Леонтьев Константин Николаевич
Письма к Анатолию Александрову

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   Леонтьев К. H. Письма к Анатолию Александрову: [I, 24 июля 1887 г., II, 13 октября 1887 г.] / Сообщил A. A. Александров // Богословский вестник 1914. Т. 1. No 3. С. 450-467 (3-я пагин.). (Начало.)
   Scan "Богословский Вестник"
   

Письма К. Н. Леонтьева къ Анатолію Александрову.

Съ предисловіемъ и примѣчаніями A. A. Александрова.

ПРЕДИСЛОВІЕ.

   Переписка моя съ покойнымъ К. Н. Леонтьевымъ относится къ 4 1/2 послѣднимъ годамъ его жизни. Личное же знакомство наше продолжалось лѣтъ семь.
   Въ первый разъ я встрѣтилъ К. Н. Леонтьева въ 1884 г. на одной изъ "пятницъ" покойнаго П. Б. Астафьева, завѣдывавшаго въ то время университетскимъ отдѣленіемъ Катковскаго Лицея въ Москвѣ, въ которомъ я былъ тогда студентомъ. Астафьевъ читалъ намъ тогда философію. Но, живой, сердечный, удивительно чуткій и отзывчивый, истинно просвѣщенный и многосторонне образованный, человѣкъ истинно русскаго склада ума и характера, онъ вліялъ на насъ особенно благотворно не столько лекціями, сколько внѣлекціонными бесѣдами вообще и, между прочимъ, этими своими "пятницами".
   На этихъ "пятницахъ" у Астафьева, кромѣ насъ, студентовъ, бывалъ кое-кто изъ писательскаго, профессорскаго, и артистическаго міра.
   К. Н. Леонтьевъ служилъ въ то время цензоромъ въ Московскомъ Цензурномъ Комитетѣ и время отъ времени печаталъ свои статьи и повѣсти въ нѣкоторыхъ изъ періодическихъ изданій. Познакомившись съ Астафьевымъ, онъ скоро подружился съ нимъ и сталъ нерѣдкимъ посѣтителемъ его "пятницъ".
   Своеобразная наружность Леонтьева, его истинно самобытный, крайне оригинальный. сильный и смѣлый умъ и пламенная, увлекательная рѣчь произвели на меня, какъ и на всѣхъ почти товарищей моихъ, студентовъ, съ первой же встрѣчи съ нимъ чарующее впечатлѣніе, вылившееся въ посвященное ему мною стихотвореніе "Чародѣй". Черезъ Астафьева стихотвореніе это дошло до Леонтьова, понравилось ему, и онъ пригласилъ меня бывать у него. Съ тѣхъ поръ я сталъ частымъ его гостемъ. Иногда и онъ самъ, преодолѣвая свои все усиливавшіеся физическіе недуги, поднимался на четвертый этажъ Лицея, въ мою скромную студенческую комнату, или, чтобы не подниматься ко мнѣ по лѣстницѣ, вызывалъ меня для бесѣды съ собой въ лицейскій садъ. Его же квартира въ Денежномъ переулкѣ Пречистенки, въ двухъ этажномъ деревянномъ темно-коричневомъ домѣ Авдѣевой сдѣлалась скоро настоящей аудиторіей, куда въ долгіе осенніе и зимніе вечера спѣшили мы послушать этого удивительнаго, ни на кого другого не похожаго старика съ сильнымъ, острымъ, гибкимъ умомъ, чуткимъ, добрымъ, нѣжнымъ сердцемъ и громовою, огненною, смѣлою, своеобразною рѣчью. Живая, чуткая молодежь интересовалась имъ и понимала его гораздо больше, чѣмъ его сверстники,-- и это очень радовало его и занимало.
   Къ сожалѣнію, этимъ живымъ бесѣдамъ нашимъ съ нимъ и своеобразнымъ вдохновеннымъ лекціямъ его намъ, или, точнѣе, горячей личной проповѣди и завѣтамъ его молодежи скоро пришелъ конецъ. Разстроенное здоровье заставило К. Н. Леонтьева въ 1887 г. выйти въ отставку и удалиться изъ Москвы на покой въ Оптину Пустынь Калужской губерніи.
   Съ переѣздомъ его въ Оптину Пустынь и начинается моя съ нимъ переписка. Къ этому времени я уже окончилъ университетскій курсъ, и, дописывая кандидатское сочиненіе, рѣшалъ вопросъ о дальнѣйшемъ жизненномъ Пути своемъ. Думамъ и заботамъ объ этомъ, съ просьбой совѣта и посвящено первое мое письмо къ К. Н. Леонтьеву, отвѣтомъ на которое и служитъ первое изъ помѣщаемыхъ ниже писемъ его ко мнѣ.
   Письма Леонтьева дышатъ такимъ самобытнымъ, оригинальнымъ умомъ, такою глубиной религіознаго чувства, трогательною, плѣнительною добротой и сердечностью, чарующею искренностью, живостью, отзывчивостью, такъ литературно, хорошо написаны, до того молно иной разъ отражаютъ его сложную, живую, впечатлительную, страстную душу, со всѣми ея особенностями, что обнародованіе ихъ будетъ, думается мнѣ, далеко не лишнимъ вкладомъ въ собраніе матеріаловъ для изученія этого интереснаго, своеобразнаго и почти совершенно у насъ до сихъ поръ не разъясненнаго и не разгаданнаго человѣка и писателя.

Анатолій Александровъ.

   

Письмо I.

24 іюля 1887. Оптина Пустынь. 6 часовъ вечера.

   
   Александровъ, мой добрый и милый другъ, всего одинъ часъ тому назадъ я получилъ Ваше письмо -- и, благодаря проливному дождю и полнѣйшему досугу, сажусь тотчасъ же Вамъ отвѣчать, по порядку на всѣ вопросы Ваши {Только что окончивъ университетскій курсъ, я въ это время стоялъ въ раздумьи, подобно путнику въ старой сказкѣ, на распутьи жизненныхъ дорогъ. Успѣвъ уже въ достаточной степени полюбить и оцѣнить покойнаго К. Н., я и обратился къ нему въ письмѣ своемъ съ нѣкоторыми "вопросами" по этому поводу. Трогательная отзывчивость, сердечность, чуткость и вдумчивость его отвѣта, горячая готовность прійти на помощь не словомъ только, во и дѣломъ -- заставили меня оцѣнить и полюбить его еще больше,-- и между нами завязалась съ тѣхъ поръ дѣятельная переписка, которая продолжалась до самой его смерти. Ан. Ал -- овъ.}.
   Прежде всего, одобряю ли я Ваши планы -- профессорства и т. п.?-- И да, и нѣтъ. И правда, что лучше всего въ основаніи положиться на волю Божію1); но такъ какъ вопросъ этотъ такъ называемый "средній" (т. е., въ немъ нѣтъ ни прямого грѣха, ни прямого "спасенія"), то выборъ можетъ зависѣть отъ нашихъ наклонностей и выгодъ2)...
   
   
   1) и 2) Вопросъ: какъ же узнать эту волю Божію? Конечно, когда дѣло идетъ о выборѣ между грѣхомъ явнымъ и воздержаніемъ или добродѣтелью, то на это есть заповѣди, всѣмъ извѣстныя, и, сверхъ того, въ сочиненіяхъ аскетическихъ писателей (Варсонофія Великаго, Аввы Дороѳея, Іоанна Лѣствичника) не только монахъ, но и мірянинъ можетъ найти много полезныхъ для себя указаній и частныхъ оттѣнковъ, дополняющихъ основныя правила Христіанства. Я полагаю, что не слѣдуетъ раздѣлять слишкомъ рѣзко монашество отъ свѣтскаго христіанства, какъ дѣлаютъ многіе, употребляя слово "аскетизмъ" только въ смыслѣ стремленія къ наивысшему отреченію. Вся теорія Христіанства основана прежде всего на отреченіи вслѣдствіе страха Божія и въ надеждѣ на вѣчное блаженство, долженствующее вознаградить насъ за это отреченіе. Ап. Павелъ говоритъ, что еслибы у христіанъ не было надежды на вѣчную жизнь, то они были бы самые несчастные изъ людей (къ Коринѳ. I, 19). Требованія отъ нихъ велики. Аскія значитъ по-гречески борьба, подвигъ. Аскетъ -- подвижникъ, борющійся. Если міряннну, напр., женатому перестала нравиться его жена, и даже по временамъ ненавистна ему, а онъ, молясь Богу и призывая его на помощь, не оставляетъ ея, для примѣра дѣтямъ или для избѣжанія прелюбодѣянія съ той и другой стороны, то развѣ это не тяжкое, не ужасное иногда отреченіе? не подвигъ о Христѣ? Это -- подвигъ, можетъ быть, несравненно большій, чѣмъ многіе монашескіе,-- особенно для человѣка съ воображеніемъ и съ изящными вкусами. Мовашеское одиночество не пошло, а холодная дюжинная семья будетъ нетерпимо пошла, если ея прозу не озаряетъ, такъ сказать, хоть изъ темнаго уголка въ домѣ лампада чистой, искренней вѣры. "Богу такъ угодно,-- потерпимъ даже и прозу, и пошлость, и возблагодаримъ его, что еще не хуже!" Такихъ примѣровъ изъ мірской жизни можно бы привести много. Поэтому и понятно, что чтеніе Житій Святыхъ и аскетическихъ писателей нужно и свѣтскому христіанину точно такъ же, какъ и монаху.
   Вообще это такъ,-- но какъ узнать волю Божію, когда дѣло идетъ о выборѣ занятій, объ образѣ или мѣстѣ жизни и т. п.? Тутъ нѣтъ ни грѣха, ни добродѣтели; но каждому желательно поступить такъ чтобы не каяться потомъ съ житейской, съ практической точки зрѣнія. (Каяться въ грѣхахъ надо постоянно, ибо, присмотрѣвшись лучше, мы увидимъ, что ежеминутно грѣшимъ,-- это другое дѣло!). Желательно, 1) чтобы мнѣ было полегче (ибо и безъ новыхъ и новыхъ нашихъ ошибокъ жизнь трудна), а 2) чтобы избранный мною своевольно путь, какъ будто и невинный самъ по себѣ, не привлекъ бы меня къ какой-нибудь непредвидимой безднѣ грѣха. Вотъ тутъ-то и важно благословеніе духовника или старца высокой жизни. Я признаю за нимъ особую благодать Духа Святаго, которой у меня нѣтъ, при всей моей образованности и опытности. Мы часто воображаемъ, что дѣйствуемъ по разуму, а потомъ начинаемъ понимать, что этимъ разумомъ руководило ошибочное пристрастіе. A когда, обдумавши самъ свое дѣло и взявши, между прочимъ, въ разсчетъ всѣ эти мои вкусы и пристрастія, я даю съ вѣрой разсѣчь сложный узелъ моего разсужденія лицу духовному, то выходитъ вотъ что: или дѣло удаётся,-- я очень радъ; или не удается,-- мнѣ больно, но я утѣшенъ мыслію, что я послѣдовалъ волѣ Божіей и что Господь ведетъ всѣ это къ лучшему. При свиданіи, я разскажу Вамъ нѣсколько примѣровъ изъ моей жизни и изъ жизни знакомыхъ. К. Леонтьевъ.
   
   Теперь, конечно, и Вамъ извѣстно, что Катковъ 20 іюля скончался {Не знаю: велика ли потери для всѣхъ насъ смерть Каткова? Нельзя, разумѣется, не писать и не говорить публично, что утрата велика. Онъ былъ истинно великій человѣкъ, и слава его будетъ расти. Надо воздавать ему должное. Но я спрашиваю у себя вотъ что: 1) Должны ли мы заботиться объ укрѣпленіи Православной Церкви, не смотря на то, что послѣднія времена, по всѣмъ признакамъ, близки? Конечно, должны. Надо приготовить паству для послѣдней борьбы. 2) Что важнѣе всего для этой цѣли? Важнѣе всего, чтобы учительствующая часть Церкви, т. е. іерархія Православная стояла въ уровень выше только по учености, но и по воспитанію и по всему. Надо, чтобы, сверхъ того, у духовенства было больше самобытной власти. 3) Есть ли надежда на это? Есть. Церковъ можетъ жить (т. е. мѣняться) въ частностяхъ, оставаясь неподвижной въ основахъ; на жизнь ея (земную) имѣетъ большое вліяніе положеніе духовенства и другія историческія условія. Православная Восточная Церковь никогда еще не была централизована; а запрета ей быть таковою нигдѣ нѣтъ. Взятіе Царьграда дастъ возможность сосредоточить силу и власть іерархіи, хотя бы и въ формѣ менѣе единоличной, чѣмъ на Западѣ, а болѣе соборной. 4) При чемъ же тутъ Катковъ? Онъ былъ жестокій противникъ этой централизаціи; въ частныхъ бесѣдахъ упрекалъ меня и Филиппова за такое желаніе; а въ печати молчалъ пока, ограничиваясь постоянной травлей греческаго духовенства, которое, при всѣхъ недостаткахъ своихъ, болѣе нашего способно будетъ, но историческимъ привычкамъ своимъ, къ властной роли. Онъ заранѣе, очень обдуманно старался унизить его въ глазахъ русскихъ читателей. Поняли? Sapienti sat! K. Леонтьевъ.}, и полезенъ Вамъ въ этомъ отношеніи уже быть не можетъ {М. Н. Катковъ къ желанію моему готовиться къ магистерскимъ экзаменамъ по исторіи русской словесности отнесся съ большимъ участіемъ и тронувшей меня сердечностью, предложивъ у себя въ Лицеѣ до окончанія экзаменовъ комнату, столъ и пользованіе библіотекой. Со смертію его это, разумѣется, осуществиться уже не могло. Ан. Ал -- евъ.}.
   Что касается до меня, то будьте, мой дорогой другъ, увѣрены, что, лишь бы у меня были силы и случай и лишь бы меня послушали, я буду за Васъ хлопотать, напр., у И. Д. Делянова; если обстоятельства позволятъ, то я, минуя даже Т. И. Филппова (не надо и его безъ крайности обременять), обращусь и письменно и прямо съ ходатайствомъ за Васъ къ министру Народнаго Просвѣщенія. Мнѣ кажется, что онъ повѣритъ мнѣ. Помните только, во избѣжаніе недоразумѣній, что я подчеркнулъ слова: "если обстоятельства позволятъ"... Какія именно, здѣсь распространяться не стану, а дальше.
   Хорошо ли поэту быть профессоромъ, даже и отечественнoй литературы? Не знаю. Кажется. что нѣтъ,-- по крайней мѣрѣ, наши всѣ лучшіе поэты были или чиновники (Грибоѣдовъ, Майковъ, Полонскій), или офицеры (Лермонтовъ, Ден. Давыдовъ, Фетъ смолоду), или просто помѣщики (Пушкинъ, тотъ же Фетъ, Ал. Толстой). Профессора ни одного не знаю. Нѣтъ ли тутъ какой-нибудь глубокой психологической несовмѣстимости,-- необъяснимой, если хотите, но все-таки возможной, судя по этимъ фактамъ? {Профессура и поэзія... До сихъ поръ не было у насъ. На Западѣ -- не помню. Кажется, тоже не было. (Байронъ, Гете, Шиллеръ, Альфр. де Мюссе, В. Гюго, Гейне, Беранже, Ламартинъ -- профессорами не были). Но то, что невозможно было въ одну эпоху, можетъ стать возможнымъ въ другую. Въ первую половину этого вѣка (да и позднѣе) у насъ въ Россіи хорошими поэтами могли быть только дворяне (за исключеніемъ Кольцова и Никитина, которые зато были почти мужики); изъ людей "средняго'' положенія, изъ разночинцевъ, семинаристовъ и т. п.-- и до сихъ поръ я еще не вижу ни одного дѣйствительно стоющаго вниманія; но все таки теперь (вслѣдствіе, впрочемъ, того же смѣшенія, которое рано или поздно убиваетъ все) я полагаю это болѣе возможнымъ. Не такъ тяжелы и сѣры, какъ прежде, стали эти "средніе" люди. Можетъ быть, и профессура не помѣшаетъ въ наше время. (Жуковскій былъ почти профессоромъ; но онъ былъ учителемъ Наслѣдника при Дворѣ... Это разница!). Припѣвъ: а все-таки о. о. Амвросій и Варнава и въ такомъ вопросъ полезнѣе меня. Я -- млеко; они -- твердая пища. К. Леонтьевъ.} Это одна сторона дѣла.-- A другая вотъ какая. Я вѣрю въ Ваше призваніе; вѣрю уже потому, что тамъ, гдѣ сюжетъ у Васъ особый, свой собственный, касающійся вполнѣ индивидуальнаго явленія, тамъ Вы торжествуете и обнаруживаете большую силу. Таковы всѣ Ваши посвященія: П. Е. Астафьеву, Каткову, Фету, мнѣ. Здѣсь Вы вынуждены предметами вдохновенія не напоминать никого. Все же остальное у васъ до сихъ поръ (даже и очень милый "Щавель") не имѣетъ никакой самобытности (т. е. стоющей большого вниманія) и слишкомъ ужъ напоминаетъ сороковые и тридцатые годы; конечно, это лучше, чѣмъ шестидесятые и семидесятые; но мнѣ хотѣлось бы, чтобы Ваши стихи поскорѣе пріобрѣли такую рѣзкую печать индивидуальности, чтобы сразу можно было узнавать Васъ, такъ можно узнавать Фета (прежняго, разумѣется) или Кольцова. Будетъ ли это или нѣтъ, не знаю еще. Полное созрѣваніе таланта зависитъ отъ многаго, помимо непосредственныхъ силъ дарованія; надо, чтобы окружающая жизнь дала благопріятное для этого созрѣванія содержаніе; надо еще, чтобы собственная жизнь поэта сложилась такъ, чтобы ему хотѣлось пѣть. A иначе онъ сохранитъ и пониманіе поэзіи, какъ въ самой жизни, такъ и въ искусствѣ, но пѣть все-таки не станетъ {Мысль очень глубокая сама по себѣ, а по отношенію меня оказавшаяся и пророческою: моя послѣдующая жизнь сложилась такъ, что, кажется, навсегда отбила, отъ пѣсенъ... Ан. Ал -- въ.}.
   Вы пишете о своемъ сердцѣ: "мое мягкое и глупое сердце"... Вамъ жаль Вашихъ бѣдныхъ родныхъ, и Вы их хотите забыть ихъ для какихъ-то "воздушныхъ замковъ"... Я, другъ мой, вѣрьте, понимаю ваши чувства, столь благородныя и искреннія,-- и, если бы мы были теперь вмѣстѣ, я бы могъ привести Вамъ изъ собственной жизни примѣры той самой борьбы поэзіи съ моралью, о которой Вы говорите. Сознаюсь, у меня часто брала верхъ первая, не но недостатку естественной доброты и честности (онѣ были сильны отъ природы во мнѣ), а вслѣдствіе исключительно эстетическаго міровоззрѣнія. Гете, Байронъ, Беранже, Пушкинъ, Батюшковъ, Лермонтовъ, самый этотъ теперь столь дряхлый Аѳ. Аѳ. Шеншинъ (Фетъ) и даже древніе поэты, съ духомъ которыхъ я былъ знакомъ по переводамъ и критическимъ статьямъ, съ этой стороны въ высшей степени развратили меня. Да и почти всѣ (самые лучшіе именно) поэты -- за исключеніемъ развѣ Шиллера и Жуковскаго -- (надо христіанину имѣть смѣлость это сказать!) -- глубокіе развратители въ эротическомъ отношеніи и въ отношеніи гордости (Петръ Евгеніевичъ {Астафьевъ. См. "Предисловіе". Ан. Ал -- овъ.}) взбѣсился бы на меня за это, но вѣдь это правда,-- что дѣлать!і. И если, наконецъ, старѣе я сталъ (послѣ 40 лѣтъ) предпочитать мораль поэзіи, то этимъ я обязанъ, право, не годамъ (не вѣрьте, что старость одна можетъ морализировать: нерѣдко, напротивъ того, она изощряетъ въ развратѣ: примѣровъ -- даже историческихъ -- бездна),-- не старости и болѣзнямъ я обязанъ этимъ, но Аѳону, а потомъ Оптиной... Изъ человѣка съ широко и разносторонне развитымъ воображеніемъ только поэзію религіи можетъ вытравить поэзію изящной безнравственности...
   Если я, по характеру несравненно болѣе Васъ легкомысленный, но первоначальнымъ условіямъ общественнымъ и семейнымъ гораздо болѣе Васъ избалованный и развращенный, почувствовалъ, наконецъ, потребность болѣе строгой морали, то тѣмъ болѣе, какая же возможность Вамъ забывать мораль, Вамъ съ Вашей серіозностью, съ Вашей глубиной сердечной, при тѣхъ суровыхъ требованіяхъ, которыя со стороны семейной съ такихъ раннихъ лѣтъ предъявляетъ къ Вамъ судьба! Я былъ бы не только очень грѣшный, но и скверный человѣкъ, самый скверный, если бы я сталъ внушать Вамъ что-нибудь другое, зная навѣрное, что слова моего поистинѣ огромнаго житейскаго опыта не пройдутъ безслѣдно для Вашей впечатлительной души. Если я, при моемъ врожденномъ легкомысліи, до сихъ поръ не могу простить себѣ нѣкоторыхъ изъ моихъ давнихъ сознательно жестокихъ и преднамѣренно сухихъ поступковъ (когда я во имя поэзіи жертвовалъ добротой, состраданіемъ, честностью и т. д.). то Вы, такой серьозно-хорошій человѣкъ да Вы не будете никогда покойны и проклянете себя, если для этихъ "воздушныхъ замковъ" забудете мораль.-- Но какъ же быть? Поэзія жизни обворожительна, мораль очень часто -- увы!-- скучна и монотонна... Вѣра, молитва, Церковь, поэзія религіи Православной со всей ея обрядностью и со всѣмъ аскетическимъ "коррективомъ" ея духа -- вотъ единственное средство опоэтизировать прозу семейной морали {Семья и семья -- разница... Какая? Мать, отецъ, сестры и т. д.-- не Вами избранная, а Богомъ данная, готовая съ дѣтства, независимо отъ воли Вашей, или жена и свои дѣти -- Вами избранная, а Богомъ только благословенная,-- которая для поэта лучше? Конечно, первая (т. е. такая, какая у Васъ теперь) въ 10 разъ для художника лучше. Если вообразить себѣ человѣка, который съумѣлъ бы воздержать себя вовсе отъ блуда (какъ съумѣлъ покойный К. С. Аксаковъ) или хоть рѣшительно стремиться къ этому, и при этомъ, развивая свой даръ стихотворства, дань морали платилъ бы строго, поддерживая бѣдныхъ родныхъ и не связывая себя новой семьей (которая и отъ помощи отцу съ матерью и отъ стиховъ отобьетъ), то такой человѣкъ былъ бы героиченъ; а чѣмъ самъ себя втайнѣ поэтъ представляетъ поэтичнѣе, тѣмъ ему лучше пишется, искреннѣе, горячѣе... Добродѣтельный молодой поэтъ, неусыпно помогающій роднымъ -- это что то особое и высокое! Просто женатый и обремененный дѣтьми человѣкъ, исполняющій недурно свои обязанности мужа и отца -- это, слава Богу, не рѣдкость, но едва ли для поэзіи выгодно. Впрочемъ, это такой глубокій вопросъ, который я могу только анализировать, а синтезъ практическаго выхода долженъ, опять таки скажу, принадлежать не мнѣ, а духовному лицу. К. Леонтьевъ.}, вотъ лучшее противоядіе тонкому яду поэзіи героической и любовной.
   Знаете ли Вы, что я двѣ самыя лучшія свои вещи, романъ и не -- романъ ("Одиссея" и "Византизмъ и Славянство.) написалъ послѣ 1 1 / 2 года обращенія съ Аѳонскими монахами, чтенія аскетическихъ писателей и жесточайшей плотской и духовной борьбы съ самимъ собою? (Съ ужасомъ и благодарностью я вспоминаю теперь объ этихъ жестокихъ и возвышающихъ сердце временахъ!). Запаса живыхъ впечатлѣній, мечты о роскоши житейской и т. п. молитва и строгость мировоззрѣнія въ молодомъ человѣкѣ и мірянинѣ не убьютъ,-- онѣ только урегулируютъ ихъ. Но надо доходить скорѣе до того, чтобы Іоаннъ Лѣствичникъ больше нравился, чѣмъ Ѳ. М. Достоевскій... Нужно дожить, дорасти до дѣйствительнаго страха Божія, до страха почти животнаго {Страхъ животный унижаетъ какъ будто насъ. Тѣмъ лучше -- унизимся предъ Богомъ; черезъ это мы нравственно станемъ выше. Та любовь къ Богу, которая до того совершенна, что изгоняетъ страхъ, доступна только очень немногимъ; даже изъ тѣхъ святыхъ, которыхъ житія Вы, конечно, оставили всѣ въ Москвѣ (по внушенію дьявола), очень немногіе позволяли себѣ говорить то, что позволилъ себѣ сказать Антоній Великій: "Я Бога теперь ужъ такъ люблю, что и не боюсь Его". Сказалъ онъ это послѣ такихъ испытаній и искушеній, что намъ и подумать страшно. A то, что многіе изъ насъ считаютъ въ себѣ любовью къ Богу, весьма несовершенно и обыкновенно безплодно безъ помощи и примѣси страха (Божія). Я до 1871 года, до моей поѣздки на Аѳонъ, очень любилъ и сердцемъ и воображеніемъ Православіе, его богослуженіе, его исторію, его обрядность; любилъ и Христа; чтеніе Евангелія изрѣдка и тогда, при всемъ глубокомъ развратѣ моихъ мыслей, меня сильно трогало. Любилъ и любовь къ ближнимъ, въ смыслѣ состраданія, снисхожденія, благотворительности, но за то и въ смыслѣ сочувствія всякимъ страстямъ: честолюбію, сладострастію, во многихъ случаяхъ даже и личной жестокости. Любилъ своевольно, безъ закона и страха; а когда въ 1869, 70 и 71 годахъ меня поразили одинъ за однимъ ударъ за ударомъ, и здоровье само вдругъ пошатнулось (и все это въ такое время, когда я часто говорилъ: "Надо уметь быть счастливымъ! Я счастливъ, потому что умѣю наслаждаться жизнью; а дураки не умѣютъ!"), тогда я испыталъ вдругъ чувство безпомощности моей передъ невидимыми и карающими силами, и ужаснулся до простого животнаго страха, тогда только я почувствовалъ себя въ своихъ глазахъ въ самомъ дѣлѣ униженнымъ и нуждающимся не въ человѣческой, а въ Божеской помощи. И хотя и теперь я нахожу въ себѣ и вѣру, и страхъ Божій, и любовь весьма несовершенными, по множеству ежедневныхъ примѣровъ, но все таки путь за эти 16 лѣтъ пройденъ огромный къ лучшему. Вотъ въ чемъ дѣло. A такъ называемыя "достоинства": честность, твердость, благородство и даже хорошія, "достойныя" манеры (которыя нерѣдко и у мужиковъ бываютъ) -- это все останется при васъ. У монаховъ манеры-mo вообще приличны и гораздо лучше, чѣмъ у мірянъ одного, конечно, съ ними сословія. К. Леонтьевъ.} и самаго простого передъ ученіемъ Церкви, до простой боязни согрѣшить... Я слыхалъ образованныхъ людей, которые смѣются надъ этимъ чувствомъ (его во времена умной старины великіе герои и богатыри не стыдились!),-- смѣются и говорятъ: "Что это я буду какъ дитя: ахъ! Боженька за это камушкомъ побьетъ!"... Да, побьетъ! И счастливъ тотъ, кого побьетъ. Я -- счастливый, а Фетъ -- несчастный, въ своемъ атеистическомъ ослѣпленіи! Или есть Богъ личный, Богъ живой,-- или нѣтъ Его. A если есть, такъ куда же и Бисмарку, и Петру I и кому бы то ни было мѣряться силами съ Нимъ и передъ лицемъ Его помнить о какомъ-то достоинствѣ человѣческомъ! Ну, довольно,-- Вы поняли меня.
   Вотъ мое Вамъ заключеніе: "Не забывайте бѣдныхъ родныхъ, готовьтесь въ профессора, это должность обезпеченная, ровная, покойная и -- при хорошемъ духѣ -- въ высшей степени полезная другимъ. А, впрочемъ, я, съ своей стороны, если буду этой зимой въ Петербургѣ, посмотрю, нельзя ли Вамъ доставить возможность иного пути, болѣе живого и для стихотворства болѣе выгоднаго."
   Саблеръ былъ здѣсь три дня -- и самъ пожелалъ познакомиться со мною; но мы видѣлись за обѣдомъ у архимандрита, мелькомъ, и объ Васъ невозможно было говорить при всѣхъ и сразу. Время еще терпитъ... Вы, я думаю, удивились, прочитавши: "если я буду зимой въ Петербургѣ"...-- "К. Н--чъ, хочетъ, да и зимой еще, въ Петербургъ?!" -- Не хочетъ К. Н--чъ, ничуть не хочетъ! -- К. Н--чъ хотѣлъ бы одного: прежней, хотя бы и болѣзненной, но тихой и для сердца милой жизни въ Москвѣ зимою, съ юродивой и растрепанной Лиз. Павл., съ Варей, Сашей, старой кошкой (она въ Мазиловѣ) {Деревня подъ Москвой, гдѣ К. H--чъ жилъ на дачѣ предыдущее лѣто. Ан. Ал -- въ.}, съ друзьями по вечерамъ,-- и больше ничего! A лѣтомъ -- отъ мая до октября -- въ Оптиной съ монахами и другими друзьями. Но въ Москвѣ жить на 200 руб... мнѣ невозможно, когда и 245 -- недоставало... A здѣсь отъ 200 -- остается даже на уплату старыхъ долговъ. Тамъ занималъ здѣсь плачу! Вотъ разница. И такъ тутъ выбора нѣтъ, надо оставаться здѣсь, ибо даже и на Троицкомъ посадѣ дорого,-- а въ Псалтири сказано: "заемлетъ грѣшный -- и не возвратить"... Къ тому же надо и стыдъ знать въ мои года... Лучше ужъ иногда и поскучать зимою здѣсь (Богъ милостивъ!), чѣмъ съ сѣдыми волосами путаться въ долгахъ. Это мое разсужденіе...
   Но неизвѣстно, такова ли воля Божія. Въ іюнѣ еще я получилъ приглашеніе переселиться (хоть на зимы только) въ Петербургъ для занятій при новой консервативной большой газетѣ, съ какими то мнѣ неизвѣстными, но вѣрными и значительными средствами. Предлагающее (и очень важное) лицо посовѣтовало мнѣ потребовать себѣ годовой окладъ "повыше", чтобы не требовать потомъ добавочныхъ и не входить въ пререканія. Вообразите мое удивленіе и даже отчасти ужасъ... Петербургъ зимою и дѣятельность -- мнѣ! мнѣ, до невѣроятія душой усталому и тѣломъ изнуренному, какъ Вы знаете... Мое первое движеніе было, конечно, отказаться; но на это я не позволилъ себѣ рѣшиться, не сказавши всего о. Амвросію. Онъ отказываться не благословилъ, а велѣлъ потребовать болѣе денегъ и удобствъ. Я хотѣлъ назначить 6.000 въ годъ, но о. Амвросій сказалъ: 8.000, такъ чтобы съ пенсіей выходило 10.500.-- Я такъ и написалъ, и, кромѣ того, требую разныхъ льготъ: отпуска въ Оптину съ мая до октября (на это согласны), контракта, до 7 часовъ вечера -- не звонить у меня, 1/2 оклада за самый, такъ сказать, фактъ моего существованія въ этой "сѣверной Европѣ," а 1/2 погашать листами и строчками (300 руб. за листъ) и т. д. Если на всѣ эти неслыханныя требованія согласятся, то, значитъ, Богу это угодно, а если нѣтъ -- нѣтъ!... Предложилъ я имъ и еще сдѣлку, болѣе легкую для обѣихъ сторонъ и мнѣ несравнено болѣе пріятную: окладъ въ 3.000, листъ -- 250 p., и жить у Троицы или хоть и въ Москвѣ. Какъ хотятъ, или, вѣрнѣе, какъ Богу угодно, такъ пусть и будетъ. Петербургъ, Москва, Оптина... Вездѣ можно "въ мирѣ и покаяніи скончати животъ."
   Поэтому то и мое вліяніе на Ваши дѣла и на Вашу каррьеру можетъ быть весьма различное. Разумѣется, въ Петербургѣ большее, въ другихъ мѣстахъ -- меньшее. A какъ именно повліять и что именно для Васъ сдѣлать, это увидимъ яснѣе, быть можетъ уже и въ сентябрѣ.
   Вотъ тѣ весьма важныя, но для меня одного, обстоятельство, о которыхъ я, не поговоривши прежде о Васъ самихъ и Вашемъ талантѣ, распространяться не хотѣлъ. Замѣчу кстати, что и Саблеръ былъ чрезвычайно ко мнѣ здѣсь любезенъ, цѣловалъ и тоже убѣдительно звалъ въ Петербургъ "послужить Церкви," какъ онъ выразился (для меня это показалось ужъ и страшно что то: "Церкви", -- государству -- куда ни шло, а то ужь и Церкви!).
   Если ужъ суждено мнѣ зимы двѣ -- три протянуть, въ Петербургѣ, то тамъ у меня для Васъ будетъ что ни шагъ, то протекція: Деляновъ, Т. П. Филипповъ, Гагаринъ (Внутрен. Дѣлъ), Саблеръ, Побѣдоносцевъ, Н. П. Игнатьевъ. Кто знаетъ,-- быть можетъ, можно будетъ мнѣ и просто-напросто Васъ къ себѣ въ домъ взять; квартира ужъ потому нужна очень большая, что и у Вари дѣти, вѣдь, кричатъ, какъ и всякія дѣти,-- для нихъ нужна нянька, потому что Варя нужна мнѣ и Лизаветѣ Павловнѣ. Нуженъ поваръ (или кухарка); нужна барышня дешевая или дама для хозяйства,-- гдѣ же Вар