# Темняк

Николай Семенович Лесков

(Ранняя редакция рассказа "На краю света").

## Николай Лесков


## Темняк. (Ранняя редакция рассказа "На краю света")


Ясным теплым вечером, в виду заходящего за Волгою солнца, мы сидели за чайным столом в скромной деревянной беседке архиерейского сада. Разговор шел о русском христианском миссионерстве: собеседники сравнивали относительно малые успехи наших миссионеров с большим числом приобретений римской церкви и соболезновали об очевидных преимуществах, какие имеют последние. Старый архиепископ Н., тогда уже больной и немощный, сидел в своем глубоком кожаном кресле с откидным пюпитром и, слушая нас, сам не принимал никакого участия в нашем разговоре. Но вдруг, когда мы, осудив своих миссионеров, почитали вопрос уже совершенно исчерпанным, он улыбнулся и молвил:

-- Я все слушал вас, господа, и молчал и не скрою от вас, что это молчание было мне очень приятно: оно мысленно перенесло меня в довольно отдаленную эпоху моей жизни, когда я смотрел на миссионерское дело так, как вы теперь смотрите, и сердился, и негодовал, и укорял людей, но потом... изменил свой взгляд по весьма памятному мне случаю, о котором я до сих пор никому не рассказывал, а вот теперь, если хотите, расскажу,-- случай небезынтересный и поучительный.

Мы, разумеется, поклонились и просили рассказать, и старый владыко начал:

-- Дело это относится ко времени моего служения в отдаленном сибирском краю, куда я приехал прямо после моей хиротонии. Там я имел под своим начальством и епархиальное духовенство и миссионеров, обязанных проповедовать слово божие северным кочевым народцам. Осмотревшись у себя на епархии, я был всем недоволен, а особенно моими миссионерами: успехи их были те самые скудные, которые вы так строго осуждаете. И то большая часть людей, которых они нынче обращали в христианство, завтра снова возвращалась в язычество. Да и вся паства-то у меня оказывалась полуязыческая: за пределами городов и поселков, где жили ссыльные, почти повсеместно держалось оскорбительное двоеверие: крещеные молились и Христу и своим идолам, а верили в этих последних положительно больше, чем в Христа. Все это скоро стало мне очень хорошо известно и немало меня сердило и озабочивало: я тогда был еще довольно молод и ревнив, может быть, не по разуму: горячился и сердился на своих миссионеров и неспособен был терпеливо слушать их необстоятельные объяснения, часто державшиеся всё того, что ничего-де им не растолкуешь, станешь им говорить: "Будьте хитры, как змии, незлобивы, яко голуби", а они ничего не понимают, потому что ни змеи, ни голубя не видали и представить их себе не могут, да и слов тех на их языке нет. Я им внушал, что дело проповеди не в этих тонкостях, и вообще пробирал их, и налег я на них очень сильно, что они меня невзлюбили, но стали стараться, а дело между тем всё не клеится: как я его застал при моем приезде, таково оно было и через год. Да еще то прибавилось, что кого мне один миссионер покажет окрещенным, тех, смотрю, через некоторое время другой опять язычниками числит и себе приписывает их обращение: так что я уже не только на деле, а и на бумаге-то толку не доберусь. Все это меня стало выводить из терпения, и я вздумал во что бы то ни стало удостовериться, что за причина, что слово божие не вселяется в эти простые души, которые мне были уже известны своею удивительною незлобивостью, с которою они переносили, а может быть и до сих пор переносят, самое дурное обращение. Все это я знал от крещеного самоеда, у которого их языку учился. На дворе стояла жестокая зима; дела у меня по моей тщедушной епархии было немного; всех ставленников я перестриг; всех пьяных и сварливых дьячков как умел разобрал, ученый труд никакой как-то в голову не шел; а без дела я не любил оставаться, да и просто вам сказать: не сиделось мне что-то в моем маленьком монастырьке, в тесной и душной келье. Вот и пришла мне тут в один зимний вечер отважная мысль.

"А что,-- вздумал я себе,-- вместо того, чтобы мне здесь слоняться из угла в угол под этими низкими сводами, навещу-ка я сам мать-пустыню, пробегу-ка я сам по дальним окраинам моей паствы да взгляну, что там за непостоянные люди живут и как за них надо умнее взяться".

Характер у меня тогда был живой, а на подъем я всегда был лёгок: что сказано, то и сделано. Позвал я к себе тут же ночью одного молодого иеромонаха Петра, который все у меня в миссионеры просился, но я его не пускал, потому что всё мне на него наговаривали опытные старики, что он будто "суетен" -- отличиться хочет. Ну, а тут я раздумал, что не напрасен ли этот наговор, да мне к тому же ретивый товарищ был и нужен. Вот я призвал этого отца Петра, и говорю ему:

-- Ну, отец Петр, ты все охотился в край идти поапостольствовать, я вздумал тебя пустить. Поди-ка скоро потеплее изготовься, мы с тобою утром далеко вместе поедем.

Я себе так решил, что разделим мы с этим отцом Петром труд пополам: я буду учить, а он крестить, и посмотрим, что выйдет. И в ту же самую ночь перед утром оделись мы поплотнее по-туземному, захватили с собою кое-каких съестных припасов: сухарей, рыбы, да гороху, да ромку фляжку про жестокую стыдь -- и поехали.

Выехали мы из города в больших санях и никому не сказавшись, куда мы едем, да и сопутник-то мой настояще ничего не знал про мою затею. Мне это так нравилось скрывать от него свой план как можно секретнее. Проехали мы сутки на конях, и весь конный путь кончился: побежали мы по насту на оленях. Езда эта для меня была новость, чрезвычайно меня занимала: я еще в детстве помню, как у нас в доме у отца картинка висела, где лапландец на оленях скакал, и мне всегда представлялось огромное удовольствие этой быстрой скачки. Но на деле оно выходило, однако, не так приятно, передо мною действительно были олени, но совсем не те, быстрые и красивые олени моего детства, а неловкие, с разлатыми лапами, бежали они тяжело и нетвердо, понурив голову и с задышкою, ноздри у них замерзают, и они дышат ртом, и так и бегут все рот открывши, и от этого их тяжелого дыхания в мерзлом воздухе пар собирался и так за нами и полз облаком. Совсем даже смотреть на них жалко, и вообще все не так, как было у нас дома на картинке. Ну, вот пробежали мы на олешках, и на них нельзя стало дольше ехать: запрягли собачонок,-- собачонки этакие серые, лохматые, много на волков схожи. Салазки длинные, а помещение на них короткое: сам сядешь, да поводырь впереди прилепится, а более и места нет. Пришлось нам с отцом Петром разделиться и ехать порознь на двух санях: в одни сани запрягли одиннадцать собак и в другие одиннадцать. Расселись мы так: на одних я да самоед, да со мною узелочек с крестом, с книгами да с облачением, а на других отец Петр с подводчиком и с ними наш кошель с съестной провизией. Ничего, сначала тоже показалось: приладились, малицами подоткнулись и едем; а я все то по сторонам гляжу, то возницу своего рассматриваю: сидит как столбик, и на чем он сидит, не поймешь: весь как кукла скутан, лицо как грязный обмылок серый, глаз нет,-- только щелки какие-то, нос сучком, рот -- ящичком: выражения никакого, словно никогда он не знал никаких страстей и ни горя, ни радостей. Пробежали первый день бодро и другой ничего, только мой отец Петр стал покряхтывать: я, чтобы его подбодрить, посмеиваюсь, а он жалуется, что от долгого сиденья будто поясницу очень разломило. Ну, сиденье, разумеется, не то, что дома в вольтеровом кресле с газетою: торчишь столбушком и туда-сюда покачивает, того гляди, как бы не вывалиться; однако я все продолжал свою усталость скрывать и над товарищем подтрунивать:

-- Эх, ничего,-- говорю,-- отец Петр: потрудись, друже: слово-то божие проповедовать, ведь это не то, что в теплой трапезе за горшком со снеткою сидеть: помужествуй!

Но он, вижу, унывает и говорит, что:

-- Я ведь,-- говорит,-- не каменный.

-- Не каменный,-- отвечаю,-- да Петр, будь же камнем и жди, что на тебе оснует господь.

Но он, вижу, от моих слов не ободряется и на следующем привале еще больше раскряхтелся. А я опять шучу и говорю:

-- Ах ты, отец Петр, отец Петр; имя у тебя славное, а тем только ты и выходишь Петр, что ты мне соблазн.

Говорю это ему с веселою шуткою и сам все бодрюсь, а того и не думаю: какое не ему, а мне готовится нравоучение в сем соблазне.

На третий день, однако, и я сильно ослабел, все стало меня в этот день с самого утра ко сну клонить: качаюсь, качаюсь -- и задремлю, и опять проснусь и опять покачаюсь,-- лицо с бородою в оленью малицу поплотнее задвину и опять сплю. И вдруг просыпаюсь и вижу, что я, должно быть, долгонько проспал, потому что вокруг совсем серо. Пустил я руку за пазуху, пожал репетир,-- ударило всего два часа. Два часа, а совсем темно! Что такое, думаю, за лихо, а раскрыл пошире глаза, то и вижу, что на степи метет.

-- Ведь это метель метет?-- спрашиваю у своего самоеда.

-- Метет, бачка,-- отвечает, а сам все вперед смотрит и орстелем помахивает.

-- Ты смотри же,-- говорю,-- ладно ли мы едем.

-- А как же,-- говорит,-- я смотрю,-- и опять тычет в снег орстель.

-- А задние-то за нами ли?

-- За нами, бачка, за нами.

-- Близко?

-- Близко, бачка: вот они.

Так твердо говорит, что я сам и не обернулся, чтобы удостовериться, а еду себе да рассуждаю: "Что же, на то, мол, она Сибирь, чтобы метель повидать, а от дождя же не в воду бежать, да и некуда. А потому же, видно, и опасности никакой нет", потому что дикарь-то мой уж очень спокойно мне отвечал на мои вопросы -- так спокойно, что вот теперь этому делу минул уже не один десяток лет, а я точно сейчас слышу его голос, веселый, полный и уповательный. Они ведь обыкновенно скверно говорят -- невнятно: половину слова во рту произносят, а половину и до рта не допускают, а где-то в глотке сказывает,-- надо больше тон, чем звук понимать, а тон был самый успокоительный.

-- Ладно,-- говорит,-- бачка, ничего, хорошо едем.

Превосходно это его спокойствие на меня действовало, и я успокоился и, чего бы вы, вероятно, никак не ожидали, начал опять спать, и уже на сей раз как заснул, то и не знаю сколько я проспал; но только пробуждение мое было самое невеселое: чувствую я, что совсем я валюсь и снег самый дробный да как ледышки острый -- так мне всюду и жигает. Хочу глаза открыть, но веки смерзлись и не открываются; а между тем меня кто-то сильно, как медведь, за плечи трясет, так что мне и взаправду показалось, уж не у зверя ли я в лапах? Но через минуту вдруг мелькнула мне другая мысль: думаю, чего доброго это меня мой самоед завез в какую-нибудь трущобу и убить хочет. И в этом помыслил: дай же я притворюсь, будто сплю, авось отец Петр подъедет и мне помощь подаст. Но только отца Петра нет. Думаю, верно и его другой дикарь прикончил, а мой самоед все меня сильнее толкает и кричит:

-- Прочкнись, бачка, прочкнись, а то совсем застынешь.

А это, вижу, дело на иную стать: надо ему отвечать.

-- Что такое,-- говорю,-- в чем дело?

-- Дело такое,-- отвечает,-- смять большая пошла -- путь потеряли.

-- Ах ты, мол, пустоша этакой, как ты путь потерял?

-- А так, бачка, видишь,-- говорит,-- вихря кругом вертит, собачка следа не чует.

Помочил я теплой слюной веки -- смотрю, а темень, как в пекле, страшная, и метель метет несусветная. Самоед мой со своим орстелем стоит возле меня, а собачонки все кучкой под салазки сбились и всё теснее жмутся, как меня не выбросят.

"Лихая беда!" -- думаю, и все опять мне в голову лезет пустая мысль, что это он меня нарочно завез не знать куда и убить хочет. "Знает он,-- думаю себе,-- что я архиерей, и, верно, пришла ему злая мысль: стукнет меня орстелем по маковке да скинет с саней, а самого поминай как звали". Так этого и жду, и таю в себе эту мысль, а сам спрашиваю:

-- Где же,-- говорю,-- мы теперь?

-- А я,-- отвечает,-- этого, бачка, и сам не знаю.

-- Как же,-- говорю,-- ты не знаешь?-- ведь ты поводырь.

-- А что,-- говорит,-- поводырь, а видишь, вокруг все вертит,-- собачка за ветром следок сгубила.

"Ах ты, горе мое",-- думаю.-- Где же наши задние сани?

-- Нет их, бачка: в ветру пропали.

-- Как пропали?

-- Разбило,-- говорит,-- нас,-- пропали.

-- Пропали? Ну так, брат, когда они пропали, так и мы же с тобою пропадем.

-- Зачем,-- отвечает,-- бачка, пропадем: это как захочет.

-- Кто как захочет?

-- А тот, кто больше-то нас: мы ведь в его воле.

-- Да; вот, мол, ты как рассуждаешь,-- а самому, знаете, стыдно стало: я архиерей, еду им веру проповедовать, и сам сразу сробел и отчаялся, а он меня уповать учит. "Стыдно,-- думаю,-- тебе, владыко, и счастье твое, что тебе краснеть только не перед кем".

-- Кричи,-- говорю,-- их; может быть услышат.

-- Где, бачка, кричать, видишь, какой буран,-- ничего слыхать будет.

И, точно, вой бури ужаснейший. Я повернулся сам на санях, хотел крикнуть, но только рот раскрыл, как меня и задушило,-- ветром как во все нутро заткнуло. Зато в глазах словно какой-то внутренний свет блеснул, и показалось мне, что вблизи нас что-то темное, как стена высится.

-- Что это,-- спрашиваю,-- впереди чернеется?

-- А это,-- говорит,-- бачка, лес, я нарочно тебя к лесу завез: вылезай скорей.

"Ну,-- думаю,-- так и есть, что он хочет мне карачун задать".

-- Чего,-- говорю,-- вылезать?

-- А в снежок ляжем да обоймемся: тепло будет.

Что делать?-- надо его слушаться.

Выполз я из-под застега, а он оборотил санки, поставил ребром куда мало шло к затиши и говорит:

-- Вались, бачка, в снег, я тебя греть стану.

Не охота мне была в снег нырять, а однако согнул колени и прилег, а самоед на меня оленьи кожи накинул, что на дне в санях лежали, и сам сюда же под них подобрался и говорит:

-- Вертись, бачка, ко мне рылом,-- обнимемся.

Вы этого "рыла", обращенного к моей чести, не принимайте за грубость: у них многих слов нет. "Лицо" -- это для них слишком большая тонкость, а морда да рыло употребляется для всех без различия сотворенных и в шестой день и в пятый.

Нечего было делать: обернулся. Запах от него несносный: и потная грязь, и рыбий вонючий жир, и все, кажется, мерзости вместе обоняешь, тут еще он чего-то сопит и все в лицо мне дует.

-- Не сопи,-- говорю,-- зачем ты мне в лицо сопишь?

-- А я это нарочно,-- отвечает,-- морду тебе, бачка, отдуваю. Согреешься, спать будешь.

"Ну, куда тут,-- думаю,-- спать: и студено и волжко под шкурою, и от него тот дух тяжелый промялый<?> и рыбой и кислятиной".

Лежу, задыхаюсь, а он захрапел. Досадно мне, мочи нет, стало, что он спит, а от спертого дыханья сделалось совсем такое раздражение, что и сказать вам не могу. В нетерпении толкнул я самоеда и говорю ему нетерпеливо: "Не спи!"

-- А зачем,-- говорит,-- бачка, не спать: теперь тепленько; бачка, спи, а то ша<й>таны всю <ночь> разберут.

"Ну да,-- думаю,-- вот тебе и довод: непременно бы надо спать, чтобы ша<й>танам ночь не дать, да не спится". Попробую, думаю, с ним поговорить, спрашиваю его:

-- Скажи ты мне: ты крещеный или нет?

-- Я-то,-- отвечает,-- нет, бачка, я счастливый; я некрещеный,-- за меня старший брат крестился.

-- Как за тебя крестился?

-- Так, бачка: крестился.

-- Да разве это можно?

-- Можно, бачка.

-- Врешь ты.

-- Нет, бачка, можно.

"Ну,-- думаю,-- тебе, видно, больше моего об этом известно: тебе и книги в руки".

И зашла у нас тут под этим шатром беседа: я не верю ему, как это можно, чтобы у него был брат, который за него крестился. А он уверяет, что этот брат и не за него за одного, а и еще за третьего своего брата тоже крестился. Я не верю, а он уверяет:

-- Нет; это, бачка, справедливо так, как я тебе сказываю: он за всех крестился.

-- Да зачем же это?

-- А он нас,-- говорит,-- жалеет, потому что кого родные жалеют, так прячут, а сами за них крестятся, и меня прятали; а как попы приедут да станут скликать, брат опять заместо меня креститься ходил.

-- Он,-- говорю,-- стало быть, у тебя добрый, брат-то?

-- А как же, бачка, добрый,-- он и за нас за обоих братьев открестился.

-- Гм; открестился!

-- Открестился, бачко, открестился.

-- И что же,-- говорю,-- теперь он, окрестясь, веру держит?

-- Как же, бачка, держит: его теперь Кузьма-Демьян дражнют.

-- Это его так зовут: Козьма Демьян?

-- Так, бачка, зовут: Кузьма-Демьян.

-- Какая же,-- говорю,-- у него больше вера?

-- А все одну,-- говорит,-- бачка, веру, все одну веру держим: молимся.

-- Богу молитесь?

-- Ему, бачка, ему.

-- И крещеные и некрещеные вместе?

-- Да, бачка, да, все вместе, ведь всё одно: у всех он один.

-- Один -- бог-то?

-- Один, бачка, один.

-- Ты это твердо знаешь?

-- Как же, бачка, не знать: твердо знаю.

-- А для чего ты его прямо не называешь бог, а всё этак, не произнося его имени, говоришь?

-- А на что же его, бачка, произносить?-- не надо.

-- Как не надо?

-- Не надо, бачка, не годится.

-- Да почему?

-- Потому, что мы того, бачка, не стоим.

-- А кто тебе все это сказал?

-- А?

-- Кто сказал?

-- Никто, бачка, не сказал: сам знаю.

"Что же,-- думаю,-- разум прежде слова явился", и пока об этом его состоянии помечтал да хотел его подробно пораспытать, какие еще у него о боге понятия, а он опять захрапел. Мне же хоть глаза выколи: ни на минуту заснуть не могу, и ноги и руки одервенели, и около сердца нестерпимый мучительный жар собирается и неодолимая жажда.

Я повернул голову, захватил губами снежку и начал его сосать: делается будто легче немножечко, но только на одну минуту, а там опять жжет, и вдруг среди этих-то мук, словно как из ада, наскочила новая: есть захотелось. И тут я с ужасом вспомнил, что весь мой съестной запас был с отцом Петром. Все ужасы голодной смерти мне так и полезли в голову, а аппетит растет с каждым мгновением и уже, кажется, мучить начинает. Прошедший день я за своею дремотою ни маковой росинки в рот не брал, а теперь как освежил снежком горло, так и горит в желудке и щемит. Не могу удержать своих мыслей, которые все летят с бурею к кошелю с хлебом и сухой рыбкой... Смерть, просто смерть! И давай я опять будить своего товарища. Насилу растолкал и спрашиваю: "Нет ли у тебя, приятель, что-нибудь поесть?"

-- Нет,-- говорит,-- бачка, ничего нет.

-- А дай же мне хоть собачьего корму.

-- И собачий корм,-- отвечает,-- на тех санях.

-- Так что же,-- говорю,-- ведь эдак мы с тобою друг друга съедим.

-- Нет, бачка, зачем человека есть,-- не надо.

-- Ну так голодною смертью умрем!

-- А это, бачка, как старик позволит, так и околеем.

-- Про какого ты старика бурчишь?

-- А что над нами-то, бачка.

-- Так это ты его стариком зовешь?

-- А как же, бачка: ведь он давно, бачка, живет.

-- Давно, брат: прежде всех.

-- Да, бачка, давно, а ты, бачка, теперь спи: во сне есть не манится,-- и опять захрапел.

Но куда тут спать: двинул я в отчаянии от себя подальше прочь своего самоеда, чтобы меня по крайней мере рыбьим жиром не душило, прокопал под шкуру малую дырочку, и стал дышать через снег, и опять было забредил наяву съестным, но потом стал думать о давно, давно мною в юности читанной чужеземной книжечке "Старик -- везде и нигде" и сравнивать мысли того автора с теми, что думает мой самоед, и незаметно для себя уснул. И не сумею вам сказать: сколько я проспал, но только во всяком случае более суток, потому что, когда я, проснувшись, опустил руку к часам, то они стояли: я попробовал их ключом и удостоверился, что они не испорчены, а весь завод сошел. На небе было что-то непонятное: не то день, не то светило северное сияние,-- так мерцало что-то из-за леса. Буря же стихла, и самоед мой, проснувшийся раньше меня, уже ворочался около наших салазок: шкуры он с меня, верно, давно стащил, и намостил их опять на саночки, и собачонок в упряжь цепляет. А я вижу себя, что лежу в глубокой снеговой яме, как меня тут заметало, пока я спал, и опять подумал: "Не хочет ли он меня бросить?"

"В таком разе,-- думаю,-- я очень вовремя проснулся",-- и сейчас же встал на ноги и зашатался: так они ослабели от голода ли, или я намучил их, валяясь в сырости и в неудобном положении, потому что все в комок гнулся от холода.

Однако, как меня ни шатало, я выкарабкался и подхожу к своему дикарю: он на меня взглянул, как всегда глядел своими разбегающимися щелками, и говорит:

-- А я тебя, бачка, сейчас только будить хотел.

Признаюсь, я ему не вполне поверил и, ничего не отвечая, присел на санки, но ног закинуть как нужно на сани не в состоянии. Самоед это заметил и, ни слова не говоря, помог мне: усадил и малицею вокруг подоткнул,-- и мы поехали.

Из всех дней, которые я провел в этом погибельном пути, этот день, по-моему, был самый тягостный: едем, вижу, сами не знаем куда, самоед молчит, а я его уже не спрашиваю, потому что и так мне ясно, что мы путаем. Собачонки же все нюхают и вертятся и повизгивать начали. Визжат они прескверно, как-то будто похаркивают, а в этой мертвой, пустынной тишине эти звуки далеко разносятся. Только вдруг одна собачонка упала и завертелась. Я сначала не понял, что это значит, и никакой этому не придал важности, но удивился только, что мой самоед сунул мне орстель и говорит: "Держи, бачка, сильней", а сам спрыгнул проворнее, чем всегда сходил, снял с этой собачонки хомут и веревочку и потянул ее за шиворот к дереву. Я не мог наблюдать, что он там делает, потому что другие собачонки дергали и я, понимая опасность, из всех сил в снегу орстель держал, как мне было самоедом указано.

Но только слышал, как там собачонка жалостно визгнула, и самоед мой уже опять на месте: взял у меня из рук орстель -- и покатили.

Я оглянулся назад и вижу: собака висит на обындевелом суку, за задние ноги привязана, а нутро у нее все выпущено -- одной раной зияет.

-- Это,-- спрашиваю,-- ты ее в жертву, что ли, принес?

-- Да, бачка,-- отвечает,-- пусть и шайтан съест: она спотыкаться стала.

Я еще пошутил:

-- Что же,-- говорю,-- ты ему самую дохлую дал?

-- А что, бачка: ничего.

-- Да, ничего,-- говорю,-- он больше и не сюит.

Он не отвечал, и опять едем.

Соображаю, что если уже и на собак голод стал так действовать, то смерть нас где-нибудь недалеко ждет. Собрал я все мужество, чтобы встретить ее, эту мучительную голодную смерть среди ледяной пустыни. Но едва ли его и надо было собирать -- тут все как-то в сборе было, и ум, и глупость, и тупость рассуждения: состояние совсем особенное -- состояние какой-то затерянности. И самый голод, кажется, не так чувствуешь, как он обыкновенно ощущается, когда есть хочется, а тут только чувствуешь, что тебе все нутро ведет, как кожух перед огнем в кучу собирает, и равнодушие ко всему бесконечное -- даже к собственной судьбе своей,-- избавления жарко пожелать не можешь. Пришел было на минутку я в себя, как у нас другая собачонка закувыркалась,-- и самоед и эту в жертву принес, и опять погрузился в отупение. Часы я свои утром завел и наугад их поставил, да и не смотрю на них, потому что пользы нет, а день был морозный, красный, и стало склонять к вечеру. Мы неслись через безбрежную холмистую снеговую степь и вдруг, поднявшись из одного удолья, опять вылетели на лесную опушку, и тут у нас третья собачонка закувыркалась. Самоед встал, ее приколол, а других выпряг и молча сел на краек саней, взял орстель, в колени зажал, руки за пазуху в малицу спрягал, а голову опустил.

-- Что же,-- говорю,-- брат, что же это такое будет: здесь, что ли, наша смерть?

-- Не мешай,-- отвечает,-- бачка: я молюсь.

И вдруг встал, приложил к уху рукавицу и все слушал, слушал что-то сперва в одну сторону, потом в другую, и пошел. И как пошел, так и нет его, и нет, да и только. Сижу я один на салазках и гляжу, как еще одна собачонка закувыркалась, а остальные вокруг нее сидят да харчат, а потом вдруг все как схватятся и гурьбой так варом и заварили в сторону и пропали,-- верно зверя почуяли.

"Ну,-- думаю,-- теперь уже и спасаться не на чем", и сижу опять на своем, месте, и слышу, что в лесу как будто что-то хрустнуло, и еще, и еще ближе: верно, зверь,-- ан наместо того мой дикарь.

-- Здравствуй,-- говорит,-- бачка.

-- Где ты ходил?-- говорю ему с укоризною.

А он отвечает:

-- Примет искал.

-- Примет пустых ты в лесу необитаемом искал, а тут все наши живые собачонки убежали.

-- А пусть ее, бачка, собачка уйдет, зачем же ей издыхать: она зверя затравит, жива станет.

-- Ну да,-- отвечаю,-- она жива станет, а мы место ее не будем жить.

-- Нет, бачка, будем.

-- Перестань,-- говорю,-- врать.

-- Нет, будем, бачка.

-- Отчего же так будем? Кто тебе это сказал?

А он мне вместо ответа пальцем вверх показывает.

-- Глянь,-- говорит,-- на это дерево!

Я поглядел,-- дерево как дерево,-- ничего особенного нет. Говорю ему:

-- Я ничего не вижу.

-- Как же не видишь,-- отвечает,-- а вон на одной ветке снежку мало.

Стал я опять смотреть: ель как ель -- вся в инее и ветвей на ней не счесть сколько и все одинаковы -- все снегом убраны под навесами и врозь торчат.

Что он мне ни показывал, как ни толковал, никак я его приметы отличить не мог, а он утверждает, что:

-- Вот это,-- говорит,-- веточка не с этого дерева.

-- Ну так что же,-- говорю,-- это ее ветер занес.

-- Нет,-- говорит,-- бачка, это ее человек посадил: я далеко ходил смотрел, там еще есть такая приметка: тут, бачка, чум есть.

И с этим нагинается под салазки и лыжи достает.

-- Бога ты бойся,-- говорю,-- неужто ты хочешь бежать?

-- А как же, бачка, надо бежать.

-- А я как же буду?

-- А ты, бачка, на древо полезай -- сиди; а то тебя ночью волк разорвет.

-- Да ты далеко ли побежишь-то?

-- Далеко, бачка, далеко: палка далеко кажет.

-- Ты,-- говорю,-- меня бросить хочешь.

-- Нет,-- отвечает,-- бачка, зачем бросать: я тебе есть принесу.

"Что же мне с ним делать,-- думаю,-- силою мне его при себе не удержать, да и незачем: если псы, свою жизнь спасая, хозяина бросили, почему же ему, язычнику, меня, христианина, не кинуть?"

А пока я так рассуждал, он уже лыжи приснастил и говорит:

-- Прощай, бачка! Жди!-- да как двинул ногой, так враз на сажень отлетел, а через минуту и с глаз скрылся.

Остаюсь я один умирать: сижу на краю саней, как ворон на нырище, и стыну.

Пока вечерело, глядел на околевавшую собачонку и все думал, что вот скоро и мне то самое достанется, а тем временем стемнело, и потом вдруг вызвездило: небо совсем черное, как темный шатер раскинут, а звезды красные, горят, и, кажется, очень низко; а света от них нисколько. Унылость безмерная, тишина жуткая: я был в каком-то бесчувствии и не страдал и не заметил, как взошло солнышко. Оно показалось красное в южной стороне, очень далеко и быстро стало на своем зените, а ничего не оживило: и все тот же сумрачный предрассветный свет. Прилетели и сели неподалеку какие-то белые степные птицы -- расхаживают, машут крыльями и что-то рассаживаются. Рассадятся и опять начинают друг через дружку перелетывать, и таким манером все дальше и дальше -- и совсем исчезли. Опять ни следа жизни; однако это был обман: на ветвях одной сосны мое внимание привлекли какие-то комочки; я стал всматриваться, что бы это такое пристало и снегом облипло, ан вдруг один комочек встрепенулся, и оказалась какая-то птаха вроде сороки. Потормошилась она и опять нахохрилась, села и опять сидит неподвижно, как окоченевшая. А между тем день уже пошел к вечеру, и тут моим глазам явилась картина, которой описать не сумею, но и забыть не смогу. Дело было в игре света -- как только солнце взяло на склон, пошли фокусы: снега стали отливать розовым, особенно по склонам, а вблизи откуда-то взялся синеватый свет. В воздухе он и везде по снегу, и особенно где лощинка или яминка, так там и выстлал густой, густой синевою; во всякой трещинке в снегу сине: где ногой ступишь, и тот в следу уже синеет; палкой ткнешь -- и там сине и как будто какой-то тонкий голубой пар клубит,-- полагаю, должно быть, какое-то фосфорическое явление. И вот тут-то, в этом обманном свете, я испытал на себе влияния самые странные: мое зрение тоже меня стало обманывать. Все не в свою величину стало казаться: те две сороки, о которых я раньше говорил, на снег сели и показались мне такие огромные, что даже смотреть страшно; а моя издохшая собачонка что твой белый полярный медведь лежит. Но солнце село, и снова быстро стало темнеть: самоеда моего нет. Незадолго перед сим так легко синевшие ущелия первые стемнели и покрылись мраком, на равнинах заклубилась белая мгла, и, чего вчера не было,-- недавно столь нежно-розовые скалы гор засеребрились. Я взглянул вверх и увидал над собою луну. Не знаю, которая картина была величественнее: дневная или ночная, но знаю, что ни той, ни другой я не мог тогда любоваться, как любуюсь ими ныне в воспоминании. Эта ночь для меня была смерть, и я, признаюсь, ждал ее, как желанную, и молил, да придет она скорее, чтобы еще не мучиться. Во весь этот день я съел только несколько семечек из еловой шишки, чтобы хоть обмануть желудок, и хотел пойти поднять еще одну шишку, которую заметил днем вблизи моей собаки. Но лишь я сделал сюда шаг, как меня остановило неожиданное появление в воздухе чего-то, по-видимому, очень большого, что плавало именно как раз над павшей собакою. Я сообразил, что это какая-то хищная ночная птица, и вспомнил, что мне говорил самоед, что сюда придет еще и волк. Инстинкт самосохранения заставил меня подумать о совете сего жестокого самоеда, и я стал выбирать дерево, на которое удобнее влезть и переночевать. Выбирал, выбирал глазами: все кажутся одинаковы, никак не решусь, которое предпочесть; но среди этих соображений вдруг мне показалось, что вдали во мгле по полю как будто какой мяч промахнул. "Это,-- думаю,-- непременно волк: надо улепетывать" И вот я полез на сосну. Откровенно сказать, это мне не легко далось. В ребячьи годы я когда-то проворен и охоч был и в воду нырять и на деревья лазить, да ведь то были другие годы, да наряда на мне такого не было; а тут сапоги чуть не по полупуду, да ватный подрясник, да оленья шуба: совсем неспособно, а к тому же и отощал -- ослабел. Однако как-то изловчился, и архиерейство мое, вспоминая ребячьи ухватки, пыхтя долезло по стволу до первых сучьев, а там уже легче пошло. Все я хотел выбрать себе, где бы получше усесться, чтобы было обо что опереться спиной, и, поднимаясь с сука на сук все выше и выше,-- и сам того не заметил, как очутился на самом верху сосны. И снега, и неба передо мною открылось необъятно много: вижу и серебряные вершины гор, и белую мглу плоскостей, и тьму долин и лесов, а над головою блестели созвездия Ориона и Плеяды, эти ночные небесные часы, и Млечный Путь, протянувшись из конца в конец через все небо, как холст висит. Картина опять великолепная, а при ней тишина безмолвная и тягостная: отдыхая на суке от своей усиленной гимнастики, я слышал только свой собственный пульс и изнуренное дыхание. Затем, не знаю как сказать, что за состояние было, но, должно быть, я спал, и в этом-то состоянии вдруг услыхал как будто человеческий стон, и на минуту проснулся и увидел внизу под деревом как бы тени какие-то,-- шмыгнули они как-то туда-сюда, рванули что-то и унеслись. Я сметил, что это, должно быть, волки моих собачек забирали, и сейчас же опять впал в это непонятное состояние -- как бы заснул. Просыпаюсь -- уже утро: опять солнце всходит, как вчера выходило: день стоит, а все еще дня ждешь. Сил совсем не стало, а голод еще мучительнее. Я стал спускаться с дерева: на снегу действительно было много следов, и собачки мои исчезли,-- только два-три клочка серой шерсти валялись. Мучительно было на все смотреть и как-то безразлично: нашел я сосновую шишку, достал из нее несколько семечек и проглотил: смола-смолой, а никакого питания нет, даже и обманчивого, и ходить более сил нет. Стал я, как истукан, и стою, гляжу вдаль и решительно уже ни о чем не думаю и о спасении своем не помышляю, а только начали мне вспоминаться тут давние дела и давние годы, когда я тоже, мнилось, погибал и мне являлась чудесная помощь.

Видел я самого себя мальчиком; на дворе стояло чудесное лето: так и тянуло за город гулять, а я в пестрядинном халате хожу по вытоптанному училищному двору с книжечкой, и страстно мне хочется в лес. Открыл я эту мысль товарищу -- ему захотелось, а он другим сказал и зажег всех одним огнем: все в лес хочем. И выбрали мы тут депутацию идти к начальству рекреации просить. Я -- зачинщик, первый и проситься пошел. Взял я с собою трех товарищей из первого десятка лучших учеников и являемся к смотрителю. А на училищном дворе у нас было такое расположение, что смотрительский флигель стоял на одной стороне, а на другой училищный корпус, около которого все и жмутся, а мы вчетвером несмелыми стопами движем к смотрителю. Смотритель был [монах] грозный, и мы его жестоко боялись. Держим друг дружку за руки, но на крыльцо к нему боимся идти, а стали против окон, и как он выглянул, мы к нему с просьбою: "Отпустите!" Не в добрый час попали: он нас обругал и велел в класс идти. Тут у меня откуда ни возьмись и отвага:

-- Стой,-- говорю,-- братцы,-- ничего, нам будет рекреация, только сейчас все веселыми притворитесь, побежим и закричим: отпустил!

Так и сделали, бежим и кричим: "Айда, ребята! отпустил, отпустил!"

Подтверждения, разумеется, никто не спрашивал,-- все так и сыпнули, сторожа в воротах смяли и выскочили на выгон,-- и поминай как нас звали. Смотритель выбежал на крыльцо, кричит, руками машет: "Вернуть, вернуть их, таких-сяких", да кто нас вернет, когда мы уже. как дикие жеребята, удрали.

День целый мы гуляли, купались, рыбку ловили, кашу варили, и всем нам было очень весело: уворованная рекреация удалась лучше всех дозволенных, но только у меня, который был всему делу виною, к полудню стало сердце щемить. Стало приходить в голову: "А что-то мне будет, как придется домой возвращаться?" Что далее, то хуже это меня мучит, а к вечеру обуяла меня истома, что точно душа с телом расстается,-- так страшна мне казалась неотвратимая расправа. Не помню сам, как я вернулся в училище, и только что переступил порог каморы, как первое, что вижу,-- стоит лохань, и из нее торчат два огромных пука розог. Глянул на товарищей, а те все побледнели и шепчут мне: "Это тебя драть будут". Не взвидел я света, шмыгнул назад и хотел в реку бежать утопиться, но наместо того, не знаю как, явился в смотрительской кухне. Должно быть, я прощения хотел просить, но как тут никого не было, то я упал на колени перед образом и стал жарко молиться. Но вдруг, услыхав смотрительский голос, оробел, схватил с кухонной полочки икону, и выбежал с нею вон, и очутился под полком смотрительской бани. Баня эта стояла далеко на огороде, и все мы ее очень боялись: по общему у нас поверью, тут жили злые духи. Это было место надежное: к бане обыкновенно никто ночью не приближался, но у меня один страх одолел другой, и я сам не заметил, как очутился в бане, да еще в самом опасном ее месте, под полком, где собственно и полагалось самое гнездо живущего здесь злого духа. Под этим высоким темным полком мне было прекрасно: никакого страха я не чувствовал; утвердил там в уголке на земле унесенный из кухни образ и начал перед ним опять молиться. Все звал простым детским языком богородицу: "Благодетельница, матушка, голубушка, заступись за меня!" и вдруг почувствовал, что все кончено: что она меня услыхала и мне больше ничто не угрожает, и с этим уснул, только слышу кто-то меня зовет. Вслушиваюсь и узнаю голоса товарищей, которые, бог их знает почему, узнали, что я в бане, и кричат: "Выходи скорей: тебя не будут сечь,-- к нам ревизор приехал". И точно был ревизор, и меня не секли, а смотрителя сменили. В этом событии все мы видели чудо, и оно мне вспомнилось здесь вместе с другим, не менее памятным мне событием. Отца моего перевели для пользы службы в другой город, я был тогда в пятом классе и считался первым учеником, но когда мне пришлось брать из семинарского правления свидетельство, ректор мне объявляет, что мне напишут: во всем успехи посредственные. Мне это так обидно показалось, что я заплакал, а ректор говорит:

-- Ты, братец, не малодушествуй, не плачь,-- говорит,-- это мы общим советом так положили не для того, чтобы тебя обидеть, а для нашей славы. Если бы мы написали, что ты у нас первым учеником был, так они бы тебя без экзамена приняли, а теперь экзаменовать станут и подумают: если у них средственные таковы, то каковы же лучшие? Это нам слава будет, а ты постарайся.

Поехал я стараться. Ехали мы по-тогдашнему долго, с дневками да покормками, и это мне не в тягость было, а, напротив, даже очень занимало, но только за этим путем я совсем от наук отстал и, как по приезде на место мне назначили явиться на экзамен со всеми четвероклассниками, на меня напал страх неописанный. И я стал просить угодника, которого мощи в том городе: "Помоги да помоги, чтобы меня без экзамена приняли". В день несколько раз к нему с этой мольбой обращаюсь, и ночью в тонком сне ему об этом молюсь, и в знамение, что молитва моя услышана, все жду того дивного покоя, который я ощущал после своей детской молитвы под банным полком. Но вожделенный покой не приходит, и я стал переговариваться в мыслях моих с угодником даже укоризненно: "Что же, мол, я тебя прошу, а ты мне не помогаешь?" А экзамен все ближе и ближе и, наконец, совсем день его подошел,-- нет помощи. Иду на экзамен и думаю: "Ну, угодник божий, я ли тебя не просил, и вот ты мне не помог: не верю теперь, что ты помочь можешь".

Пришел в этом ожесточении и сижу в каморе с новыми своими товарищами, и ждем только экзаменаторов. Все эти ребята веселы, потому что знают, как их спросят и что они отвечать станут, и потому шумно в чехарду играют -- друг через дружку прыгают. За партами только я да другой мальчишка,-- такой немощный, слабый и зеленый. Посмотрел я на него, а он на меня и говорит:

-- Зачем ты в чехарду не идешь?

Я отвечаю, что мне некогда, а вот, мол, зачем ты не играешь?

-- Где мне,-- говорит,-- играть: я и ходить не могу,-- меня три месяца лихорадка бьет: я умру.

Я посмотрел на него: совсем мертвец сидит. А тут мне пить захотелось, я встал и только на середину каморы отошел, как вдруг меня сзади кто-то бросил с ног о плитяной пол. Я оглянулся, а это тот лихорадочный перепрыгнуть через меня вздумал. И что это ему вздумалось -- в ум себе не возьму, но только хотел свою книгу поднять, а у меня рука мотается. Посмотрели -- сломана. Отнесли меня в больницу и положили, а через час сюда инспектор приходит и говорит мне:

-- Ну что, брат, делать, теперь тебя нельзя экзаменовать: мы тебя уже без экзамена приняли.

"Вот тебе, мол, угодник свое дело и сделал", а за дерзость свою я целый месяц со сломанною рукою пролежал и только в окно посматривал, как другие на зеленом выгоне играли. А дни, как назло, стояли чудесные -- и я, замерзая, словно чуял все их тепло, и, кажется, никогда иллюзия лета не была мне так осязательна, как в этой зиме смерти. До того осязательна, что она точно начала согревать этот нежно-розовый снег, и я начинаю верить, что я не погибну здесь, а избавлюсь. Как и чем?-- сам не знаю, но избавлюсь, и смотрю вдаль острым, внимательным взглядом, и точно вижу против солнечного заката далеко, далеко по надгорью какую-то точку... Малая точка, но подвижная: все как-то как черточки чертит, чертит, и всё ближе, ближе, и приближается и растет... Что это такое -- разобрать не могу, но, кажется, человек. Скользнула эта фигура по розовому нагорью к скату, где свет смирней,-- вижу, несомненно человек, но вместо головы у него что-то высокое этакое и белое, даже искрится. Точно идол индейский: и руки вижу, и в них шест и еще что-то... Узнаю: это мой Кузьма-Демьян летит на лыжах; через плечо у него веревка, на ней волочит за спиной другие лыжи; руки перед собою держит, будто поднос подает, а на них лежит четверть медвежатины, совсем в шерсти. Глазам своим не верю, что это спасение мне пришло, а он говорит:

-- Здравствуй, бачка!-- и с этим бросил шест в снег, а медвежатину мне прямо к носу: -- Лопай,-- говорит,-- бачка.

Я припал к тому месту, где отрез был, и начал мерзлое мясо зубами рвать и сосать. А самоед этим временем лыжи снимает. Я смотрю [Зачеркнуто: "на него и думаю: "Ах ты, невер, невер: спас ты мою жизнь!"] на него и все никак не могу понять, что это у него на голове, и спрашиваю его со этом. А он отвечает:

-- А это,-- говорит,-- то, что ты мне забыл денег дать.

Я, признаюсь, не совсем его понял, но всматриваюсь и вижу, что это у него его долгие волосы так все снегом пропущены и стоймя смерзлись.

-- Как же,-- говорю,-- ты свой треух потерял?

-- Нет,-- говорит,-- его не потерял, а я его там оставил, где тебе медведя взял.

-- Да,-- говорю ему,-- это я худо сделал, что я тебе денег не дал. Но что же это за жестокий хозяин был, что он тебе не поверил и треух с тебя снял?

А он заступается.

-- Нет,-- говорит,-- с меня треух никто не снимал,-- я его сам положил.

-- Это зачем?

-- Надо,-- говорит,-- так было.

И рассказывает, что он прибежал по своим приметкам к чуму и нашел там убитого медведя, а хозяев нет, верно опять на охоту ушли.

-- Ну я,-- говорит,-- думаю, может быть он не скоро повернет, а ты тут с голоду околеешь, отрубил у зверя лапу да лыжи взял, а ему треух покинул.

-- Напрасно,-- говорю,-- покинул: мы ему деньги отдадим.

-- А нельзя, бачка, он вернется -- сомневаться будет.

-- Ну,-- говорю,-- пусть бы мало и посомневался: не велика беда.

-- Как,-- отвечает,-- бачка, не велика: а тот-то Хозяин?

-- Какой?

-- А что сверху глядит: он ведь все видит и обижаться станет, что я человека смутил.

-- А ты, говорю, очень того Хозяина уважаешь?

-- Как же, бачка, не уважать: он олешков дает [и собачку кормит]... А я, бачка, не спал, теперь спать буду.

И как кувырнулся в снег, так и уснул, как дитя; ну а я, признаюсь вам, тут-то над ним уже всласть помолился и о нем и о всех. У них же святой закон в сердцах.

Поспал он, сердяга, а потом встал, подладил под меня лыжи и дотащил меня за собою до того чума, где медвежатиной раздобылся: тут я за все расплатился, взял собак и поехал, только не далее в тундру, а к себе в монастырь, где нашел и своего отца Петра и вести про него, что <он> своему вожаку нарочно от меня в степи отстать велел.

Я эти слухи туне пустил, но с тех пор усмирил в себе свой апостольский пыл и на тихий ход проповеди не претендую, а шла бы она хорошо, а не то что скоро. Когда же мне доводится слышать разговор вроде вашего, то я всегда вспомнить этого моего темняка очень счастлив, и я верю, что он в день суда не погибнет, а оправдан будет по закону, написанному в сердце его перстом отца его и отца нашего.

Мы все без всякого условия отвечали: "Аминь!"


## Примечания. (Л. В. Домановский)


Темняк

(Ранняя редакция рассказа "На краю света")


Печатается по рукописи, хранящейся в Центральном государственном архиве литературы и искусства СССР, ф. 275, оп. 1, No 6.

Рукопись представляет черновой автограф, состоит из семнадцати листов большого формата бумаги в крупную линейку, сплошь исписанных и испещренных многочисленными пометами и поправками. Для поправок, дополнений и вставок использованы широкие, в треть страницы поля и промежутки между строчками. На заглавном листе рукою И. А. Шляпкина сделана надпись: "Темняк. Рассказ Н. С. Лескова-Стебницкого. Получил в подарок 18 февр<аля> 1876 года".

Заглавие перед самым текстом имеет несколько редакций. Первоначально рассказ был назван: "Два проповедника (Со слов преосвященного Н.). Быль". Затем над зачеркнутыми скобками написано: "светлой памяти преосвященного Нила. Рассказ.". Далее следует заглавие: "Бог в пустыне. Рассказ". Оно изменено на "Дикарь". Рядом с ним поставлено "Три чуда" (зачеркнуто), и "Темняк". Последнее название оставлено незачеркнутым.

Изучение текста показывает, что он менялся в соответствии с изменением названия рассказа. Из сплошь зачеркнутого раннего текста можно установить первоначальный вид рассказа. Он начинался так:

"Достопочтенный я<рослав>ский старожил, пользовавшийся большим расположением своего недавно скончавшегося архиепископа Н., передал мне следующий весьма характерный рассказ усопшего архипастыря, который, мне кажется, достоин всеобщего внимания, и потому я хочу рассказать его, как слышал.

Дело относится ко времени служения покойного архиепископа в отдаленном краю Сибири, где он имел под своим начальством миссионеров, обязанных проповедовать слово божие северным кочевым народам.

-- Я недоволен был моими миссионерами,-- говорил архиерей,-- успехи их были самые скудные, и то, что они нынче обращали в христианство, завтра снова возвращалось в язычество... " (л. 2).

Первоначальная редакция, как легко заметить, представляла запись устного рассказа "ярославского старожила", то есть В. А. Кокорева, сообщившего Лескову интересный эпизод из сибирской жизни близко знакомого ему архиепископа Нила. Только при дальнейшей обработке рассказа в нем появляются образы собеседников архиерея. Однако еще и в "Темняке" совершенно отсутствует "искусствоведческое" вступление.

Весьма существенным отличием "Темняка" от рассказа "На краю света" является отсутствие образа Кириака, играющего в нем такую значительную роль. Чертами его характера здесь наделен архиерей. Он от своего лица рассказывает и случаи "чудесного" избавления, вспоминая в ледяной пустыне свои детские годы. Отсутствуют в этой редакции и всякие сообщения, экскурсы в историю, научную и богословскую литературу, связи с современностью -- все то богатство содержания, которое под искусной рукой мастера-реалиста не вредит, а лишь способствует художественному впечатлению рассказа "На краю света".


Стр. 553. ... после моей хиротонии -- рукоположения, возведения в сан епископа.


Стр. 555. Снетка (древнерусск.) -- еда.


Стр. 556. Не каменный... да Петр... -- Имеются в виду слова Христа, сказанные апостолу Петру: "Ты -- Петр, и на сем камне я создал церковь мою, и врата ада не одолеют ее" (евангелие от Матфея, гл. XVI, 19). Петр по-гречески -- камень.


Стр. 562. ... чужеземной книжечке "Старик -- везде и нигде"... -- имеется в виду фантастический роман немецкого писателя Шписса (ум. В 1799) "Старик -- везде и нигде", переведённый дважды на русский язык (М., 1809; М., 1817).


-------------------------------------------------------------------------------


Источник текста: Н. С. Лесков. Собрание сочинений в одиннадцати томах. -- М: ГИХЛ, 1957. Том пятый.