Лесков Николай Семенович
Разбойник

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 5.57*13  Ваша оценка:


Н. С. Лесков

Разбойник

  
   Собрание сочинений в 11 томах. Т. 1. -- Государственное издательство художественной литературы, М.: 1956
   OCR Бычков М.Н.
  
   Ехали мы к Макарью на ярмарку. Тарантас был огромный, тамбовский. Сидело нас пятеро: я, купец из Нижнего Ломова, приказчик одного астраханского торгового дома, два молодца, состоящие при этом же приказчике, да торговый крестьянин из села Головинщины. Я, купец и приказчик сидели сзади, под будкою, молодцы насупротив нас, а крестьянин на облучке с ямщиком. Хотели мы ехать на почтовых, да побоялись задержек по П-ской губернии, где на ту пору почтовые станции держал генерал Цыганов (вымышленная фамилия). Он служил предводителем и все больше охотился за лисицами да за разным красным зверем, до дел не доходил, а люди его, надеясь на барскую защиту, творили что хотели. В ярмарочную пору им была лафа; проезжих много, и все больше купечество, народ капитальный и незадорный; твори с ним что хочешь, он за рубль дорогою не стоит, потому всегда наверстать его надеется. Да и задору-то на цыгановских станциях не боялись. "Нам, бывало, говорят, что книжка? Плевать мы хотим в эту книжку-то. Пиши, что душа пожелает. Три рубля -- да вот тебе " новую книжку к столу прилепят". Зная все это, мы порешили ехать на сдаточных. Езда была тоже пускай не сахарная, однако все лучше; по крайней мере неприятностей ожидалось меньше. Погода стояла ясная и сухая, дорога -- что твое шоссе, только колеса постукивают. По обыкновению, все мы скоро между собой перезнакомились и сблизились, как способны сближаться в дороге только русские люди. Разговоры у нас ни на минуту не прекращались, так что купец, который постоянно укладывался спать и закрывал лицо синим бумажным платком, крепко на нас сердился и что-то бурчал себе под нос. Впрочем, сердился он только на езде, а как до привала, так сейчас и сам вступал в разговор. Из всего нашего дорожного общества более всех болтал и даже надоедал своею болтовнею один из ехавших с астраханским приказчиком молодцов, Гвоздиковым звали. Превеселый был парень, и лицо такое хорошее, не то чтоб очень умное, а так, открытое, веселое, словом, хорошее лицо. Он поминутно болтал и все больше подтрунивал над своим товарищем. Глаза у него были такие чистые и смех такой задушевный, что даже становилось досадно, глядя на его беспечную веселость. Другой молодец, товарищ Гвоздикова, был человек лет сорока, с лицом, заросшим черными волосами до самых глаз. Над глазами волосы у него были подстрижены и придавали ему типический вид русского сектанта. Впрочем, он и сам говорил, что живет "по древлему благочестию". Он смеялся над выходками своего товарища как будто нехотя и сбивал все больше на ученый разговор насчет писания и нравственности. Гвоздиков звал его "желтоглазым тюленем". Сам приказчик, толстый, рослый человек, с широкою, окладистою бородою, остриженный также по-русски, был человек, что называется, не пущий, но добрый и снисходительный. Крестьянин же, сидевший на козлах, молчал почти целую дорогу и только изредка предлагал безотносительные вопросы, на которые веселый молодец спешил отвечать какою-нибудь забористою шуткой. В Арзамасе мы пробыли почти целый день и выехали только под вечер; сделав верст пятнадцать, осмеркли, а в деревне, где нужно было переменить лошадей, стало совсем темно. Заказали первым делом вышедшей к нам на крыльцо бабе самовар, а потом потащили кто саквояж, кто сверток, кто связку с баранками, а "желтоглазого" оставили в тарантасе, на дозорном пункте. Вошли в избу -- духота страшная. Перенесли стол в сени, присели к нему на скамейках и разложили провизию. Через час та же баба подала бурый самовар с зелеными пятнами и капающим краном.
   -- Вам запрягать, што ли? -- спросила баба, поставив деревянную чашечку под капавший кран.
   -- Запрягать, запрягать, краля моя червонная! -- отвечал Гвоздиков.
   -- Да где мужики-то? Аль одна дома? -- спросил купец.
   -- Одна! зачем одна? не одна, а с богом,
   -- Тебя, значит, бог бережет.
   -- А то кто ж? знамо бог.
   -- Да мужики-то кто ж у вас?
   -- Мужики-то?
   -- Да.
   -- Кто? свекор, хозяин мой да братенек у него, молодой мальчик.
   -- А баба-то ты одна?
   -- Одна. Свекруху весной схоронили, а парня еще в осень женить будем.
   -- Да где ж они, мужики-то?
   -- А! -- да парнишка в гон еще утресь поехал, тоже купцов повез, да вот не бывал, свекор с хозяином тут, у суседа, на следство к становому пошли.
   -- На какое следствие?
   -- Да вот тут намедни у какого-то проезжего в лесу чумадан срезали.
   -- Кто срезал?
   -- Кто ж его знает? неш мало всякого народа теперь по дороге болтается? теперь ярманка.
   -- А скоро они придут от чиновника-то? Баба плюнула на два пальца и сорвала имя нагоревшую светильню у свечки.
   -- Должно, скоро будет. Даве еще, где светло, пошли.
   Выпили по чашке, по другой, на дворе скрипнули ворота и послышался говор. Через минуту в сени вошел высокий мужик с лицом не столько суровым, сколько раздосадованным и сердитым. Он нам не поклонился и прошел прямо в избу.
   -- Мякитка еще не был? -- спросил он у бабы как-то нетерпеливо и раздражительно,
   -- Не был.
   -- А ты чего огня-то не зажжешь? Собирай вечерять. Он снова показался в дверях избы и, не говоря нам ни одного приветственного слова, прямо сказал;
   -- Тарантас-то на двор бы втянуть,
   -- Чего на двор? Мы хотим ехать.
   -- Самая теперь езда! -- проговорил он вполголоса и, обернувшись к бабе, закричал громко: -- Собирай ужинать-то! Аль оглохли?
   Из избы послышалось: "Полно горло-то драть, неш не видишь, собираю".
   Мужик пошел на двор, и там опять послышался говор. Через несколько минут у самой сенной двери старческий голос сказал: "Усыпал, аль не слышишь? ведь сказал, что усыпал, едят".
   Вошел старик, белый как лунь и немножко сгорбленный.
   -- Чай-сахар, купцы почтенные! -- сказал он.
   -- Просим покорно, дедушка! -- ответил ему приказчик, но он, очевидно, счел это приглашение за самую обыкновенную фразу и не обратил на него никакого внимания.
   -- Ехать хотите? -- спросил он, опершись руками о наш стол.
   -- Хотим ехать.
   -- Нужно, видно, очень?
   -- Да, нужно.
   -- На ярманку?
   -- Да.
   -- Ехать-то не ладно, -- сказал он, подумавши, смотря попеременно всем нам в глаза.
   -- Что так?
   -- Да ишь вон все шалят.
   -- Шалят?
   -- Да, баловают, пусто им будь. Теперь вот третий день казаков расставили. Бекет у лощинки поставили, а вчера тут вот сусед вез баринка в своем тож кипаже: весь задок-то истрошили.
   -- Кто ж это?
   -- А господи его ведает.
   -- И никто не видал?
   -- Барин, знамо, в задку сидел, и с барыней; да не чуяли, а лакей, знать, клевал на козлах. Кому видеть-то?
   -- А ямщик?
   -- Да и ямщик, може, не видал.
   -- А може и видел? -- спросил Гвоздиков.
   -- Кто ж его знает? може и видел. Что поделаешь-то с врагом-то с этаким?...
   -- Отчего?
   -- От праздника, -- тем же нервным голосом ответил внезапно вошедший с фонарем и с уздою в руках муж принявшей нас бабы.
   Никто не отвечал. Всем было очень неприятно.
   -- Едут как оглашенные, -- продолжал, ни к кому не обращаясь, мужик. -- Говоришь: обожди, повремени: где тебе! слушать не хотят, а там тягают нашего брата да волочат.
   -- Да чего ж тягают? -- спросил приказчик.
   -- Спроси их чего.
   -- Ну, не видал ли? не слыхал ли чего? спрашивают, -- проговорил ласково старик.
   -- Что ж! сказал, да и к стороне.
   -- Чего не к стороне.
   -- Все пытают тебя и так и этак, -- прибавил старик, -- все добиваются того, чего, може, и не видал.
   -- Ну и скажи.
   -- Что сказать-то? -- спросил опять молодой.
   -- Правду.
   -- Правду! правда-то нонче, брат, босиком ходит да брюхо под спиной носит.
   Баба вынесла большую чашку с квасом, в котором что-то плавало, поставила ее около нас на конце стола, положила три деревянные ложки и краюшку хлеба. Оба мужика и баба перекрестились на дверь, в которую глядел кусок темного неба, и начали ужин; старик присел около купца, а молодой и баба ели стоя. Гвоздиков опрокинул чашку и пошел на смену желтоглазому. Вошел желтоглазый, сел, налил чашку, откусил сахару и, перекрестившись двумя перстами, начал похлебывать.
   -- А ехать теперь не годится, -- сказал он, допив первую чашку и протягивая руку к чайнику.
   -- Чего так? -- спросили мы почти все. Хозяева продолжали ужинать и, невидимому, не обращали на наш разговор ни малейшего внимания.
   -- Говорят, очень уж шалят по ночам.
   -- Нас пятеро.
   -- Так вас и побоялись, пятерых-то, -- вставил крестьянин.
   -- А ты-то шестой будешь.
   -- А я что? Мне неш видно? Мое дело знай гляди дорогу.
   -- Ямщику где, батюшка, ваше степенство? -- говорил старик. -- Ямщик порой что и видит, так не видит.
   -- Отчего ж так?
   -- Да так.
   -- Да отчего же не крикнуть седокам-то?
   -- А как назад-то поеду, тогда кому крикну? -- спросил опять молодой.
   -- А тогда чего кричать?
   -- Да того ж самого.
   -- И-и, -- нельзя, купцы честные, -- сказал старик. -- Вас-то сдашь, надо вертаться, а он те тут где-нибудь со слягой и караулит, да, гляди, с товарищем. Животов отнимет, а то и веку решит!
   -- Ну, вздор!
   -- Чего вздорить-то. Неш не бывальщина? -- встрел опять молодой.
   -- Нельзя, родной, никак нельзя нам ничего с ними поделать, -- сказал старик.
   -- Храбрые вы уж такие, видно.
   -- Вот те и храбрые. Храбрись не храбрись, а храбрее мира не будешь, -- опять заметил молодой.
   -- Да миру-то что?
   -- Миру-то?
   -- Да.
   -- Ловко рассуждаешь! Што миру? Он теперича по злобе мой двор зажжет да всю деревню спалит. Миру што?
   -- Ну, так, гляди, и спалит!
   -- Да неш тебе говорят небывальщину, што ли!
   -- Ну, а казаки?
   -- А казаки што? Они свое дело знают: кур ловят да, за бабами гоняются; а може и сами тут же.
   -- С ворами-то? Молодой не ответил.
   -- Кто ж их ведает? -- сказал вместо него старик. -- Болтают, а мы -- господи их знает. Про то знает начальство, каких оно людей приставляет.
   -- Ночевать, видно, господа! -- обратился к нам приказчик.
   -- Что ж? ночевать так и ночевать, -- проговорили все чуть не в один голос.
   Ехать у всех отшибло охоту. Хозяева как будто не обратили на это никакого внимания, только молодой как будто успокоился и, хлебнув две-три ложки, сказал совсем не тем голосом, каким говорил до сих пор.
   -- Ему, вору-то, что тебя загубить али село спалить? Ему все одно, одна дорога; а ты поди, там пойдут тебя водить да тягать, чего не держал да чего не ловил? а тут мир, -- за всю беду ты и в ответе.
   -- А видите вы этих мошенников когда-нибудь?
   -- Хоть и видишь, так што ж?
   -- Нет, я так: можно ли их видеть?
   -- Чего не видеть? Ведмедь зверь, да и того видают, а то чтоб человека да не видать.
   -- А ты видал когда?
   Мужик помолчал и положил ложку. Баба взяла чашку и пошла за кашей.
   -- Годов с шесть, али больше, пожалуй, -- сказал он, -- раз такого страху набрался, что и боже мой. Мы стали слушать.
   -- Верстах в десяти тут от нас, сбочь большака-то, есть село, -- мимо, почитай, завтра поедем, большое село, -- и продавал в этом селе один мужик лошадь. Нашинские мужики баили -- добрый мерин, гонкий и здоровый. У нас на ту пору лошадь, знаешь, охромела, а время тож вот как теперь -- ярмачно, езды много. Вот я встал этак еще где тебе до зорьки, взял денег рублев сорок, али побольше, да и пошел в то село. Иду по леску-то, да и думаю: дай срежу дубину; не ровен, думаю, час. Гляжу по кустам-то и вижу, важная растет хворостина, с комельком, знаешь, -- ну я ее и срезал. Срезал, иду да веточки ножом и опускаю, ловкая вышла дубинка. Вот, думаю себе, если кого перекрестить, -- почухается, а сам все иду. Прошел этак еще версты с три, гляжу, впереди под самой под опушкой, к дороге-то впереди меня шагов этак за тридцать, сидит человек, ноги свесил в канаву, шапки на голове нет, волоса длинные, как быть, к примеру, у дьячка молодого, в портишках, а плечи голые. На коленях у него лежат какие-то лохмотенки суконные, и он в них пальцами-то перебирает, ищется, стало. Глянул я назад и по сторонам -- народушку ни единой души нигде не видать, Спужался я. Думаю, назад вернуться-погонится, вперед тоже боязно. А! думаю, что господи даст: бог не выдаст, свинья не съест. Сотворил молитву и пошел вперед. Подхожу это к нему, а он стряхнул свои лохмотенки-то, дыра на дыре, вижу, а знать, что одежа солдатская. Иду, сердце захолонуло, а все иду ближе. Поровнялся с ним; а он стоит. В руках, вижу, ничего нет.
   Баба принесла чашу с кашей и поставила на стол. Мужик опять перекрестился и, съев несколько ложек, стал досказывать:
   -- Стоит, а я совсем уже к нему подошел. Гляжу: жалкий такой, сапожонки подвязаны обрывком, а штанишки черные, нанковые с кантиком, совсем как не свалятся, рубашонки совсем нет, только те лохмотья на плечах накинуты. Сукно, знаешь, солдатское, а воротник оторван.
   -- Ну.
   -- Ну и ну. Плохонький, думаю, ты человек. Жаль мне его стало крепко. В бегах, должно, скрывается, а у меня тоже братенек середний в службе. Жаль таково-то. Подхожу я к нему, а он озирается да таково-то тихо говорит: "Дай, говорит, за ради господа бога ты мне кусочек хлебушка. Четвертый день, говорит, маковой росинки во рту не было". -- "Эх, говорю, милый! кабы знатье, а то нет с собой хлебушка-то". -- "Ну дай, говорит, грошик". Думаю себе -- грошика не жаль, и не грошик дал бы, а страшно. Деньги эти у меня все в сапоге да в тряпице связаны, станешь разбирать, он человек в нужде, кто его знает! Враг, думаю, силен, и не в такой беде -- да и то смущает человека. "Нету, говорю, милый, и грошика, не прогневайся". -- "Врешь, говорит, дай: пожалей душу христианскую". Раздумье, знаешь, меня взяло, и хочу деньги достать, и оторопь берет; а его на ту пору словно враг дернул за язык, -- "давай, говорит, а то своих кликну"; а сам нагнулся, да руку за голенищишко и сует. Спину-то, как доску, так всю, знаешь, мне и выставил. Страх меня обуял смертный, некогда, вижу, думать-то, поднял дубину-то да как свистну его вдоль по хрипу, со всего, знаешь, с размаху. Так он и повалился, и руки в стороны растопоршил. Лежит ничком, словно лягушка какая. Хоть бы он вскрикнул али повернулся -- ничего. Только екнул да разочек вздохнул, а я ударился что есть поры мочи. Насилу добег до села. Страсти такой набрался, что и не приведи ты мать царица небесная злому татарину, Мы посмотрели на атлетическое сложение хозяина и переглянулись.
   -- Что ж, назад-то как шел: не было его?
   -- Не было. Должно, уполоз в лес.
   -- А не прикончил ты его часом?
   -- Когда? Опосля?
   -- Нет. Как ударил-то?
   -- Господи знает. На моей душе грех, коли что сталось. Только я не хотел; я и старикам сказал и попу каялся. Старики велели в те поры молчать, а поп разрешил причастие. "Ты, говорит, этому не причинен" -- питинью, одначе, наложил. Ну, только тела тут нигде не находили, -- прибавил он, помолчав. -- Я года с два все опасовался, думал, на вину опять как бы не оказался где; нет. Так и сгинул. Теперя уж, сла-те господи, ничего.
   -- Где ж бы ему деться? -- проговорил наш торговый крестьянин.
   -- А кто его знает, може товарищи справди были, убрали, должно, -- ответил старик.
   Ужин кончился, мы чай тоже отпили.
   -- Пойдем, вдвинем тарантас, -- сказал сын отцу, и вышли.
   -- Где будете спать? -- спросила баба, -- в избе аль на дворе?
   -- Где там на дворе-то у вас?
   -- Да все вон больше на сене ложатся проезжие.
   -- А! ну и ладно.
   Мы вышли на двор. На небе показались звезды, ночь была теплая. По двору ходила корова, в углу отфыркивались лошади. Мужики двинули тарантас и заперли ворота.
   -- На сено, купцы? -- спросил молодой хозяин.
   -- На сено.
   -- Идите вот сюда. -- Он отворил маленькую дверку в плетневой сарайчик, полный доверху ароматическим сеном.
   -- Вот вам и упокой, полезайте. Из кипажи, может, что вынесть? Впрочем, вы будьте благонадежны, здесь на дворе, -- прибавил он, -- вашей нитки не пропадет. Я сам вот тут сплю, -- Он указал нам на высокую короватку, смещенную на столбиках под сараем, почти у самых ворот.
   Мы взяли одни подушки да коврик.
   Через пять минут в сарайчике только раздавалось носовое посвистыванье да похрапыванье. Точно квартет разыгрывали. Купец ранее всех начал соло на контрабасе, и Гвоздиков назвал его "туеском", а вслед за тем сам начал выделывать разные колена. Однако ничего. Укаченные ездою, все спали прекрасно, только мне все снился солдатик, о котором говорили с вечера. Ползет будто он к лесу, а голова у него совсем мертвая, зеленая, глаза выперло, губы синие, и язык прикушен между зубов, из носа и из глаз сочится кровь; язык тоже в крови, а за сапожонком ножик в самодельной ручке, обвитой старой проволочкой, кипарисный киевский крестик да в маленькой тряпочке землицы щепотка. Должно быть, занес он ту земельку издалека, с родной стороны, где старуха мать с отцом ждут сына на побывочку, а может быть, и молодая жена тоже ждет, либо вешается с казаками, или уж на порах у бабки сидит.
   Ждите, друзья, ждите.
  

Примечания

   В первом томе собрания сочинений Лескова печатаются его произведения шестидесятых годов: рассказы, очерки, повесть "Житие одной бабы" и драма "Расточитель". Это ранние вещи Лескова, рисующие русскую провинциальную жизнь "эпохи реформ". Нарисованные здесь картины отличаются мрачным колоритом: люди гибнут жертвами крепостнического "уклада", полицейского режима, семейного деспотизма. Чем крупнее натура, чем сильнее характер, тем более неизбежна и трагична гибель. Герой рассказа "Овцебык", страстный искатель народной правды, кончает самоубийством, потому что "некуда идти"; Катерина в "Леди Макбет Мценского уезда", ожесточившись, идет на преступление; в крестьянском романе рассказано полное горя и кончающееся сумасшествием "житие одной бабы"; в драме "Расточитель" собраны все ужасы купеческого самодурства. Этот мрачный колорит подчеркнут Лесковым в сборнике рассказов, изданном в 1869 году: один раздел сборника озаглавлен -- "За что у нас хаживали в каторгу", другой -- "Отчего люди сходили с ума" (на обложке -- иначе: "На чем ума лишались"), В первом разделе напечатаны рассказы из крестьянской жизни, во втором -- рассказ из жизни чиновника.
   Художественное своеобразие первых произведений Лескова, отличавшее его от других писателей шестидесятых годов и тогда же отмеченное критикой, заключается прежде всего в необычной яркости красок -- в их сгущенности или "чрезмерности" (как выражались критики). Это относится одинаково и к сюжетам его произведений, и к характерам изображаемых им лиц, и к языку. Сам Лесков приписывал эту особенность своей манеры влиянию польско-украинской литературы, с которой основательно познакомился еще в юности, когда жил в Киеве. Лесков утверждал, что яркость и сгущенность художественных красок -- необходимое условие для проникновения в глубь описываемых явлений. Исходя из этого принципа, он не боялся доводить драматический сюжет до мелодраматического (как в "Расточителе") или сообщать иной раз повествованию характер лубочного сказа (как в "Леди Макбет Мценского уезда"). Изображая крестьянскую жизнь, Лесков пользуется "резкими контрастами света и тени. Характерно) что в полемике с писателями-народниками (в очерке "Русское общество в Париже", 1863) он называет рассказы Григоровича "пейзанскими", а Н. Успенского, наоборот, упрекает в том, что в его рассказах все крестьяне -- "дураки".
   Полемика с современными писателями скрывается иногда и в художественных произведениях Лескова -- в самих сюжетах и персонажах. Так, Катерина в "Леди Макбет Мценского уезда" противопоставлена Катерине в "Грозе" Островского как более сильный русский характер. Драма "Расточитель" представляет собой своего рода реплику на пьесу Островского "Пучина" (1866), которая кончается поражением смирившегося хищника -- купца Боровцова; не таков лесковский хищник Фирс Князев -- "расточитель ума и совести народной". Если главной художественной задачей Островского в "Пучине" было -- добиться сильнейшего драматического воздействия на зрителя без применения резких мелодраматических эффектов, то Лесков, наоборот, пользуется этими эффектами в полной мере. Он не занят психологической мотивировкой поступков своего героя, поскольку этот герой -- не бытовая фигура, не "тип": самодурство Фирса Князева выходит далеко за пределы быта и психологии и приобретает "демонический" характер. Совершая проделку с купчей на дом, Князев говорит, что на самом деле он "душу человеческую и всю совесть мирскую под ногами затоптать собирается" (действие I, явление 8). Это язык не простого купца-самодура, а озлобленного циника, потерявшего веру в добро, разрушителя общественных и нравственных устоев. В целом образ доведен до такой же мелодраматической яркости, как и Катерина Измайлова.
   Другая особенность ранних вещей Лескова (сохраняющая свое значение и в позднейшие годы) заключена в их жанровой окраске. Начав свою литературную деятельность с очерков и корреспонденции, он и в дальнейшем сохранял связь с этими свободными жанрами, предпочитая формы мемуара или хроники традиционным формам романа или повести. "Разбойник", "Язвительный", "Овцебык", "Воительница" -- все эти вещи написаны от лица свидетеля или участника событий, вспоминающего о них в той последовательности, в какой они происходили, -- со всеми подробностями, но без объединяющей их фабулы. Недаром Лесков очень интересовался вопросом о литературных жанрах. На статью Ф. И. Буслаева "О значении современного романа и его задачах" (1878)! он откликнулся большим письмом, в котором приветствовал попытку "произвести обстоятельный разбор" вопроса, так как "в наше время критического бессмыслия в понятиях самих писателей воцарился невообразимый хаос. <...> Писатель, который понял бы настоящим образом разницу романа от повести, очерка или рассказа, понял бы также, что в сих трех последних формах он может быть только рисовальщиком с известным запасом вкуса, умения, знания" ("Литературная газета", 1945, э 11). Сам Лесков предпочитал "писать мемуаром" (по его же выражению). "Форма эта, -- говорит он в том же письме к Ф. И. Буслаеву, -- мне кажется очень удобною: она живее или, лучше сказать, истовее рисовки сценами, в группировке которых и у таких больших мастеров, как Вальтер Скотт, бывает видна натяжка".
   Характерно, что, давая своим ранним вещам жанровые подзаголовки, Лесков иногда колебался между такими обозначениями, как "рассказ" и "очерк". Повесть "Овцебык" названа "рассказом", а "Леди Макбет Мценского уезда" -- "очерком", хотя никакой резкой жанровой разницы между этими вещами нет; притом вторая, вещь гораздо менее связана с жанром очерка, чем первая. Сборник 1867 года назван -- "Повести, очерки и рассказы", а следующий сборник (1869); называется просто "Рассказы", хотя большая его часть занята "Старыми годами в селе Плодомасове", которые снабжены подзаголовком "Три очерка". Впоследствии Лесков изобретал для своих произведений такие оригинальные обозначения, как "маленький жанр", "рассказы кстати", "рапсодия", "пейзаж и жанр".
   Большинство вещей, вошедших в первый том, появилось сна" чала в журналах, а затем переиздавалось при жизни автора три раза: 1) в издании: "Повести, очерки и рассказы М. Стебницкого , (Н. С. Лескова)", т. I, СПб., 1867 и "Рассказы М. Стебницкого (Н. С. Лескова)", т. II, СПб., 1869; 2)) в издании: "Сборник мелких беллетристических произведений Н. С. Лескова-Стебницкого", СПбч 1873 и 3) в "Собрании сочинений Н. С. Лескова", СПб., т. V, 1889 и т. VI, 1890. Второе из этих изданий не имеет текстологического значения: оно составлено из нераспроданных экземпляров предыдущего издания и снабжено только новой обложкой, новым титульным листом и предисловием "От издателя", где ясно сказано: "Лица, имеющие очерки и рассказы Лескова-Стебницкого, вышедшие в 1869 году в двух отдельных томах, не найдут в этой книге ничего для себя нового. Этот сборник сложен из двух томов прежнего издания. <...> Цель выпуска этого сборника заключается в удешевлении книги для тех, кому приобретение ее по прежней цене было неудобно".
   Тексты входящих в первый том произведений Лескова печатаются по последнему прижизненному изданию (т. е. для большинства вещей -- по томам V и VI собрания сочинений 1889-1890 гг.)) с исправлением опечаток и другого рода искажений по предыдущим изданиям. Исключение составляют рассказы "Разбойник" и "Язвительный", повесть "Житие одной бабы" и драма "Расточитель" -- произведения, не включенные автором в собрание сочинений.
  

Разбойник

   Печатается по газете "Северная пчела", 1862, No 108 (23 апреля); было перепечатано без изменений в книжке "Три рассказа", СПб., 1863 (в пользу наборщиц при типографии "Северной пчелы").
   Это один из первых беллетристических опытов Лескова; его продолжением был очерк "В тарантасе" ("Северная пчела", 1862, No 119), где те же лица ведут беседу по дороге на ярмарку. Интересны заключительные слова автора: "Со временем, быть может, так ездить уж не будут на Руси, и тогда, пожалуй, и разговоры такие повыведутся, а пойдут совсем другие".
  
   ...к Макарью на ярмарку. -- Эта ярмарка была до 1817 г. в городе Макарьеве, при Макарьевском (Желтоводском) монастыре; в народе это название удержалось и после перенесения ярмарки в Нижний Новгород.
  
   ...купец из Нижнего Ломова. -- Нижний Ломов был уездным городом Пензенской губернии; ныне -- районный центр Пензенской области.
  
   ...под будкою. -- Будкам верх повозки.
  
   Бекет -- пикет.
  
   ...истрошили -- испортили.
  
   Сляга -- тонкое, длинное бревно.
  
   ...животов отнимет. -- отнимет лошадей.
  
   ..питимью, одначе, наложил. -- Питимья -- епитимья, церковное наказание.
  
  
  
  

Оценка: 5.57*13  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru