Леонтьев Константин Николаевич
О Владимире Соловьеве и эстетике жизни (по двум письмам)

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

  

К. Н. ЛЕОНТЬЕВ

О Владимире Соловьеве и эстетике жизни (по двум письмам)

  
   Серия "Русский путь"
   Вл. Соловьев: Pro et contra
   Личность и творчество Владимира Соловьева в оценке русских мыслителей и исследователей. Антология. Т. 2
   Издательство Русского Христианского гуманитарного института, Санкт-Петербург, 2002
  

ОТ ИЗДАТЕЛЕЙ

   Константин Николаевич Леонтьев, своеобразный мыслитель и художник -- выступает яркой фигурой на фоне нашей литературно-общественной жизни во второй половине прошлого столетия. Он родился в 1831 г. Службу свою начал военным врачом в Крымскую кампанию. С этого времени стали появляться его первые литературные опыты в "Отечественных записках" (романы "Подлипки", "В своем краю" и др.). С 1863 по 1873 г. К. Леонтьев провел на Востоке на дипломатической службе в разных городах Турции. Плодом этого явились прекрасные повести и рассказы "Из жизни христиан в Турции", печатавшиеся в "Русском вестнике". Вернувшись в Россию, он стал печатать свои политические статьи, которые потом изданы были (в 1886 г. в двух томах, под заглавием "Восток, Россия и славянство"). Последние годы жизни К. Леонтьев провел около Оптиной пустыни под руководством известного старца о. Амвросия Оптинского и скончался в 1891 году.
   Мировоззрение К. Леонтьева, крайне сложное и крайне оригинальное в этой сложности, -- недостаточно знакомо нашему мыслящему обществу. При жизни своей этот мыслитель-художник не пользовался вниманием, а тем более известностью; его идеи замалчивались или извращались; его страстный голос раздавался все время как бы в безвоздушном пространстве, убийственного равнодушия к нему публики, -- и литературная судьба К. Леонтьева была трагична до ужаса. Только теперь, последние 5 лет, идеи "одинокого мыслителя", совместившего в своей сложной душе преклонение пред христианским аскетизмом со страстным и безусловным культом красоты, начинают привлекать к себе внимание. Появляются отдельные исследования о К. Леонтьеве, появился недавно литературный сборник "Памяти К. Леонтьева", дающий много материала для понимания его личности, но нет пока самого главного, нет доступного для публики собрания сочинений этого автора. Изданный самим К. Леонтьевым при жизни сборник его статей стал уже библиографической редкостью.
   Как маленькое восполнение этого недостатка мы предлагаем читателям одно письмо К. Леонтьева, писанное им в год его смерти к молодому его другу, священнику И. Фуделю. Это не письмо в обычном смысле слова, а целый трактат, заставляющий задуматься над многими важными вопросами. К нему мы присоединили отрывок из другого письма К. Леонтьева (уже бывшего в печати), очень ценного в смысле характеристики его культурного идеала.
  

ПИСЬМО ПЕРВОЕ*

   * Письмо писано было в 1891 г. в Оптиной пустыни, где в то время жил К. Леонтьев. Писал его К. Л<еонтьев> несколько дней, как в дневнике занося свои мысли главным образом о Влад. Соловьеве. Это было время горячего выступления Вл. Соловьева в печати против Н. Данилевского и нашего национализма. Ему возражали Н. Страхов и другие. Я в своем письме к К. Л<еонтье>ву высказал свое негодование по поводу полемических приемов Вл. Соловьева. Это и вызвало настоящий обширный ответ К. Леонтьева. Письмо печатается здесь впервые, но с необходимыми пропусками, которые не мешают следить за мыслями автора, крайне оригинальными и интересными (Здесь и далее примечания книгоиздательства "Творческая мысль". -- Примеч. изд.).

24 января

   ...При всем моем личном пристрастии к Владимиру Сергеевичу и при всем даже почтительном изумлении, в которое повергают меня некоторые из его творений ("Теократия"; некоторые места из "Критики отвл<еченных> начал" и "Религиозн<ых> основ", напр<имер>), я сам ужасно недоволен им за последние 3 года. То есть с тех пор, как он вдался в эту ожесточенную и часто действительно недобросовестную полемику против славянофильства. Недоволен самим направлением; недоволен злорадным и ядовитым тоном, несомненной наглостью подтасовок. Не согласен даже с тем, что соединению Церквей так сильно может мешать своеобразное национальное развитие Росси, как он думает {Испанцы, поляки, французы, южные немцы, итальянцы -- лет 300--400 тому назад (и даже много ближе) все одинаково и единовременно исповедовали римский католиц<изм>; а разница государственного строя, обществ<енного> духа, вкусов и умствен<ной> жизни была между ними очень большая. Я ему писал об этом.}. Если бы он не находил, что самобытность национального духа нашего и утверждение наших от Запада государственных и бытовых особенностей помешает его главной цели -- соединению Церквей с подчинением Риму, то он и не нападал бы на культурное славянофильство {Что же это А. В.... не может понять глубокой между нами разницы в том, что Соловьев враг не политического панславизма, на который он даже не прочь надеяться для католицизма. Он ненавидит именно особый культурный русизм. Я же -- наоборот.} с такою яростью и с таким ослеплением. Но я нахожу, что он в этом-то ошибается; Россия, проживши век или полвека (а может быть, и меньше) в некотором насыщении своим национализмом и чувствуя все-таки, что и этого как-то недостаточно для достижения апогея ее, -- легче после этого, чем до этого может пожелать главенства папы. Вспоминаю при этом добродушного, но умного пустозвона нашего Ш... Он мимоходом в "Русск<ом> д<еле>"1 сказал: "На что самому папе будет Россия слабая, вялая, ничтожная" (наверное эпитета не помню). Верно! На что и самому папству -- Россия, две капли воды похожая на ту самую либеральную Европу, которая вот уже 100 лет, как гонит папство...
   ...Обратите внимание, напр<имер>, на то место, где я говорил ему {Н. Страхову. По поводу той же полемики с Вл. Соловьевым К. Л<еонтье>в написал 3 письма Н. Страхову, но не послал их по назначению, а переслал мне для прочтения. -- Примеч. изд.} об Имп. Ирине. Да! Много в Четьи-Минеях вы найдете святых несравненно более безукоризненных с "нынешней" точки зрения; но они не сделали того для Церкви (и для нас с вами лично), что сделала эта великая женщина. Св. Олимпиада, ученица и друг Иоанна Златоуста, всю жизнь свою посвящала благотворениям и была безукоризненной в личной жизни. Но все-таки она сделала для учения церковного меньше, чем эта Ирина, быть может и честолюбивая, желавшая сама царствовать, женщина! (Я говорю, заметьте, все-таки "быть может", ибо если мы про знакомых и близких говорим не без основания: "чужая душа потемки"; то как браться 1000 лет спустя решить, что именно чувствовала и какую борьбу переживала Византийская Царица, приступившая к низложению и ослеплению сына -- иконоборца!)
   "Дары" -- разные, говорится; ну и "заслуги" -- разные. Олимпиада -- поучительный пример частной православной жизни. Ирина -- пример православной твердости на государственном поприще и при тяжких условиях догматической неурядицы. Благодаря низложению и ослеплению иконоборца царя Константина, сталь возможен 7-й Вселенский Собор, на котором иконопочитание возведено в догмат. Хороши бы мы были теперь с вами, мой друг, без икон и без всей той "внешности", в которой до тонкости воплощены и догмат Восточной Церкви и вся история правоверия от Адама до наших дней!
   Вот видите, как же быть-то? Так ли это, что только простые умы и сердца, могут осуществить такое великое дело, как соединение Церквей? Я, заметьте, спорю об основной только мысли вашей (и Страхова тоже), что высшие религиозные плоды даются только тем людям, которые кажутся нам добродетельными, искренними или "простыми" (как вы выражаетесь {Я писал в своем письме к К. Л<еонтье>ву: "Пока поборниками соединения Церквей являются люди, подобные Штроссмайеру и В. Соловьеву -- соединения этого не может быть и не будет. Орудием соединения послужат не гениальный ум и ученая гордость, а святая жизнь, соединенная с простотой и ума, и сердца, не В. Соловьевы, а простые отцы Амвросии и Иоанны Кронштадтские". -- Примеч. изд.}); прибавлю, что это слово "простой" имеет в нашем языке такое множество значений, что его употреблять надо весьма осторожно, если хочешь быть ясным: простой -- значит: 1 -- глупый; 2 -- щедрый: 3 -- откровенный; 4 -- доверчивый; 5 -- необразованный; 6 -- прямой; 7 -- наивный; 8 -- грубый; 9 -- не гордый; 10 -- хоть и умный, да не хитрый. Изволь понять это словечко в точности! За это я его не люблю) {В своем письме к К. Л<еонтье>ву я употребил слово "простой" в смысле "святой". Упоминаю об этом для пояснения настоящих строк. -- Примеч. изд.}.
   Я спорю здесь только против основной мысли -- об исключительном призвании простых людей к решению великих религиозных вопросов, а не о том нужно ли соединение Церквей и возможно ли оно. Надо на этот раз этот, собственно, более частный, вопрос по возможности устранить. (Как слишком трудный и сложный для частного письма.) Помнить только не мешает, что пока все наше вост<очное> дух<овенство> и все наши известные богословы понимают и признают только один вид подобного соединения: полное отречение католиков от filioque, от единоличной непогрешимости папы и т. д. Правдоподобно ли это. А если так, то мы с вами "послушники" вост<очной> иерархии -- имеем ли мы право даже и в сердце желать иного соединения? Конечно, не имеем, говоря строго. Но я не скрою от вас моей "немощи"; мне лично папская непогрешимость ужасно нравится! "Старец старцов"! Я, будучи в Риме, не задумался бы у Льва XIII туфлю поцеловать, не только что руку. Ибо руку-то у папы и порядочные протестанты целуют; а либеральные... конечно, нет. Уж на что Т. И-ч Филиппов строгий защитник "старого" православия; но и тот говорит всегда: "искренне-верующий православный не может не сочувствовать католикам во многом и не может не уважать их и вынужден даже нередко из усердия к своей вере завидовать им". Сверх того, что римский католицизм нравится и моим искренне деспотическим вкусам, и моей наклонности к духовному послушанию, и по многим еще другим причинам привлекает мое сердце и ум, сверх этого я еще думаю, что такой оригинальный (для русских) взгляд, как Влад. Соловьева, и при тех ресурсах, которыми его одарила судьба, не может пройти бесследно. Я уверен, даже, что не пройдет. "Богобоязненность" и послушание своему духовенству вы знаете, у нас слабы; а жажда нового, и в особенности жажда ясного и осязательного у нас в обществе неутолима. Разлюбивши простой, утилитарный прогресс, разочаровавшись в нем, грядущие поколения русских людей не накинутся ли толпами на учение Соловьева, не только благодаря его таланту (или, вернее, гению), но и благодаря тому, что самая мысль "идти под папу" -- ясна, практична, осуществима и в то же время очень идеальна и очень крупна.
   В его учении много сторон; но, не распространяясь здесь, предложу вам поискать об этом в письмах моих Страхову {Не посланных по назначению, а присланных мне. -- Примеч. изд.}; там есть кратко об этом. Не знаю, право, на счет земного благоденствия после соединения Церквей под папой, -- как решить: хитрит Соловьев или верует сам в эту химеру? Иезуитизм ли это (весьма ценный и целесообразный в наше дурацкое время) или та "духовная прелесть", о которой я упоминал (в письме {К Н. Страхову. Там он писал: "Монахи зовут "духовной прелестью" то состояние, в котором строгий аскет начинает, забывшись, воображать себя святым, свыше на что-то особое призванным и т. д. Пожалуй, что построение Соловьева больше похоже на это, чем на рассчитанное притворство". -- Примеч. изд.})?
   "Чужая душа потемки"! Из уважения к его уму -- желал бы думать, что он весьма ловко и даже как бы вдохновенно иезуитствует; но не верит, ибо это глупо. Из желания же верить его сердечной совестливости (так как я его крепко люблю) -- хотел бы предпочесть искреннее и глупое заблуждение.
  
   Но допустим, что это иезуитизм в том смысле, что он говорит сам себе: "Нынешнему народу скажи просто Церковь, папа, спасение души -- они отворотятся; а скажи, что при посредстве папы и Церкви на земле воцарится на целое 1000-летие та любовь, та гармония, и то благоденствие, о котором вы вот уже более 100 лет все слышите от прогрессистов, а без Церкви и папы -- это невозможно, ибо только через них действует Бог, Которого признать необходимо и Которого очень многие теперь ищут и жаждут... Скажи так (мечтательно и ложно) -- они примут во имя этой лжи и этой мечты и то, что в моем учении возможно, правильно, реально, осуществимо" и т. д.
   Допустим, что он так думает; разве с практической стороны он не прав? Допустите еще, что лет через 10, 20 его учение (при слабой по-прежнему организации нашей учительствующей Церкви и т. п.) приобретет множество молодых, искренних и энергических прозелитов, подобно нигилизму (тоже ясному) 60-х и 70-х годов. Из общества идеи просачиваются понемногу и в духовные училища и ко Двору (Н>). Мы видели, что в настоящее время хомяковские оттенки (по-моему, неправильные и в некоторых отношениях полупротестантские) просочились уже в Духовные академии. А ведь соловьевская мысль несравненно яснее и осязательнее хомяковской. ("Любовь", "любовь" у Хомякова; "Истина, истина" -- и только; я у него в богословии, признаюсь, ничего не понимаю, и старое филаретовское и т. д. более жесткое мне гораздо доступнее, как более естественное). Вообразите, что в Духовных академиях не удовлетворяются более "сладким" туманом Хомякова и спрашивают себя: "Ну, а дальше что?" Вообразите при этом все большее и большее сближение с католическими славянами; вообразите, что осуществился тот панславизм, которого я так боюсь (не с католической, конечно, а с либеральной стороны; а как удержаться от этого панславизма надолго -- в случае всеобщей войны и прямой невозможности сохранить более единство Австрии). Вообразите в то же время и на Западе возврат к религии, после ужасов социалистической анархии.
   И если таким образом через 20--25 лет те семена, которые Соловьев сеет теперь с такой борьбой, с такой, допустим, хитростью и даже несимпатичной злобой, начнут приносить обильную жатву (реальными и здоровыми сторонами учения), то разве не простят ему все его и извороты, или его мечтательные бредни.
   "Гармонии" (à la Достоевский); "всеобщей любви", конечно, не будет; (для этого, как справедливо сказал в "Р<усском> об<озрении>" Ионин {К. Леонтьев ошибочно думал, что под псевдонимом Spectator в "Русском обозрении" пишет наш бывший посланник в Бразилии Ионин. -- Примеч. изд.}) и как я давно думал, надо нам "химически" {Впрочем, Соловьев, кажется, и до этого домечтался (или, "дохитрил" -- не знаю). Астафьев еще в 83 году рассказывал мне следующее. Он спросил у Вл. Серг<еевича>: "Что такое будет у Вас в вашем предполагаемом третьем отделении, в Теургии (Теософия, Теократия, Теургия; Богомудрие (Крит<ика> отвл<еченных> начал), Боговластие, Боготворчество)". Соловьев отвечал: "Там будет о семи Таинствах, под влиянием которых, после примирения Церквей, весь мир переродится не только нравственно, но и физически, и эстетически". Вот как далеко он поднялся! Поэтому ему и известный Фурье нравится; у него тоже предсказывается 40 000 лет апогея блаженства на земле, под влиянием приятной и любвеобильной организации общества не против страстей, а по страстям и влечениям. Изменится даже вкус моря на приятный; разовьются новые органы у людей и т. д. (Консидеран, ученик Фурье, продолжил эту теорию в 40-х годах).} переродиться); "молочные реки" и тогда не потекут в "кисельных берегах" -- это все чушь, противная и здравому смыслу, и Евангелию, и естеств<енным> наукам даже. И если совокупность всех выше перечисленных условий приведет (например, все это) к соединению Церквей под папой, -- то скорее может случиться, что русские, в одно и то же время столь расположенные к мистическому подчинению и столь неудержимые в страсти разрушать, столь бешеные, когда они одушевлены, -- скорее, говорю я, может случиться, что эти русские паписты не только не будут кротки, как советует им зря Вл. Серг<еевич>, а положут лоском всю либеральную Европу к подножию папского престола; дойдут до ступеней его через потоки европейской крови.
   И тогда разве не простится ему и ложь? Простится, мой друг! Да еще скажут "Великий человек! Святой мудрец! Он сулил журавля в небе; но он знал, что даст этим нам возможную синицу в руки!" И если кто (предполагаем в случае успеха) скажет тогда: "Он не хитрил, он сам заблуждался и мечтал о невозможном..." на это ответят: "Тем лучше. Это трогательно".
   От деятельности всех истинно великих умов и характеров остается нечто прочное: а то, что имело более косвенное и преходящее назначение, скоро пропадает. Победы Наполеона I имели косвенное и преходящее значение, ибо цель его: господство Франции над всей Западной Европой не была достигнута; но, знаете, благодаря чему, -- вот уже скоро 100 лет как будничная жизнь Франции (полиция, суд, отношение к собственности, торговля, промышленность, весь строй административный) считается образцовой с точки зрения порядка? Благодаря тому, что во время Консульства и Империи (т. е. в течение каких-нибудь 15 лет) Наполеон между двумя войнами находил время устраивать эту ежедневную жизнь на новых, данных революцией, началах всеобщего гражданского равенства. Этого равенства в то время нигде, кроме Франции, не было: и на этом "песке" равенства, (как Наполеон сам говаривал) приходилось все утверждать; он это сделал; и какова бы ни была дальнейшая будущность Запада и человеч<ества> вообще, приходится признать, что с его времени ни одна другая держава не может у себя производить эгалитарных реформ без сознательных заимствований и невольных подражаний демократическим порядкам Франции. И у нас тоже все "благодетельные" реформы, за незначительными оттенками, суть реформы наполеоновской Франции. (Значительно у нас только то, что крестьянские земли сделаны не то что совсем неотчуждаемыми, а трудно отчуждаемыми; и теперь государственная мысль колеблется между риском постепенного обезземелил мужиков и смелой решимостью объявить их земли раз навсегда государственными и неотъемлемыми: это действительно своеобразно; остальное же в реформах наших почти все чужое и более или менее французское. Увы!)
   Так и от Соловьева нечто большое должно остаться. Останется же столь поразительная и простая идея развития Церкви, против которой тщетно спорят и, вероятно, будут еще до поры, до времени спорить наши правосл<авные> богословы, воображая, почему-то заодно с самим Соловьевым, что идея эта непременно ведет в Рим. Тогда как напротив того, она скорее может подавать нам надежды на дальнейшее самобытное развитие Восточн<ой> Церкви. (К. очень хорошо об этом писал, хотя и мимоходом; мысли эти мои, но он, спаси его, Господи, кстати, и очень ловко ими, воспользовался в "Гражданине". Я был рад, потому что вы знаете, какое у меня дурацкое обилие мыслей; сам же я физически не в силах уже их распространять; кстати же сказать -- и вы воруйте на здоровье, что понравится и с чем сердце ваше согласится. Это мне будет лестно и только. Иначе ведь нельзя развивать учение.)
   Останется ли от Соловьева только эта идея развития Церкви, или нечто еще более общее, -- только истинно великий толчок, данный им русской мысли в глубоко мистическую сторону, ибо он, будучи, несомненно, самым блестящим, глубоким и ясным философом-писателем в современной Европе, посвятил свой дар религии, а не чему-нибудь другому? (Небывалый у нас пример; да и нигде в XIX веке.) Или произойдет действительно соединение Церквей, под папой ли, или, напротив того, благодаря Соборно-Патриаршей централизации, на Босфор (причем "кисельные берега" отвалятся сами собой, и будет по-прежнему на земле стоять стон от скорбей, обид и лишений); как бы то ни было, след будет великий...
   Это кончено! А о том, прав ли он чисто догматически -- что сказать? Теперь, конечно, не прав: потому что все восточное духовенство с ним несогласно. Но вот в чем вопрос -- всегда ли он будет не прав. Всегда ли наше духовенство будет несогласно? Ведь это правда, что католики не названы еще еретиками ни на каком Восточном Соборе. А раз этого не было, взгляд можно изменить со временем, не впадая в прямое противоречие ни с одним из семи Вселенских Соборов. Есть большая разница между взглядами вост<очных> иерархов на рим<ский> католицизм. Греческие патриархи считают его прямо ересью (хотя и Собора не было). А у нас многие, подобно Филарету, не решаются считать их таковыми, ибо только у одних католиков изо всех отклонившихся от греческого православия не нарушены ни благодать апостольского преемства в иерархии, ни предания св. Отец, ни учение о семи таинствах. Вот и разберитесь, мой друг, во всем этом. Другое дело теперь: и другое дело будущее.
   Довольно бы о Соловьеве; я и так отвлекся. Но в заключение скажу: печатные политические воззрения его просто поражают меня, не знаю только чем: ребячеством своим или наглым притворством. "Никого не обижай; у поляков проси прощения; евреям дай равноправность; Данилевский проповедовал ненависть к Европе -- он безнравственный писатель" и т. д. Боюсь, что притворство. Ибо не далее, как в последнее свидание со мною он говорил мне: "Если для соединения Церквей необходимо, чтобы Россия завоевала постепенно всю Европу и Азию -- я ничего против этого не имею". Отчего же не печатать этого? А все противоположное?
   Вернее, что вы оба со Страховым правы, обвиняя его во лжи и иезуитизме; только, по-моему, иезуитизм с определенной мировой целью гораздо понятнее и простительнее той личной и ненужной фальшивости, которой дышит сам Страхов. Он тоже печатно и за всеобщий мир ведь стоит как будто; а посмотрите как будет рад нашим победам при случае. Тут какая же цель лгать? Ведь он не дипломат; не обязан присягой и пристойностью скрывать свои политические чувства.
  

28 января

   ...Хочется, впрочем, возразить вам еще кой что насчет простоты ума и сердца, о которой вы пишете, как о необходимом условии для всякого религиозного дела. Ох-ох, заблуждаетесь вы, мой голубчик!
   Примеры из истории. Соловьев считает патр. Фотия преступником за то, что он не послушался папы и отложился. А Греко-российская Церковь зовет его "блаженный Фотий" и восхваляет за то же самое. (И даже столь "моральный" Хомяков, считая его человеком лично нечистым, честолюбцем и называя его "похитителем" патр<иаршего> престола, за стойкость в борьбе с папизмом отдает ему справедливость.) Значит -- по мнению св. Соборной Апостольской Церкви, этот честолюбец ей (св. Соб<орной> Ап<остольской> Церкви) сделал пользу! Это раз.
   А потом святой Кирилл патриарх Александрийский2 на Ефесском Соборе спас православие в союзе с святою же императрицей Пульхерией. (Она в то время не была еще императрицей; императором был ее брат Феодосий-младший; она сперва была вроде регентши; а когда брат вырос, то сохраняла большое влияние; а так как он рано умер бездетным, то императрицей избрали ее и уговорили ее выйти замуж за благочестивого полководца Маркиана, с которым она по взаимному согласию и прожила как сестра с братом.)
   В то время ересь, вводимая Конст<антинопольским> патриархом Несторием {Он до некоторой степени продолжал дело Ария; как бы умалял божественность Христа; и Богородицу даже назвал "Христородицей".}, до того поколебала умы, что огромное большинство духовенства и сам император Феодосий-младший были на его стороне.
   Вот если бы, мой друг, могли прочесть (по-фран<цузски>, перевода нет) "Историю" Амедея Тьерри об Ефесском соборе, вы бы не стали больше никогда говорить об исключительной ценности "простых" умов и "простых" сердец! Любя всей душой православие и веруя в него как в святыню, вы бы, читая этого светского и даже легкого, но понимающего дело, историка, пришли бы в ужас за Церковь, когда увидели бы, в какие крайности могли бы завести одинаково и умаление Божественности и умаление человечности в Христе. Уменьшая Божественность Христа, можно было шаг за шагом уничтожать в христианстве "духовный страх" и почтение; умаляя же человечность Его (по Евтихию) и сохраняя за ним только божественность, можно было подсечь в корне ту любовь к человеку-Христу, которую мы чувствуем теперь, веруя, что Он, как мы, алкал и жаждал, уставал, спал, огорчался; даже смерти боялся в последние часы ("моление о чаше" и т. п.).
   И этот человек нашелся в лице крутого и неразборчивого (по свидетельству светской истории) -- Кирилла Александрийского. Ам. Тьерри говорит, что он набрал с собою на корабли сверх лихих матросов, еще толпу полудиких египетских монахов и много банщиков; и, воспользовавшись попутным ветром, прибыл в Ефесс на день (или на два, не помню) раньше Иоанна патр. Антиохийского, который был вождь евтихианцев, самый сильный, ибо его епархия в то время была очень обширна и многолюдна и, сверх того, имел за себя сочувствие императора со множеством всегдашних человекоугодников. Св. Кирилл, прибывши в Ефесс и не дожидаясь Иоанна (что было, конечно, весьма не простосердечно), быстро собрал все бывшее налицо духовенство хорошего направления и занял председательское место на Соборе. Партизан ереси было тоже в городе уже немало; но, вероятно, не без согласия (святого) Кирилла -- матросы, банщики, полунагие египетские монахи начали бегать по городу и кричать: "смерть несторианам!" Духовные лица, бывшие на стороне новой ереси, испугались и не выходили из жилищ своих. И еще: для правильного открытия Собора нужен был особый указ императора; чиновник был уже прислан с полномочиями, но этого особого указа ad hoc3 он еще не получал. Кирилл воспользовался, видимо, некоторою неопытностью этого тогдашнего "комиссара" и "действит<ельного> статск<ого> советника" -- сказал ему, что достаточно и полномочий (или, может быть, просто декрета об его назначении в Ефес для Собора) -- и самовольно открыл Собор.
   Обсудили дело скоро и прокляли как раз ересь Нестория и его самого, и всех его сообщников. Через пять только дней Иоанн (патр<иарх> Антиох<ийский>) въехал сухим путем в город с огромной свитой духовенства. Но везде уже по городу висели (или были наклеены, не знаю) воззвания Кирилла с Собором, проклинавшие противников. И вот, несмотря на сопротивление Иоанна со множеством влиятельных и властных пособников, несмотря на сочувствие императора, несмотря ни на что -- правоверие восторжествовало, на этот раз вовсе не наивными, не "любвеобильными", "не кроткими" и не "прямыми" средствами, как видите. Ловкому и отважному Кириллу сочувствовала и содействовала тайно, не забудьте, во всем этом деле безукоризненная, честная девственница Пульхерия {Читал я это в 73 году; теперь книги не имею и могу ошибиться в частностях; но за дух события ручаюсь.}.
   И вот, когда мы с вами теперь молимся на чудотворную икону Иверской Божией Матери -- и с любовью глядим на младенца Богочеловека, на руках ее; то этой возможностью, этим утешением, этой простою и возвышенною радостью мы обязаны в высшей степени двум людям вовсе не простым -- ни умом, ни сердцем: св. Ирине (иконозащитнице) и св. Кириллу (восстановителю двух естеств во Христе). Нет, голубчик, не пытайтесь "морализировать" историю Церкви больше, чем сама Церковь того требует! "Сила Божия и в немощах наших познается". Церковное дело требует своего "домостроительства" (т. е. политики); а домостроительству этому не довлеют в отдельности своей ни одни чисто идеальные, ни одни грубо практические средства. А смотря по обстоятельствам (точнее, смотря по указанию и избранию Божию {Единство Божественной цели в разнообразии средств и путей. Или: Единство Божьей благодати в разнообразии человеческих натур. (Мое домашнее -- для собственного употребления Богословие.)}. Жаль, что вы незнакомы с той частью теократии Соловьева (изд<ана> за границей), где он объясняет как характеры Авраама, Исаака и Иакова, так и отношение Божьей воли к этим характерам их. Я ничего подобного не читал в этом роде! И до чего хомяковский туман против этого слаб, я выразить не могу. Конечно, мораль Нового Завета и мораль Ветхого -- огромная разница; но Бог -- все Бог; и человек, сколько ни смягчайся нравами, все-таки человек! И если в Ветхом Завете Господь пользовался, так сказать, разнообразными человеческими ресурсами для божественных целей своих, то из того, что мораль Нового Завета неизмеримо строже (к себе) и мягче (к другим), чем было в Ветхом, не следует еще, чтобы только одни "чистые сердца" и "добрые люди" имели право и назначение служит дальнейшему делу Церкви.
   Факты церковной истории противоречат такому воззрению. Еще примеры: наш Владимир был, положим, простой и добрый человек; но Константин -- царь (которого дело, как инициатора в 100 раз важнее, чем дело Владимира -- только последователя) разве не был прежде всего великий политик, который вовремя понял, что сила политическая в империи начинает переходить на сторону христиан? И какая же в этом беда? Это соображение ничуть не исключает и сердечного влечения. Философия греческая уже подготовила образованный класс и к Единобожию и метафизической троичности основ. Религия и греческая и римская приучили, с другой стороны, людей к антропоморфизму, т.е. не к чудовищному воплощению богов {Как у египтян, индусов и, вероятно, у ассириян, финикийцев и т.д., полубыки; птичьи головы на человеческом туловище; полульвы; огромные размеры, кровожадность и т. д.}, как в других политеистических исповеданиях, а к