Леонтьев Константин Николаевич
Из переписки К.Н.Леонтьева и Т.И.Филиппова

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

"БРАТ ОТ БРАТА ПОМОГАЕМ..."
(Из неизданной переписки К.Н.Леонтьева и Т.И.Филиппова)

  
   Имя Константина Николаевича Леонтьева, первого участника переписки, не требует представления. О Тертии Ивановиче Филиппове (1825-1899) историки помнят как об известном государственном деятеле эпохи Александра III, филологи -- как об участнике "молодой редакции" "Москвитянина", друге А.А.Григорьева и А.Н.Островского и корреспонденте Достоевского. Византинисты знают Филиппова -- первого вице-президента Палестинского общества. Современные историки церкви до недавнего времени если и вспоминали о Филиппове, то лишь в связи с вопросом о старообрядчестве и единоверчестве, умалчивая о главном для него "греко-болгарском вопросе" (тема, в которой он видел ключ к пониманию всей церковной жизни своего времени). Лишь в последние два года начали появляться статьи со ссылками на высказывания Филиппова о греко-болгарской распре; любопытно, что чаще всего их можно встретить в "интернетовской" периодике {Благодарим Г.Б.Кремнева, указавшего нам на статьи В.М.Лурье в журнале "Вергогрйдъ-информ".}. Церковная публицистика этого крупного петербургского чиновника, "эпитропа Гроба Господня ", переписывавшегося с Константинопольским Патриархом и многими русскими иерархами, еще ждет своего издателя и несомненно поможет разобраться и в наших "современных церковных вопросах" {Прежде всего это сборник "Современные церковные вопросы" (1882), "Сборник Т.И.Филиппова" (1896), статьи из "Гражданина" и др. периодических изданий.}.
   6 июня 1892 г. Филиппов, вспоминая Леонтьева, сделал в своем дневнике запись:
   "Я благодарю Бога, что мне дано было быть ему опорою и утешением и спасти его от нищеты " (Российский государственный исторический архив -- (РГИА.) Ф. 728. Оп. 1. Д. 1. Л. 7 об.).
   Для Леонтьева Филиппов был не только человеком, взявшим на себя попечение о его житейских делах {Знавшие об этом ученики Леонтьева, присутствовавшие в Сергиевом Посаде в день его кончины, немедленно обратились с просьбой о помощи именно к Филиппову (это письмо хранится в фонде Филиппова в Государственном архиве Российской Федерации -- (ГАРФ)).}, но прежде всего одним из любимых собеседников. Ему "в знак невыразимой признательности за неизменную поддержку в долгие дни... умственного одиночества" -- посвящен главный труд Леонтьева-публициста, двухтомник "Восток, Россия и Славянство" (1885).
   Для Филиппова Леонтьев тоже излюбленный собеседник, близкий по духу публицист. "Мне дышется легче, когда я Вас читаю", -- написал он однажды (Государственный литературный музей -- (ГЛМ.) Ф. 196. Оп. 1. Ед. хр. 271. Л. 53), духовный друг. "Будем по силе нашей во взаимную опору друг другу! Брат от брата помогаем, яко град утвержден (тверд)" (РГИА. Ф. 728. Оп. 1. Д. 4. Л. 11-11 об.)
   Друг о друге они знали примерно с 1873 г. по статьям о греко-болгарском вопросе и "панславизме". Знакомство их началось в 1875 г. с установления переписки, последняя встреча произошла в Оптиной Пустыни в июле 1891 г. А через год, 17 июня 1892 г. Филиппов посетил могилу Леонтьева в Гефсиманском скиту, после чего написал в дневнике:
   "Могилка скромная с простым деревянным выбеленным крестом, на котором изображено имя покойного! Ему -- если бы он мог свою могилу видеть -- этого было бы мало: он очень любил славу и дорожил признанием его дарований. Но мне приятнее было смотреть на смиренный вид его могилы; чем на гордый памятник Аксакова, не соответственный размеру его заслуг и дарований, созданный не одною любовию, но и суетностию. Я не хотел бы этою заметкою ввести кого-нибудь в заблуждение, будто я не отдаю Аксакову должного; нет! Я знаю цену его подвигу. Дело нешуточное держать -- вроде сем прелюбодейном -- знамя чистого учения, проповедовать святость и верховное достоинство Церкви; стоять за у гнетенные преобразованием Петра священные начала. "Но он был в полном смысле страж -- не более того -- отданного ему на сохранение духовного сокровища, к которому он не прибавил от себя ни единого обола.
   Между тем Леонтьев был мыслитель самобытный; он торговал своим товаром и жеванным никогда никого не кормил. Он был искренний и преданный служитель монархического начала, но чуждый катковских наемнических побуждений и неспособный воздать кесареви божие. В свою очередь, при встрече в греко-болгарском вопросе начала церковного и племенного, он твердо стал за Церковь против болгарского народного мятежа, поддерживаемого Аксаковым, в исполнение заповеди -- охранять Ее "от князь и от народа множества". Вот почему он, как не сотворивший себе кумира, и не мог дождаться, и не должен был ожидать шумного признания своих даров и заслуг и оскорбительных для христианского чувства воплей и рукоплесканий при его похоронах. Зато он не лишен был истинных и трогательных перед кончиною утешений в любви и глубоком уважении своих юных последователей, в восторженной оценке В.В.Розанова, в напутствии святого старца Варнавы. По смерти его как-то сразу осветилось значение его деятельности, и теперь знаменитый Суворин уже не скажет про него, как прежде, "некто Леонтьев " (РГИА. Ф. 728. Оп. 1. Д. 1. Л. 15 об.-16).
   Единомыслие и общность понимания главных "вопросов", глубокая личная симпатия сделали письма Леонтьева и Филиппова искренними, духовно наполненными и значительными, даже если речь шла о таких прозаических делах, как ходатайство о пенсии. Круг знакомства корреспондентов был широк и представителен (русские и греческие церковные иерархи, министры, писатели, дипломаты, редакторы и издатели крупнейших столичных газет и т.д.), соотвественно -- только перечисление наиболее часто упоминаемых здесь лиц явилось бы заманчивой рекламой для возможного читателя.
   Переписка этих "ревнителей охранения обуреваемых святынь " должна стать известной всем, кто интересуется историей России и русской православной мысли. Сохранилась она, возможно, не полностью, большей частию в машинописных копиях и разбросана сейчас по нескольким архивам Москвы и Петербурга.
   Письма Леонтьева хранились у сына Филиппова, Сергея Тертиевича. Начиная работу над собранием сочинений Леонтьева, о. Иосиф Фудель обращался к племяннице писателя с просьбой написать С.Т.Филиппову и "просить у него писем К.Н. к его отцу" (Российский государственный архив литературы искусства -- (РГАЛИ.) Ф. 290. Оп. 1. Ед. хр. 102. Л. 23 об.). М.В.Леонтьева сообщила в ответ, что с этими письмами вышла какая-то путаница: за адресом Филиппова она обратилась к А.М.Коноплянцеву {А.М. Коноплянцев в это время работал над биографией Леонтьева, опубликованной в 1911 в "Сборнике памяти К.Н.Леонтьева".}, который, как потом выяснилось, скрыл от нее, что им уже были сняты копии. "...Он просил меня, когда я их прочту, дать и ему на прочтение. Но так как я, вероятно, сообщила ему ответ Серг[ея] Терт[иевича], то после этого он уже не упоминает о них" (Там же. Л. 23 об.-24).
   Вот как, вероятно, обстояло дело. Коноплянцев мог познакомиться с этой перепиской через друга Леонтьева, К.А.Губастова. Именно он еще в январе 1910 г. первым обратился к С.Т.Филиппову с просьбой предоставить письма для публикации в готовящемся сборнике "Памяти К.Н.Леонтьева" и "отчеркнуть места, не подлежащие к напечатанию." (РГИА. Ф. 728. Оп. 1. Ед. хр. 116. Л. 3 об.-4) {В РГИА значится как письмо "неустановленного лица".}. 6 февраля сын Тертия Ивановича принес письма Леонтьева Губастову, который, просмотрев их, обнаружил, что некоторые обозначенные в описи рукописи отсутствуют. Он сразу же написал об этом владельцу архива:
   "...Я получил от Вас в исправности, согласно описи, письма за 1875-1886 года по No 1787 включительно.
   Писем же за последние 5 лет, 1887-1891 [гг.] (No 1857-3008) в связке, мне переданной на лицо не оказалось. <...> Зная порядок, царящий в Ваших бумагах, я не сомневаюсь, что Вы их найдете без труда, и, при случае, передатите их мне" (Тамже. Л. 5-5 об.) {Четырехзначные номера не означают, что существовало такое количество писем Леонтьева; это сквозная нумерация рукописей филипповского домашнего архива.}.
   Очевидно, так и произошло, письма были найдены, подготовлена их машинописная копия, которая сейчас хранится в фонде С.Н.Дурылина в РГАЛИ, однако публикация не состоялась, и лишь в небольшом предисловии к статье Коноплянцева "Жизнь К.Н.Леонтьева" переписка с Филипповым была названа в качестве одного из источников, использованных при составлении биографии писателя. Автографы этих писем утрачены (случайно сохранилось лишь одно письмо -- РГИА. Ф. 728. Оп. 1. Д. 39).
   Вероятно, в это же время была сделана и машинописная копия писем Филиппова, но оказалась она впоследствии в другом архиве -- в отделе рукописей Государственного литературного музея. Причем в нее вошла и копия письма к Филиппову М.В.Леонтьевой от 1 декабря 1892.
   "Как только я имела возможность приступить к разборке писем разных лиц к покойному моему дяде Константину Николаевичу Леонтьеву, я нашла письма к нему Вашего Высокопревосходительства -- все отобранные самим дядей.
   Согласно выраженному Вами Госпоже Кротковой {Е.С.Кроткова, начальница приюта "Отрада" недалеко от Троице-Сергиевой Лавры.} желанию иметь Ваши письма обратно, спешу переслать их почтою Вашему Высокопревосходительству в полной целости "(Г ЯМ. Ф. 196. Оп. 1. Ед. хр. 271. Л. 56).
   Итак, в 1892 г. Филиппову были посланы письма, отобранные Леонтьевым; другая, меньшая их часть осталась у М.В.Леонтьевой и в 1925 г. была подарена ею Дурылину (хранится в его фонде в РГАЛИ). Из большой подборки, скопированной в начале 1910-х годов, в виде автографов сохранились лишь несколько писем (РГИА. Ф. 728). Еще несколько писем оказались разбросанными по разным фондам -- один автограф хранится в ГЛМ и еще один -- в РГАЛИ. Кроме того, в фонде Филиппова в ГАРФ находится 5 писем Леонтьева, которые не были известны издателям сборника 1911 года.
   Переписка, длившаяся 16 лет, очень обширна и заслуживает отдельного издания, сопровождаемого серьезным комментарием (письма Леонтьева войдут в его Полное собрание сочинений, выходящее в издательстве "Владимир Даль"). Поэтому, не желая забегать вперед и в то же время понимая, что живые голоса важнее аналитического пересказа, мы решили для данной подборки выбрать пять законченных эпизодов (или "узлов", по-солженицынски), связанных с темой этого номера журнала, и снабдить их немногими и неизбежно неполными примечаниями {Статья о церковной теме в переписке Леонтьева и Филиппова подготовлена мной для журнала "Новая Европа"; кроме того в печати находятся две статьи, построенные в основном на материале этой переписки. В одной из них ("Как быть с Соловьевым?"; сб. "Христианство и литература") публикуются 2 письма, вызванные появлением брошюры "L'idee russe"; во второй характеризуется отражение в переписке темы Достоевского и "нового христианства".}. Письма Леонтьева в некоторых случаях публикуются в сокращении. Орфография и пунктуация приближены к современной норме с сохранением некоторых авторских особенностей; подчеркивания одной чертой переданы курсивом, двумя чертами -- полужирным шрифтом.
  
  

I. Газета "Восток". Греко-болгарские дела, церковное единство и Восточный вопрос

  

Филиппов -- Леонтьеву

[8 марта 1879]

  
   Дорогой Константин Николаевич.
   В Москве будет издаваться газета "Восток"1, которая Вам будет очень сочувственна и издатель которой -- Николай Никол<аевич> Дурново -- просил меня быть между ним и Вами посредником, дабы привлечь Вас к деятельному в сей газете сотрудничеству. Положение тех именно дел, которые Вас и меня наиболее занимают и важнее которых, по моему убеждению, на свете нет, таково, что требует от нас всей нашей энергии, всего нашего мужества и полной преданности. Наступает кризис; на днях как мне передавали, будет отправлен к патриарху ответ Св. Синода (в редакции Преосв<ященного> Макария) на его запрос о общении нашего духовенства с болгарским. Чем разрешится узел -- предугадать нельзя; ни содержания, ни тона изготовленного ответа я не знаю. И хотя по отзыву Ону2, патриарх Иоаким III3 отвечает всем?ребованиям, созданным усложнениями вопроса; но очень легко может случиться, как уже случилось дважды, что наш ответ окажется неудовлетворительным и породит последствия бесконечно важные и столь же плачевные. Если Вы в обители, то предложите старцам, да воздеют свои преподобные руки на Начальника мира4 с мольбой об утишении волн, взимающихся на Его священный корабль. Не о гибели корабля я пишу, --
  
   Да ся пенит море и бесит,
   Корабля бо Иисусова полонити не может, -
  
   Но я не могу без ужаса себе представить, что мы выбросимся из этого спасительного корабля в среду грозного и гибельного волнения и -- кто знает? -- будем ли мы в состоянии на него опять взобраться. Все эти вопросы выше человеческих сил и соображений; но тут-то и предлежит подвиг тем, кому открыт истинный смысл событий, сам по себе весьма ясный, но искусственно заслоняемый предубеждениями.
   Всею душею преданный Вам Т.Филиппов.
  
   Дурново живет: на Остоженке в 3-м Зачатейском переулке, дом Соколова.
   СПБ. 8 марта 1879.
   (ГЛМ. Ф. 196. Оп. 1. Ед. хр. 271. Л. 5. Машинописная копия.)
  

Леонтьев -- Филиппову

23 апреля 1879 года, Оптина пустынь.

  
   "Лучшее враг хорошего". От желания написать Вам, глубокоуважаемый Тертий Иванович, побольше и получше, побольше сказать Вам, я бессовестно опоздал Вам ответить на Ваше дружеское письмо.
   Дела срочного и "насущного" до того много и все это так принудительно, что я Вам выразить не могу. Поэтому прошу Вас, поймите мое долгое молчание именно так, как я его объясняю. Получив Ваше письмо, я списался с Н.Н.Дурново и отчасти условился. Но до сих пор ни газеты его не получаю и никаких о ней сведений не имею. Не знаю, как это возможно будет писать отсюда что-нибудь основательное, когда обстоятельства меняются каждый день и фактов новых и по-своему понятых здесь нельзя знать. Конечно, я сделаю все, что могу. Старцам Оптинским я передавал Ваши опасения за единение церквей; но если я не ошибаюсь, им или по отдалении вопрос этот не ясен, или уж вообще печальное состояние православия в самой России сделало их настолько пессимистами, что они ничего хорошего и не ждут, а только стараются сами жить поправильнее и паству свою получше пасти. Что ж, а если в самом деле -- ждать хорошего нечего? Это ведь не противоречит учению. Благодать может отойти от народа, которого высшие классы отступают от веры. Оправданы будут лица, "претерпевшие до конца", а не нация и не государство. Это, впрочем, мое личное мнение и больше ничего.
   Я нередко думаю и боюсь, что именно разрешение "Восточного Вопроса" ускорит наше разложение. И если бы я видел хоть какой-нибудь прок в этих юго-славянах, то я бы сказал себе: что ж, славянский союз будет еще богаче содержанием, чем та Россия Петровского стиля, в которой мы родились. Но увы! Чего ждать, напр[имер], от болгар... Вы сами знаете. С первого шага Бельгийская конституция] Прямо из пастырской грубости в европейское хамство. Дорого бы я дал, чтобы знать правду о том, что там, в Болгарии, делается... Что делают все эти противные Дриновы и Каравеловы. Мне все кажется -- это правда, что единственно порядочного человека -- Балабанова выгнали тогда из палаты... Хотя у Каткова это опровергалось; но я и Каткову не верю, он ведь очень непоследователен (я думаю, преднамерено) и основательно преследуя либерализм у нас, снисходителен почему-то к болгарскому либерализму. Едва-едва решился похулить слегка "конституцию"; тогда как при его влиянии он мог бы сделать пользу, заранее позаботившись об этом. Мало дальновидности или мало добросовестности -- не знаю? Или он изнемогает, трудясь головой один, потому что помощники его бездарны, а способным и дельным он ходу не дает. Кто ждет развития дальнейшей казенной либеральности на Востоке, тому относительно православия остается одно -- в душе жалеть о турках. Они гораздо менее были вредны для церкви, чем можем быть мы.
   Все это так печально и вместе с тем ко всему этому день за день так привыкаешь, что иногда спрашиваешь себя только: стоит ли писать что-нибудь против этого смрадного и всесокрушающего потока?
   Прибавьте к этому личные обстоятельства, до невозможности просто дошедшие, благодаря равнодушию, несправедливости людской. В министерстве все не хотят ни отказать мне и не советуют брать назад бумаг, которые я представил, ни должности не дают. То есть, лучше об этом и не говорить. Я покоен сердцем -- только потому, что думаю: бессмысленное поведение людей относительно меня-нельзя иначе объяснить, как Божественной волей. Не скоты же люди и не дураки совсем, а если Катков поступает со мной, как свинья, и если министерство ведет себя глупо относительно меня, если друзья не протягивают мне серьезной руки помощи, то это безумие есть лишь проявление какого-либо тайного Промысла Божия. Иначе, согласитесь, без этой веры отчего бы не покончить разом все? Это вовсе уже не так трудно. Правда ведь?
   Остаюсь глубокоуважающий Вас и преданный Вам К.Леонтьев.
  
   NB. Я очень обрадовался Вашему повышению, но все-таки я желал бы, чтобы Вам были поручены высшие церковные дела, а не "бирки". Для бирок и кроме Вас нашлись бы, а Обер-Прокурор или комиссар для церковных дел Востока кроме Вас -- в России нет. Духовенство вообще по делу греко-болгарскому ужасно близоруко. Ужасно!
   <...> [не приводим приписку, сопровождающую отзыв сельского учителя о греческих повестях Леонтьева, который был приложен к письму -- О.Ф.]
   (РГАЛИ. Ф. 2980. Оп. 1. Ед. хр. 1023. Л. 15-17. Машинописная копия.)
  

II. Книга Филиппова "Современные церковные вопросы"

  

Филиппов -- Леонтьеву

[22 февраля 1882]

  
   Дорогой Константин Николаевич.
   Через Преосв[ященного] Алексия Вы получите мою книгу "Современные церковные вопросы", где найдете три рассуждения о греко-болгарской распре, четыре чтения о нуждах единоверия и т.д. Если бы настроение духа Вашего позволило Вам написать отзыв о ней для "Московских Ведомостей", то это быйЬ бы очейъ тголезйо для дела. О греко-болгарском вопросе никто не может написать так, как Вы; даже и близко к Вам подойти никто не может. События, совершившиеся после отлучения болгар, дают так много для освещения самого отлучения и смысла всей распри, что здесь бездна. Кроме статьи в "Московских Ведомостях", весьма было бы кстати поместить что-либо и в "Р[усском] Вестнике". "Восток" откликнется; думаю, что и "Современные] Из[вестия]" отзовутся. "Русь" ополчится, но тут-то и будет случай сказать ей, что она такое: подлинная ли Русь или мельхиор?
   Здесь встретят бранью.
   Как Вы поживаете? Я с семьей, слава Богу, благополучен; но что же значит личное и семейное счастие, когда общие дела отечества в таком положении. Напишите мне о себе, только поразборчивее.
   Целую Вас. Ваш Т.Филиппов.
   22 февраля 1882.
  
   (ГЛМ. Ф. 196. Оп. 1. Ед. хр. 271. Л. 21. Машинописная копия.)
  

Леонтьев -- Филиппову

1882, 24 февраля, Москва.

  
   Наконец-то Вы, после такого долгого молчания, обрадовали меня словечком, истинно-дорогой мой Тертий Иванович! Книгу Вашу получу с радостью и, конечно, сделаю все, что могу; хоти предупреждаю Вас, что на успех надежды очень мало! <...>
   В книге Вашей дело идет между прочим и о Греко-болгарской распре. Это один из самых крупных камней преткновения. Ведь Вы не захотите, чтобы я писал не то, что думаю (или не то, что Вы думаете сами, ибо мы по этому пункту совершенно согласны)? А разве Катков допускал когда-нибудь в "Моск[овских] Вед[омостях]" защиту тех, кого привыкли у нас звать так глупо фанариотами. Как же быть? Конечно, в газете можно притаиться немного, сжаться, извернуться, написать поменьше, чтобы, не давая себе высказаться, привлечь только внимание на книгу. Но и этого мы легче достигнем, если Катков (он ведь, кажется, еще в Петербурге?) напишет два слова сюда своим клевретам. "Поместить заметку Л[еонтье]ва о книге Филиппова" -- иначе едва ли я без него добьюсь чего-нибудь. Вот в "Востоке" я могу разойтись привольно, но сам-то Восток не расходится. В редакции Каткова про Вас иные говорят так: "Умный человек с большим талантом и познаниями, но, жаль, представитель казенного православия", (какое же это такое не казенное-то?) А меня считают уж и не пойму, чем -- скорей всего художником, в скверном значении этого слова, т.е. чем-то неосновательным. Третьего дня я вынужден был прервать это письмо; и вчера узнал, что Катков приехал из Петербурга, и потому я тотчас же по прочтении Вашей книги, поеду к нему сам и постараюсь даже и посредством уступок достичь цели. Не прочтя книги, говорить неудобно <...>
  
   (РГАЛИ. Ф. 2980. Оп. 1. Ед. хр. 1023. Л. 54-56. Машинописная копия.)
  

Филиппов -- Леонтьеву

[4 марта 1882]

  
   Дорогой Константин Николаевич.
   Я давно не писал Вам единственно потому, что лишился бодрости духа, а с нею и расположения к размышлению. Бог знает, вышел ли бы я с своею книгою, если бы 9/10 ее не было отпечатано еще в 1876 году и не ждало дополнения и предисловия. Типография наконец стала меня понуждать, ибо она несла убыток от напрасного лежания отпечатанной книги. Вот и решился наконец пустить книгу без того предисловия, какое я задумывал и в котором должен бы был выразить весь бедственный для мира смысл проклятого болгарского вопроса. Думаю, что в "Московских Ведомостях" Ваши статьи о моей книге будут приняты любезно по крайней мере ради меня; впрочем, кто знает, попробуйте. "Восток" будет Вам рад до бесконечности. Здесь будут Вам рады "СПБ. Ведом [ости]" и "Гражданин". Оба эти издания приветствовали появление книги кратко, но выразительным и весьма приятным для меня отзывом. Если бы у Вас собралась крупная статья, то и "Р[усский] Вестник", может быть, поместил бы. Последствия-то теперь очень ясны и нашим выводам очень помогают. Теперь пока кончаю; а удосужусь... напишу побольше.
   Ваш искренний Т.Филиппов.
   СПБ. 4 марта 1882.
  
   (ГЛМ. Ф.196.Оп.1.Ед.хр.271. Л. 21. Машинописная копия.)
  

Леонтьев -- Филиппову

8 марта 1882, Москва.

  
   Тертий Иванович!
   Три дня у лее тому назад послал в редакцию "Московских Ведомостей" статью о "Современных Церковных вопросах", и до сих пор ее еще не напечатали. Я сделал с моей стороны все, что только мог. Ездил по ужасной погоде в редакцию два раза: во второй раз решительно ворвался к Каткову и довольно Долго уговаривался с ним. Он сам желал обратить внимание на Вашу книгу и был рад моему предложению напечатать в газете отзыв сдержанный и без подписи. Относительно более развитой статьи в "Русском вестнике" мы с двух слов оба поняли, что нам не сойтись. Он сказал мне так: "Вы с Филипповым оба придаете Вселенскому Патриарху особое значение и хотите создать из него какого-то анти-папу, а я с этим никогда не соглашусь; отсутствием централизации православие существенно разнится от католицизма и т.д." Спорить я с ним не стал, ибо прежние наши споры его не убедили, и решился ограничиться беспристрастным указанием на то, что это вклад и т.д. -- я Вам выразить не могу! Я ни разу так не стеснял себя в печати, и не будь это о Вашей книге и о предмете столь дорогом для меня, -- то я бы не дописал бы и маленькой заметки.
   И что же? боюсь, что и то ему показалось слишком Леонтьевским!... Если завтра не будет напечатано, поеду сам опять к нему. Я впрочем предупредил его, что он может вычеркивать и переделывать как угодно, лишь бы прекрасный труд не прошел без внимания.
   Пока прощайте; я сделаю и кроме этого все, что могу; это долг не одной личной дружбы и благодарности, а долг единомыслия]
   Но если бы Вы только знали, до чего мне все тошно и все скучно! Я и об "России" очень мало теперь думаю, и благодаря тому, что цензура кой-как меня кормит, только и думаю (как слабый и худой монах): "как бы поесть, поспать и вздохнувши о гресех (очень искренно) опять поспать..."
   Скучно! очень скучно!... Задушили!
   Ваш К.Леонтьев.
  
   (РГАЛИ. Ф. 2980. Оп. 1. Ед. хр. 1023. Л. 59-60. Машинописная копия.)
  

Филиппов -- Леонтьеву.

СПБ. 24 марта 1882.

  
   Дорогой Константин Николаевич.
   Когда даже такие охранители отеческих наших преданий, как Катков, с таким насилием для себя дают клочек своей газеты для скромного приветствия книги, воинствующей за возвышеннейшие и священнейшие из всех преданий человеческого рода, то дело, значит, очень плохо. И тот, кто в наши дни еще хранит в душе упование и веру, того не грех поставить на ряду с Авраамом, занесшим нож на Исаака, в котором ему наречено было семя. У нас одна может быть надежда: что может Бог от камения csero воздвигнуть чада Аврааму. Но захочет ли Он и входят ли Его таинственные намерения нас воскресить, кто нам это скажет? Кто уразуме ум Господень, или кто советник Ему бы[с]ть? Обречены мы, или еще долго-терпив о нас Господь, -- вот страшный вопрос, перед которым исчезают, как мелкие песчинки, вопросы: университетский, питейный, земский и т.д.
   Благодарю Вас от сердца за Ваши строки и за Вашу настойчивость. В "СПБ. Ведомостях" будут гостеприимнее, если не поддадутся страху. "Восток" будет даже в восторге, если Вы ему что-нибудь дадите. Если болезнь Ваша не помешает Вам, то потрудитесь побывать у книгопродавца Андрея Николаевича Ферапонтова, на Никольской, и спросить у него, получил ли он посланные ему сто экземпляров моей книги, и если получил, то почему медлит объявлением о них в газетах?
   О болезни Вашей я думаю совокупно с женою, и оба мы Вас умоляем не давать себя резать: совершенно необходимо испытать прежде гр[афа] Маттея и Ганемана. При первом удобном случае повидаюсь с кем следует, и пока пришлю Вам совет заочно. А там, что Бог даст. Только жене случалось воздвигать больных, уже приобщенных к смерти и положенных под образа. С Благовещением и скорым Воскресением поздравляю Вас и обнимаю.
   Ваш искренний Т.Филиппов.
  
   (ГЛМ.Ф. 196. Оп. 1. Ед. хр. 271. Л. 22. Машинописная копия.)
  

III. 1885-1886. "Кто есть ближний твой..."

  

Филиппов -- Леонтьеву

СПб. [1 Сентября] 1885.

  
   Возлюбленный и вожделенный Константин Николаевич!
   Вчера был у меня Владимир Сергеевич и смутил меня, сообщив о Вашем подозрении. Помилуйте! Если в обыкновенное время мои чувства к Вам не возбуждали в Вас никакого сомнения, то ныне кольми! Неужели Вы думаете, что я не тронут посвящением Вашей замечательной книги моему имени? Тем более ценю эту высокую честь, что Вам не простят этого шага мои презренные, но сильные враги, коим дано "творити пакость три лета и пол".
   Круг моих друзей редеет; некоторые из них уже приступили к предательским изворотам и проделкам, ища души моей. Такая ли это пора, чтобы удаляться от тех друзей, с коими меня неразрывно связует златая цепь единомыслия в предметах священных, составляющих основу жизни временной и вечной?
   Ввиду ополчения возмогающих лжебратий, нам, верным нашему Богу до смерти, нужно еще ближе жаться друг к другу и молить непрерывно Господа и Спаса, да оградит нашего чистого, благородного, народолюбивого Государя и наш благочестивый народ от новых сетей, расставляемых лицемерием, и не предаст в их ловитву Церковь Свою Святую, юже стяжа кровию Своею. Времена чрезвычайно трудные для Православного Христианина и для верных слуг Государя и родной земли.
   Кончаю за недосугом! Обнимаю и целую Вас
   Ваш искренний Т.Филиппов.
  
   (РГАЛИ. Ф. 2980. Оп. 1. Ед. хр. 1035. Л. 1-2 об.)
  

Леонтьев -- Филиппову

1 октября 1885 г. Москва.

  
   Тертий Иванович!
   Сегодня Покров. К обедне пойти не мог, потому что одна из чередующихся 4-х болезней моих усилилась и потребовала опять долгого заключения, но я сделал вот что: разделил акафист Божией Матери всех скорбящих пополам (из грешной лени), половину сейчас прочел, а половину оставил, чтобы прочесть позднее, и сел Вам писать. Получивши Ваше ггйсьмо от 11 сентября (которое Вы почему-то называете "малодушным" по сообщению М.И.Бологовской. Почему это?), я успокоился, что Вы на меня не гневаетесь, а благодарить и выразить мое удовольствие по этому поводу опоздал, просто потому, что обременен теперь литературным трудом, а сил телесных все меньше и меньше, и я вынужден соблюдать в занятиях строгую меру и несколько медлительную очередь. Простите поэтому мою невежливость.
   Что касается до "подозрений" моих, то были "факты", которые заставляли меня задуматься. Говорить я об них в этом письме не буду, так как Вы подозрения эти Вашим дорогим и милым письмом рассеяли, но если Бог приведет свидеться, расскажу все.
   Посылаю Вам письмо К.П.Победоносцева, присланное им еще из-за границы. Я знаю, оно Вас как доброго человека и христианина порадует хоть немного. Он лучше отнесся ко мне и моей книге, чем мы ожидали. Не знаю, что будет, когда я (к Новому Году) издам 2-ой том (где будут все те статьи "Варшавского Дневника", которые, помните, заставляли его говорить при Вас у Мещерского в доме, что есть только в России два публицйЙга: "Катков и я" и "что я будто бы беру дело глубже за корни, чем Катков"). Захочет ли он тогда сде