Леонтьев Константин Николаевич
Переписка с И. И. Фуделем

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   "Преемство от отцов": Константин Леонтьев и Иосиф Фудель: Переписка. Статьи. Воспоминания
   СПб.: Владимир Даль, 2012. -- (Прил. к Полному собранию сочинений и писем К. Н. Леонтьева: В 12 т. Кн. 1).
   

ПЕРЕПИСКА К. Н. ЛЕОНТЬЕВА И И. И. ФУДЕЛЯ (1888--1891)

   

1
ФУДЕЛЬ -- ЛЕОНТЬЕВУ
2 апреля 1888 г., Москва

2 апреля 88 года

Милостивый Государь
Константин Николаевич!

   Приношу Вам свою искреннюю и глубокую благодарность за то внимание, которое уделили Вы моей брошюре ("Письма о современной молодежи"), а еще более за позволение заочно побеседовать с Вами; это позволение я ценю тем более, что до сих пор находился в полном умственном одиночестве, предоставленный с детства самому себе, своим чувствам и влечениям. Не мудрено поэтому, если оказываются в моем духовном организме разные односторонности и искривления, которые я сам еще хорошо не сознаю.
   Я читал Ваше письмо к Уманову по поводу моей брошюрки и очень рад, что Вы обратили на меня такое серьезное внимание; и в то же время спешу исправить тот односторонний взгляд на меня, который Вы составили на основании одной моей брошюрки. Это письмо, стало быть, предназначено описанию, насколько возможно, моей личной жизни и выработанных мною взглядов на жизнь. В первом письме это так же необходимо, как и при первом личном знакомстве.
   Прежде всего я, Константин Николаевич, от формализма Православия не отказываюсь и не смотрю на мистическую сторону религий легкомысленно. Я пощусь, говею, по монастырям люблю ходить, не потому, что "надо-де исполнить обряд", а потому, что глубоко верую в эту сторону религии и не отделяю в религии моральную сторону от мистической. Но таким я (признаюсь) стал недавно у не более двух лет тому назад; да и вообще я молодой Православный, ибо обратился к Православию тоже не более 4 лет тому назад. С 16 лет я постепенно втягивался в омут нигилистического отрицания. В 8-м классе Гимназии я писал самые горячие социалистические измышления, а кульминационным пунктом моих заблуждений был первый год университетской жизни, когда я слушал лекции по Естествознанию. Затем я перешел на юридический факультет, и тут уже на первом курсе совершился со мною переворот, определивший мой дальнейший путь. Каковы причины, перевернувшие весь склад моей мысли, -- одному Господу известно. (Внешнего толчка не было никакого.) Как теперь зато приятно вспомнить те сладостные минуты, когда засоренное сознание прочищалось и освежалось, какое приятное и живительное чувство испытывает человек в минуты своего обновления. Вы, Константин Николаевич, кажется, пережили то же в свой молодости и понимаете меня.
   Затем, встряхнувшись от лжи, я не сразу, конечно, пришел к Истине (да не знаю, пришел ли к ней и сейчас), т. е. став на путь Православия, я прежде всего, конечно, воспринял самую удобопонятную форму его. Прежде всего нас всех привлекает мораль Христианства, а до мистики дойти трудно. Вот тогда-то я действительно был на пути Достоевского и смотрел на формализм религии немного свысока. Но, благодаря Господу, встретился с одним простым человеком (не ученым, но истинно Православным), который и помог мне твердо стать на почве церковной. Тем не менее и до сих пор я плохой сын Церкви, потому что каждый христианин с моим умственным развитием должен очень много знать, вообще сознательно жить в Церкви (т. е. перечитать все творения св. отцев, знать Церковную Историю и т. д.). Этого-то у меня и нет, но я льщу себя надеждой заняться как следует своим церковным воспитанием тотчас же по окончании университета (и надеюсь, Вы не откажетесь руководить мною в этом).
   В письме к Н. Уманову Вы затронули те вопросы, о которых мне так хотелось бы поговорить (да в письме всего не выскажешь и приходится довольствоваться малым). Кое-чего я не понял, а для того, чтобы не было недоразумений, я здесь выскажу Вам кратко суть моих религиозных убеждений.
   Я совершенно согласен с Вами, Константин Николаевич, что "добрый ответ на страшном суде по воскресении этой плоти должен быть все-таки главною целью нашей религиозной жизни"... Да, это положение, высказанное Вами, лежит у меня в основе моих убеждений. Именно добрый ответ должен быть нашей главной целью. Отсюда легко перейти к уяснению содержания всей нашей жизни, ибо это содержание определяется целью. Стало быть, что с нас спросится на страшном суде, то мы и должны положить в основу нашей жизни, т. е. то и должны исполнять. Именно что?.. "Тогда скажет и тем, которые по левую сторону: "идите от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его. Ибо алкал Я, и вы не дали Мне есть; жаждал, и вы не напоили Меня; был странником, и не приняли Меня"" и т. д. (Матфей XXV; 41--43). Итак, добрый ответ на страшном суде есть цель и содержание нашей жизни; а в этом ответе заключается моральная сторона Христианской религии. -- Но этого мало и недостаточно. Ибо и Язычник может то же делать, и Лев Толстой то же признает. На этом я не останавливаюсь и не могу остановиться вследствие неумолимого требования здравой логики.
   Содержание немыслимо без своей формы, потому что в этом случае оно уже будет не содержанием, а только идеей, стремящейся вылиться в форму; такая идея будет нечто неопределимое, летучее, не определяющееся вовне, стало быть не существующее реально. (и таков Л. Толстой с своей моралью в идее, не проявляющеюся ничем на деле.) Но раз идея захотела стать сущностью, т. е. жить, она тотчас же выливается в форму, соответствующую ей. Это, как Вы сказали, "форма есть деспотизм внутренней идеи, не дающий материи разбегаться". -- Таким образом, другая сторона религиозной жизни есть форма ее. Эта форма отчасти дана нам самим Учителем (молитва, пост и т. д.), а большею частию выработана Церковью. В форме нашей религиозной жизни осуществляется наше смирение, которое есть в то же время источник любви к ближнему. Я люблю ближнего своего, потому что люблю прежде всего Господа моего и верую в Него (а чем же я докажу Господу любовь свою к Нему, как не любовью к ближним, т. е. исполнением Его заповеди?).
   Итак, содержание религии немыслимо без формы и наоборот: одна форма без содержания бесплодна, мертва; "вера без дел мертва есть". Таково мое убеждение. И я сильно смущен Вашими словами в письме к Уманову, что "Христианство есть прежде всего учение мистико-материалистическое, а потом уже в высшей степени моральное"... Это "прежде всего" меня сильно смущает. Но затем я совершенно согласен, что "у религии нет такого злейшего врага, как мораль без мистики", и в то же время я в свою очередь думаю, что у христианской религии нет такого злейшего врага, как одна мистика без морали. -- Таково, повторяю, мое религиозное убеждение. От формализма Православия я не только не отказываюсь, но даже очень люблю наш строгий, аскетический (и глубоко поэтический) Церковный формализм; а в то же время считаю его вместе с моралью Православия двумя сторонами одной сущности, немыслимыми одна без другой.
   Не знаю, Константин Николаевич, понятно ли я выразился, но в душе моей столько накопилось вопросов и мыслей, что сразу даже и не разберешься в них, тем более что наступившие экзамены сильно тормозят правильное мышление. Во всяком случае, извините за мое бестолковое послание и, если будет у Вас свободное время, не откажитесь, Константин Николаевич, известить меня хоть несколькими словами, как Вы находите высказанное здесь мое убеждение. Есть еще у меня к Вам просьба, только боюсь слишком надоесть Вам навязчивостью. Дело в том, что я очень дорожу своим первым литературным опытом (как и всякий начинающий). Особенно ценю я вторую часть "Писем о молодежи". Но горе мое то, что многие хвалили мою брошюру, многие ругали, но никто не указал мне слабых сторон моего труда. А между тем за это я был бы более всего благодарен, ибо жажду самоисправления. -- Так вот, Константин Николаевич, Вы наверное заметили много слабостей и прорех во второй части книжки, так не откажитесь же, пожалуйста, указать мне их, чтобы я мог извлечь пользу для себя на будущее время. А за это я Вам буду весьма и весьма благодарен.
   Еще раз извиняюсь за свою навязчивость, быть может неприятную Вам.
   Примите уверения, Константин Николаевич, в искреннем к Вам уважении покорного слуги

Иосифа Фудель.

   P. S. Н. Уманов давно не пишет к Вам, потому что теперь у нас обоих дела по горло (окончательные экзамены, кандидатские отметки и т. д.).
   Адрес: г. Москва, Сивцев Вражек, дом Баранова, Иосиф Иванович Фудель.
   

2
ЛЕОНТЬЕВ -- ФУДЕЛЮ
22 апреля 1888 г., Оптина Пустынь

22 апреля; 88; Опт<ина> П<устынь>

(Христос Воскресе!)

Милостивый Государь
Осип Иванович, --

   Ваше письмо ко мне и Ваша брошюра -- большая разница. -- В брошюре Вы являетесь одним из тех благородных русских мечтателей с Христианским оттенком, которых не знаешь, к какому исповеданию отнести; -- в письме -- Вы истинно Православный человек, и это "открытие" причинило мне живейшую радость.
   Оказывается -- я был прав и тогда, когда утверждал, что влияние Достоевского очень полезно для начала; но что останавливаться (да еще и с ранних лет) на том, на чем он состарился -- не следует.
   Необходимо, одушевившись его горячим общехристианским чувством, замкнуть его в те готовые формы, к которым не напрасно же в былое, давнее время -- пришли не менее, если не более его одушевленные Христиане первых веков. -- Видно -- это оказалось и в то время неизбежным для сохранения и постоянного подновления любви, энтузиазма и т. д.
   Нелюбовь к "обрядности" вообще, характеризующая наше время, есть одно из проявлений того духа разрушения, который овладел человечеством -- с конца XVIII века. -- Не только в религии, но и в светской жизни -- как быть без правил, обряда? и т. д.? Я помню, поэт Алмазов, -- в предисловии своем к переводу поэмы о Роланде, говорит, что в это первоначальное время рыцарство было исполнено лиризма и не впало еще в обрядность. -- Но если бы рыцарство "не впало" в нее, то идея его, не находя себе позднее готовых форм, для постоянного подновления в людях тех чувств, которые были подобны первоначальным, иссякла бы через каких-нибудь сто лет после зарождения. -- А благо(даря) тому, что были обряды, формы, правила -- рыцарские идеи жили на Западе очень долго, при новых условиях жизни, перешли отчасти и к нам и живут даже и до сих пор. -- (Напр<имер> дуэль; нельзя не уважать дуэли; это дело благородное и трагическое, и у меня, напр<имер>, сложилась издавна насчет оскорблений такая постепенность: лучше всего, конечно, "подставить ланиту" по-Евангельски оскорбителю (но и то при действительной вере); потом дуэль; потом самому -- по-русски побить, если в силах; ну -- а уж Мировому жаловаться, "в полицию тащить", как советует Молотов у Помяловского, тут ни Христианского, ни молодецкого ничего нет, а прямо хамство! И, конечно, многие будут и в наше время со мною согласны.) Это я говорю к тому, до чего сохранение обычаев, правил и обрядов -- важно для долгой жизненности чувств, их создавших. -- Первоначально идеи и чувства создают формы; потом формы подновляют и охраняют эти же идеи и чувства. -- Этому же условию надо приписать и то, что Протестанство, которое веками гораздо моложе Католичества, одряхлело несравненно больше его.
   По Вашему письму я с радостью убедился, что Вы сами всё это признаете. -- Ваши взгляды на Православие в основах совершенно правильны; тут и спорить нечего. -- Скажу только прямо вот что: хорошо бы Вам побывать в Оптиной и повидаться с нашим старцем От<цом> Амвросием. -- Краткая беседа с подвижником благодатным полезнее для души всех наших рассуждений.
   Да и вообще в наше время спутанности и неясности понятий -- без более короткого знакомства с монашеством трудно и Православным настоящим быть. -- Монашество наводит на сущность дела: Бог и я; мое спасение; -- а потом уж, что Бог даст, отречение от жизни или Христианское ей служение. -- Мария (хороший монах) или Марфа (верующий, добросовестный мірянин). -- Симеон столпник или Филарет Милостивый. -- Мария Египетская или Св. Олимпиада (она занималась благодеяниями).
   Вы делаете мне два вопроса. 1-й: почему я говорю, что Христианское учение есть учение прежде всего мистико-материалистическое, а потом уже моральное. -- Потому, во-1-х, что Христианин прежде всего отличается от людей других исповеданий догматической стороной вышеуказанного характера (Троица единосущная -- таинство; рождение во плоти от девы реальной, земной. -- Вообще -- воплощение, страдание, обыкновенная смерть; воскресение в новой плоти; вода, хлеб, вино; мощи, обряд, все 7 таинств -- полу-божественны -- полу-вещественны: елей, болезнь; возложение рук -- священство; венчание как освящение простого телесного процесса; -- исповедь: один человек -- говорит другому человеку; тот покрывает его епитрахилью и т. д.; наконец -- воскресение тел и вечная жизнь этих тел -- после 2-го пришествия. -- И страдания грешных, и блаженства праведных будут и телесные, хотя иного вида, чем известные нам).
   Итак, кого мы имеем более права назвать Христианином -- изверга Иоанна IV или Роберта Оуена, -- добродетельного человека? Конечно, первого, а не второго. -- 1-й был порочный, безнравственный Христианин; 2-й -- добродетельный атеист. -- Другое дело подражать в поведении; другое дело извращать понятия. -- Определить эту простую разницу необходимо; иначе мы, как многие нынче, милосердие, воздержание, справедливость станем называть Христианством, тогда как есть и турки, и Буддисты, и даже атеисты, которых по поведению, по морали можно ставить Христианам в пример и в справедливый укор, -- но нельзя их назвать Христианами. -- Это смешение понятий вредно не только для ясности, но и для спасения души -- ибо называя (т. е. считая) добродетельного атеиста или деиста Христианином, я могу начать не только соревновать ему в морали (это хорошо), но и мало-помалу вослед за ним и учение Церкви отвергать, как бесполезное, излишнее бремя.
   Ну, а как Сам Господь будет судить Иоанна IV и Оуена -- почти что известно. -- "Все грехи прощаются, кроме хулы на Духа Святаго". -- А какая же хула на Духа хуже той, которая совсем Бога отвергает? -- За великих грешников, злодеев, преступников, за самых жестоких и развратных -- "Христиан" -- Церковь молится в надежде на прощение их; -- а за явных атеистов она даже запрещает молиться независимо от их поведения. -- У одной моей родственницы умер такой отец; -- когда он умирал в жесточайших муках (острое воспаление кишок), но в полном сознании, одна соседка (набожная) приехала с ним проститься; он принял ее, но сказал: "Только, чтобы она о попах и причащении не говорила!" -- Дочь, весьма религиозная, просила со слезами у От<ца> Амвросия благословения молиться за отца, который ее обожал. -- От<ец> Амвросий сам, во внимание к ее горю и вере, написал ей особую молитву с покаянием, т. е. Прости, Г<оспо>ди, что я смею за него молиться. -- Ясно? Это раз. -- А во-2-х, я потому сказал: это прежде; а мораль -- после; -- что писал к юноше нашего времени. -- Юноши эти к благородству, к милосердию, к энтузиазму -- очень наклонны, а к вере в таинственное -- мало. -- На недостаточное и существенное для правильного отношения к Христианству я и указывал в письме к Уманову. -- Судил же я под влиянием вашей же брошюры, насчет которой вы желаете также знать мое мнение. -- Особенно вы дорожите 2-й половиной. -- Разумеется, в ней-то и все дело. -- Первая половина слишком обща. -- 2-я половина мне понравилась настолько, насколько мне нравятся Достоевский и Аксаков -- приготовление; -- горячее чувство, верное чутьё и т. д. -- Она-то и заставила меня заинтересоваться Вами. -- Это важный шаг; стать под знамя этих 2-х имен. -- Но возражения мои; мои указания на недостаточность этого Вам теперь известны как из моего письма Уманову, так и из этого.
   Вопрос теперь -- почему в вашем письме ко мне вы гораздо Православнее, чем в брошюре, -- я могу разрешить двояко или трояко: или вы преднамеренно скрыли до поры до времени ваше настоящее Православие, чтобы ваши сверстники не назвали его "казенным" и не отвернулись ли бы от него. -- Тогда это не дурно; это практическая мудрость. -- Или вы сами еще не дозрели до него, тогда, когда писали; это понятно в ваши года, и письмо ваше доказало, до чего молодые умы иногда быстро зреют. -- Или (3-е) вы стыдились договориться до конца, до икон, постов, поклонов... Этого -- я уже не одобряю. -- Пожалуй -- можно не слишком налегать на это, из практических соображений, чтобы не оттолкнуть сразу. -- Но совсем не указывать на это -- тому, кто не чужд этому сам, -- просто невозможно. -- Не удержишься.
   Не удержишься именно потому, что помнишь, до чего другие забыли все это!
   Ну вот и все пока. -- Не взыщите; -- чем богат -- тем и рад. -- Ия только приготовление, вторая ступень (после Достоевского) к отцам Варнаве, Амвросию, Иоанну Кронштад<т>скому -- к чтению Иоанна Лествичника, Варсонофия Великого, Аввы Дорофея и т. д. И Евангелие надо сквозь их стекла читать; -- а не своевольно, как Протестанты.
   Желаю Вам встретить благополучно и весело Пасху. -- Если что нужно -- готов служить. -- Отвечу всегда, но не всегда скоро. -- По образу жизни за скорость ручаться я не могу. -- Письмецо ваше о перемене адреса получил; но еще гораздо прежде по старому послал Вам окрытое с извинением, что тотчас ответить не мог. -- Прощайте. -- Да поможет Вам Бог на Вашем прекрасном пути! -- Вы даровиты и набожны -- чего же лучше! Молитесь только, чтобы "враг" не сбил Вас. -- Его действия утонченны, и он пользуется тем, что в его личное существование нынче и многие признающие Христа не хотят верить. -- "В Бога я верую, ну а в диавола ни за что не поверю!"
   Какое же это Христианство? Без диавола -- зачем же воплощение, распятие, крестная смерть и т. д. Дьяволу -- это очень удобно, что люди не хотят признать его догматического значения. -- Зачем -- ему нынче являться? Не являясь -- он действует вернее. -- Явись -- он, пойдут и к Иверской!

Ваш К. Леонтьев

   

3
ФУДЕЛЬ -- ЛЕОНТЬЕВУ
14 мая 1888 г., Москва

14-го мая 88 г., г. Москва.

Милостивый Государь
Константин Николаевич!

   Искренно и глубоко благодарен Вам за ваше большое и любезное письмо ко мне, которое я уже давно получил. -- Много мыслей возбудило оно во мне, и с радостью готов бы я был теперь поверить Вам эти мысли, тем более что нашел в Вас такой любезный отклик на запросы моего незрелого Православия, но... (близок локоть, да не укусишь) вынужден отложить свои новые "запросы" и "откровения" до более свободного времени. Мы, кончающие курс (я и Уманов), находимся теперь в какой-то геенне огненной, так что и перевести дух даже некогда. Не успел отделаться от одного экзамена, как надо отмахиваться от другого. Верите ли, Константин Николаевич, от такой шестимесячной работы не только ум перестает работать, но и руки отказываются служить. Но с помощью Божьей вынесем и этот искус, сильно очищающий нравственно и заставляющий крепнуть нашу неокрепшую веру. В конце мая или начале июня на полной свободе надеюсь поговорить с Вами поподробнее, а пока еще раз благодарю Вас за Ваше любезное внимание.
   Примите от меня искреннее пожелание Вам всего лучшего и уверение в полной к Вам преданности уважающего Вас

Ос<ипа> Фудель.

   

4
ФУДЕЛЬ -- ЛЕОНТЬЕВУ
22 июня 1888 г., с. Раменское

С. Раменское, 22-го июня 1888 года

Милостивый Государь
Константин Николаевич!

   Только недавно я получил маленькую возможность свободнее вздохнуть от всех житейских треволнений, обычно связанных с экзаменами, окончанием курса, переездом на новое место жительства и т. д. и т. д.
   Пользуюсь отдыхом, чтобы опять войти с Вами в общение и поговорить "по душе", причем еще раз выражаю Вам свою искреннюю признательность и благодарность за Ваше большое и любезное письмо (полученное мною еще 26-го апреля).
   Прежде всего опять-таки я буду говорить о себе. В своем письме Вы затрогиваете такой вопрос: отчего я в письме к вам гораздо Православнее, чем в брошюре, и решаете этот вопрос трояко. -- В этом случае практическую мудрость Вы действительно можете приписать мне, ибо действительно отчасти я придерживаюсь того, чтобы с каждым говорить лишь по его разумению: с мужиком я не стану говорить о философии Гегеля, а нашему "интеллигенту" я никогда не стану рассказывать, каковы мои религиозные взгляды и что такое Православие; происходит это не "страха ради иудейска", а просто по чувству бережливости своей святыни, из страха запачкать ее, из нежелания выносить ее на площадь. "Интеллигента" надо сперва выучить верить в Бога, а потом уже доказать ему, что вера (истинная) предполагает необходимо подчинение Церкви, соблюдение постов и т. п. -- Брошюрка моя предназначается для таких (даже неверующих ни во что) интеллигентов. Ясное дело, что я должен был только указать на суть дела ("вера в Бога"), а высказывание моих религиозных убеждений в этом случае было бы "метание бисера перед свиньями". Другое дело -- мое письмо к Вам, другое дело (если Бог даст) мои будущие работы, предназначаемые для верующих читателей, имеющих возможность понять меня. Вот первый ответ на вопрос, почему я в брошюре менее Православен, чем в письме к Вам. Но второй ответ еще тот, что я не люблю разбрасываться и говорить не на тему. Я даже страдаю излишней систематичностью (немецкая кровь в жилах), что меня делает слишком сухим. В данном случае цель моя была возвратить молодежь с ее ложной дороги и возбудить во всех колеблющихся сотоварищах сомнение в истинности старой дороги. Цель -- которая совсем не обусловливает собой высказывание религиозн<ых> убеждений, стало быть мне и незачем было их высказывать. Вот и все причины моего "малого" Православия в брошюре. -- Не предполагайте только, ради Бога, что я не договорил до конца, потому что "стыдился". Нет, уж в чем другом я охотно признаю свои недостатки, но твердости духа, благодаря Господу, у меня много; а раз я во что верю, то верю крепко и не стыдясь.
   Затем мне хотелось еще поговорить о Достоевском. Быть может, здесь я Вам буду высказывать то, что давно уже Вам известно, но это все-таки не мешает для характеристики моих личных взглядов на вещи. (Мне хочется, чтобы Вы поскорее узнали меня таким, каков я на самом деле есмь; тогда только Ваши советы и указания будут для меня особенно ценны.)
   Вы указываете на то, что в своей брошюре я стал под знамя Достоевского и Аксакова и затем говорите о недостаточности этого. Это не совсем верно. Я пожалуй согласен, что я стою под знаменем Аксакова -- но и это только по общественным и политическим вопросам; в этом отношении я его вернейший ученик и последователь. Но по вопросам религиозным я вообще ни под чьим знаменем не стою, ибо здесь возможны лишь своя вера и собственные убеждения. Тем более не могу я быть под знаменем Достоевского, который по религиозным вопросам высказывал только самые общие (первичные) взгляды. А все-таки я Достоевского глубоко уважаю и люблю, несмотря на всю туманность его Православия. -- Дело в том, что на меня этот писатель имел хоть очень краткое, но зато слишком глубокое влияние, которое дало очень плодотворные последствия. -- Его речь на Пушкинском празднике, или вернее сказать, одно место его речи, где он говорит не о всемірном счастии (это только эффектные "слова"), а о необходимости смирения русскому интеллигенту -- это место речи (случайно прочитанной мною в 84-м году) было одним из стимулов к моему обновлению. За это я теперь искренно благодарен Достоевскому. Надо сказать правду -- этот писатель больше всех других выставлял на вид пороки русской интеллигенции и выставлял это так ярко и умно, и вовремя, что поневоле заставлял задумываться. А знаток русского общества он был такой, каких больше не было и нет. -- Вот в чем и разгадка его сильного влияния на молодые умы; влияние это плодотворно, вот почему я и напирал в брошюре на Достоевского. "Смирение" -- это начало той дороги, которая ведет к Богу и Церкви. Правда, что Достоевский сам еще недалеко ушел по этой дороге, но уж в этом ему Господь -- судья, а все-таки искренно ему благодарен за то, что он указал нам начало нашей дороги; теперь мы (молодежь) не собьемся и ничто не мешает нам идти все дальше и дальше.

* * *

   Обращаюсь теперь к Вам, Константин Николаевич, за советом. С осени я думаю заняться следующей работой: популяризировать Славянофилов (Ив. Киреевского, Хомякова, Ю. Самарина и бр<атьев> Аксаковых), каждому из них будет посвящена особая статья; в совокупности это составит небольшую книжку, которую кто-нибудь издаст. Изложению взглядов каждого славянофила должно предшествовать изложение биографических данных. К сожалению, трудно удовлетвориться теми данными, какие существуют об этом в печати; особенно это относится к Киреевскому; его личность окутана туманом; из тех материалов, которые приложены к первому тому его сочинений, ровно ничего не выяснишь. -- Так вот не знаете ли Вы, как мне быть, где раздобыться хоть небольшим материалом? Нет ли в Москве лица, лично знавшего Киреевских, Константина Аксакова и других? Мне было бы весьма и весьма полезно познакомиться с таким человеком. -- Не может ли мне помочь П. Бартенев и как мне познакомиться с ним? -- Все эти вопросы волнуют меня и я думаю, Вы не откажетесь мне что-либо посоветовать по этому поводу.
   Впрочем, я надеюсь об этом с Вами лично поговорить, ибо слышал, что Вы собираетесь в августе посетить Москву. Это меня радует, так как самому мне теперь нет никакой возможности побывать в Оптиной пустыни. Благодарю Вас за приглашение побывать в ней. Душой я стремлюсь в эту Святую Обитель и буду счастлив, когда Господь приведет мне поговорить с от<цом> Амвросием, но в данное время полное безденежье приковывает меня к одному месту. -- Впрочем, обстоятельства могут перемениться и тогда я, конечно, буду у Вас.
   После экзаменов я с Умановым ездил к Преподобному Сергию и там-то в Посаде познакомился с Ив<аном> Ив<ановичем> Кристи. К сожалению, поговорить с ним как следует не удалось, потому что виделись мы с ним всего только полчаса. -- Очень рад я, что основывается новый журнал в Москве; это вовремя.
   Слышал я от Уманова, что Лев Толстой, прочитав мою брошюру, страшно разозлился на меня и взволновался. -- Это интересная весть. Встревожить его Олимпийское Величество -- большая честь для маленького человека.
   Ну пока, до свидания, Константин Николаевич; желаю Вам всяких благ и прошу принять от меня уверения в искренней к Вам почтительности и уважении.

Преданный Вам Ос. Фудель.

   До августа мой адрес следующий: по Московско-Рязанской железной дороге, станция Раменское, квартира портного Седова.
   

5
ЛЕОНТЬЕВ -- ФУДЕЛЮ
6--23 июля 1888, Оптина пустынь

6 июля; 1888; -- Оптина Пустынь

   Дорогой Осип.... ???-ч, -- один из печальных признаков настоящей, а не воображаемой старости у людей, это ослабление памяти -- и непременно -- памяти недавних впечатлений, тогда как давние помнятся отлично; у меня специально ослабела после 50-ти лет память отчеств. -- Имена и фамилии новых знакомых я запоминаю теперь легче, чем отчества. -- Жена Грингмута долго на меня сердилась (немножко) за то, что я сразу никак не мог назвать ее как следует -- Любовь Дмитриевна. -- Поэтому уж и Вы не будьте строги к физиологическим порокам старости. -- Привыкну понемногу.
   Письмо Ваше о причинах, -- по которым Вы в брошюре были менее Православны, чем в письмах Ваших, и о намерениях Ваших, -- очень меня обрадовало и утешило.
   Многое, почти все, что Вы пишете, мне очень по душе -- и нельзя не радоваться, что у нас теперь с каждым годом умножается число молодых людей, с таким прекрасным направлением ума и сердца. -- Подкрепи Вас Господь!
   Намерение Ваше -- писать о прежних Славянофилах -- очень хорошо; -- но право не знаю -- как бы это точнее и яснее выразиться -- хорошо ли будет, если в наше время Вы будете держаться безусловно их взглядов. -- Конечно -- и это несравненно лучше -- чем европейский, рационалистический и эгалитарный либерализм; -- но так как Вы, видимо, желаете, чтобы я был с Вами вполне откровенен, -- то я скажу, что мне было бы неприятно видеть Вас -- в конце 80-х годов -- остановившимся на этом во многом столь мечтательном и неясном учении. -- Для того, чтобы отнестись правильно к Ив<ану> Вас<ильевичу> Киреевскому, Хомякову и братьям Аксаковым -- надо хорошо изучить, во-1-х,