# Полное собрание сочинений Н. С. Лескова. Издание второе с критико-биографическим очерком Р. И. Сементковского

Николай Семенович Лесков

Полное собраніе сочиненій Н. С. Лѣскова. Изданіе второе съ критико-біографическимъ очеркомъ Р. И. Сементковскаго, съ приложеніемъ пяти портретовъ Лѣскова и снимка съ его рабочаго кабинета. Изданіе А. Ф. Маркса. Спб., 1896 г. Первымъ изданіемъ Сочиненія H. С. Лѣскова вышли въ свѣтъ въ 1889--90 гг. при жизни автора въ десяти томахъ; дополнившіе это изданіе томы помѣчены: одиннадцатый -- 1893 годомъ, двѣнадцатый -- 1896 г. Когда выходило первое изданіе, нами были даны отзывы о произведеніяхъ Лѣскова въ Библіографическомъ отдѣлѣ, о первыхъ пяти томахъ въ августовской книгѣ Русской Мысли за 1889 г., о послѣдующихъ пяти -- въ сентябрьской за 1890 г. Просмотрѣвши новое изданіе г. Маркса, мы очень немногое можемъ добавить къ высказанному нами въ двухъ указанныхъ статьяхъ при жизни знаменитаго писателя. Въ Критико-біографическомъ очеркѣ, напечатанномъ въ первомъ томѣ второго изданія, г. Сементковскій говоритъ, что "духовный обликъ Лѣскова, своеобразность котораго всѣ чувствуютъ, не отмѣченъ и не разъясненъ еще никѣмъ". И затѣмъ "пытается" установить его умственный обликъ, руководствуясь не голосомъ представителей разныхъ партій, а анализомъ его произведеній". Въ нашей оцѣнкѣ литературныхъ достоинствъ произведеній Лѣскова мы, такъ же точно, держались совершенно въ сторонѣ отъ какой-либо "партійности", не отступимъ и теперь, по разумѣнію нашему, отъ полнаго'и самаго искренняго безпристрастія, во многомъ соглашаемся съ г. Сементковскимъ, но нѣкоторые его выводы,-- притомъ основные,-- не можемъ признать правильными, а потому находимъ, что не совсѣмъ ясенъ и вѣренъ представленный въ его очеркѣ "умственный обликъ" Лѣскова. Очеркъ этотъ не столько "критико-біографическій", сколько "критико-апологетическій", написанный какъ бы въ защиту автора романовъ Некуда и На ножахъ,-- тѣхъ, именно, произведеній, которыя вызывали наибольшія осужденія съ одной стороны и восхваленія съ другой въ нашихъ такъ называемыхъ партіяхъ. Г. Сементковскій говоритъ: "Лѣсковъ въ этомъ вопросѣ ("куда" идти) является единомышленникомъ Писемскаго, Достоевскаго, Гончарова и Тургенева, которые въ своихъ романахъ: Взбаламученное море, Бѣсы, Обрывъ и Новъ, высказались въ томъ же смыслѣ. Лѣсковъ вслѣдствіе своего знакомства съ жизнью одинъ изъ первыхъ въ прекрасномъ художественномъ произведеніи указалъ путь, признанный вѣрнымъ такими писателями, которые составляютъ гордость нашей литературы". Романъ Некуда мы считаемъ такимъ же "непрекраснымъ" произведеніемъ, какъ Взбаламученное море, и думаемъ, что названные г. Сементковскимъ остальные два романа (Новъ мы, конечно, исключаемъ) никому не даютъ повода гордиться и навсегда останутся, вмѣстѣ съ романами На ножахъ и Некуда, достойными прискорбія памятниками того, что крупнѣйшіе изъ русскихъ писателей невнимательно или недоброжелательно отнеслись къ людямъ, дерзавшимъ разно отъ нихъ мыслить. Г. Сементковскій не разъ настаиваетъ на томъ, что Лѣсковъ "въ дѣтствѣ и въ молодости убѣдился, что, при самыхъ неблагопріятныхъ условіяхъ, воодушевленный чувствомъ дѣятельной любви къ ближнему можетъ сдѣлать очень много добра..." "Настроеніе же русскаго общества,-- продолжаетъ авторъ очерка,-- было въ значительной степени противоположное: оно исходило изъ убѣжденія, что и хорошій человѣкъ ничего не можетъ сдѣлать добраго при неблагопріятныхъ условіяхъ, что благопріятныя условія родятъ хорошихъ людей. Это было глубокое несоотвѣтствіе взглядовъ: для нашего общества центръ тяжести вопроса лежалъ въ надлежащихъ мѣропріятіяхъ; для Лѣекова -- въ хорошихъ людяхъ или, какъ онъ ихъ называлъ, праведникахъ..." Въ этомъ-то и заключается ошибка Лѣекова и тѣхъ, кто продолжалъ думать, какъ онъ думалъ. Никто и никогда "въ нашемъ обществѣ" не сомнѣвался въ томъ, что "хорошіе люди", "праведники" могутъ дѣлать много добра, и доказывать вѣрность этого положенія не было надобности. И положеніе это, и доказательства такого рода никогда не разубѣдятъ общество въ необходимости мѣропріятій, направленныхъ къ устраненію "неблагопріятныхъ условій". Общество останется убѣжденнымъ въ томъ, что, при "неблагопріятныхъ условіяхъ", всему обществу и каждому обывателю въ отдѣльности, даже самому большому "праведнику", жить не хорошо, а возлагать надежды на добрыя дѣла "праведниковъ" -- не умно. Сами по себѣ указанія на "праведниковъ" хороши и полезны. Но когда вопросъ ставится такъ, какъ это дѣлаетъ г. Сементковскій, уясняя "умственный обликъ" Лѣекова, такія указанія могутъ принести только вредъ самимъ "праведникамъ", не-праведникамъ и всему обществу, такъ какъ подобныя указанія спутываютъ понятія и всѣхъ сбиваютъ съ толку перенесеніемъ центра тяжести съ устойчивыхъ основаній "благопріятныхъ условій" на ненадежныя и часто безсильныя личныя добродѣтели. Что бы ни говорили очень большіе писатели,-- Лѣсковъ и гр. Л. Н. Толстой, на котораго тоже ссылается авторъ очерка,-- общество не перестанетъ вѣрить тому, что "благопріятныя условія" родятъ хорошихъ людей, воспитываютъ добрыя чувства, сдерживаютъ дурные инстинкты, помогаютъ самимъ праведникамъ проявлять свою дѣятельность въ болѣе широкихъ размѣрахъ, чѣмъ это возможно при условіяхъ неблагопріятныхъ, устранить которыя, слѣдовательно, желательно, необходимо и никакъ нельзя безъ "мѣропріятій". Общество или извѣстная часть общества искренно вѣрила въ спасительность того, что г. Сементковскій называетъ "мѣропріятіями", пламенно желала измѣненія къ лучшему своихъ условій жизни, много усилій, самыхъ честныхъ, было употреблено на это не менѣе безкорыстно и самоотверженно, чѣмъ то дѣлали "праведники" въ своемъ крошечномъ кружечкѣ. Лѣсковъ, которому біографомъ приписывается очень большое "знаніе жизни" всѣхъ слоевъ русскаго общества, не замѣтилъ или не понялъ того, что дѣлалось въ тѣхъ кружкахъ, изъ которыхъ онъ такъ охотно выбиралъ отрицательные типы и нелѣпыя дѣянія, не только осмѣивая ихъ, но и предавая поруганію. Своихъ праведниковъ,-- говоритъ біографъ,-- "онъ беретъ изъ всѣхъ сферъ жизни"... кромѣ одной,-- вынуждены мы добавить,-- именно той, которую онъ считалъ зараженною многими "общественными недугами, въ томъ числѣ склонностью увлекаться фразами и теоріями, несоразмѣрными съ жизнью",-- какъ говоритъ г. Сементковскій. И пусть "считалъ",-- упрекъ Лѣскову дѣлался и будетъ дѣлаться не за это, а за то, что вездѣ онъ разыскивалъ и находилъ, блестяще изображалъ "праведниковъ", крестьянъ, солдатъ, купцовъ, священниковъ, помѣщиковъ, инженеровъ, квартальныхъ, скомороховъ и т. д., и лишь изъ одной "сферы",-- увлекающихся,-- выбиралъ и противопоставлялъ имъ самыхъ худшихъ или неразумныхъ. Вслѣдствіе этого, общая картина пятидесятилѣтія русской жизни, изображенная въ собраніи его сочиненій, представляется невѣрною, написанною на двѣ половины: на одной -- "неблагопріятныя условія" и "праведники", спасающіе свои души добрыми дѣлами, облегчающими горькое положеніе случайно попадающихъ имъ на глаза несчастныхъ, гибнущихъ отъ такихъ "условій"; на другой -- легкомысленные, глупые или негодные люди, увлекающіеся фразами и теоріями, "несоразмѣрными съ жизнью". Самая же "несоразмѣрность" такъ и осталась недоказанною и даже неуказанною Лѣсковымъ. Біографъ-критикъ сводитъ все къ тому, что Лѣсковъ съ начала и до конца жизни "проповѣдывалъ" одно: "спасаетъ не теорія, не идея, а живое дѣло, направленное къ обезпеченію блага ближняго". Кого же, однако, спасаетъ такое дѣло? Совершающаго его и того, ради кого оно совершено, но никого не спасаетъ отъ повторенія такихъ приключеній, отъ которыхъ приходится спасать не одного, а очень многихъ, чего не было бы никакой надобности дѣлать, еслибы разумная теорія и благая идея, основательно приложенныя къ жизненной практикѣ соотвѣтствующими мѣропріятіями оградили все общество отъ опасности, грозящей каждому обывателю. Сопоставляя міросозерцаніе Лѣскова съ идеями, которыя проповѣдуешь гр. Толстой, г. Сементковскій указываетъ на существенное различіе ихъ взглядовъ въ томъ, что Лѣсковъ "нисколько не отвергаетъ ни науки, ни современныхъ формъ культурной жизни". Это вѣрно, но отъ этого никому не легче, такъ какъ оба они, рѣзко отрицая пригодность теорій и идей, которыя имъ не нравятся, подставляютъ на ихъ мѣсто идеи и теоріи, которыя они считаютъ спасительными и непогрѣшимыми. Проповѣдь Лѣскова сводится къ одному: "не въ тѣхъ или другихъ теоріяхъ спасеніе, а въ людяхъ, умѣющихъ дѣлать настоящее дѣло..." -- т.-е. такое, которое проповѣдникъ считаетъ "настоящимъ". Чѣмъ же это не теорія и не идея? Почему она лучше, чѣмъ теорія и идеи, которыя Лѣсковъ отвергалъ съ такимъ презрѣніемъ, объявляя ихъ "несоразмѣрными съ жизнью"? Критикъ настаиваетъ на томъ, что цѣлый рядъ произведеній Лѣскова "посвященъ указанію на то, что въ прежней дореформенной Россіи можно было многое сдѣлать"...-- и что, "исходя изъ этого факта, онъ, при своемъ вступленіи на литературное поприще, задался прежде всего вопросомъ, пригодны ли новые люди для такого живого дѣла при измѣнившихся условіяхъ. Добросовѣстно изучая дѣйствительность, онъ пришелъ къ отрицательному выводу и имѣлъ великое мужество сказать это новымъ людямъ прямо въ лицо". Не имѣя ни малѣйшаго желанія отрицать или умалять "мужество" такого крупнаго писателя, какъ Лѣсковъ, мы остаемся при нашемъ прежнемъ мнѣніи, высказанномъ въ указанныхъ нами выше нашихъ отзывахъ: увлекаясь своими идеями и отдаваясь своему скептицизму, Лѣсковъ очутился въ сторонѣ отъ тогдашнихъ "новыхъ людей",-- вслѣдствіе нѣкоторыхъ прискорбныхъ обстоятельствъ, не сблизился съ ними, а потому не имѣлъ возможности "изучить дѣйствительность", проходившую мимо него, и лишь случайно сталкивался, отмѣчая ихъ, съ худшими представителями кружковъ, противъ которыхъ успѣло тогда уже сложиться предубѣжденіе людей, считавшихъ всякое новшество измышленіемъ злокозненной фантазіи. Все нами сказанное ни на одну линію не умаляетъ огромнаго таланта Лѣекова, ни значенія его произведеній, и сказано нами лишь затѣмъ, чтобъ отдѣлить въ нихъ дѣйствительно прекрасное отъ ошибочнаго, превознесеннаго г. Сементковскимъ.


"Русская Мысль", кн.I, 1897