люблю отчизну я, но странною лю