Чичагов Леонид Михайлович
Дневник пребывания Царя-Освободителя в Дунайской армии в 1877

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

Дневник пребывания Царя-Освободителя в Дунайской армии в 1877

На суд справедливый, бесстрашный и правый,
На суд пред потомства лицом,
Предстанет твой царственный Лик величавый
С твоею бессмертной и чистою славой,
Увенчан терновым венцом.
N. N.

   Задачу нашу мы считаем оконченной: дневник пребывания Царя-Освободителя в Дунайской армии в 1877 году -- составлен, или вернее -- создан, так как своевременно мало сделано было к сохранению этих великих дней жизни Царя-Мученика в памяти потомства и воспоминания о них наполняли лишь сердца немногих, ближайших очевидцев событий.
   На собрание материалов, большей частью изустных, -- потребовалось до семи лет. Упоминаем здесь об этих подробностях и о нашем настойчивом труде, единственно потому, что, завещая его потомству и будущим историкам царствования Императора Александра II, обязанность наша сказать о том, как сложилась эта исторически-правдивая летопись.
   Принимая участие в прошлой турецкой кампании составитель дневника не мог предполагать, что на его долю выпадет завидный жребий, -- описывать дни пребывания Императора в Дунайской армии. При Императорской Главной квартире состоял с этой целью известный и опытный в литературном отношении покойный граф В. А. Соллогуб, на которого до такой степени надеялись, что почти никто из приближенных Государя и лиц Его свиты не вел записок.
   В 1879 году граф Соллогуб отпечатал свой труд, но он не сделался общим достоянием, так как оказался бессодержательным... Таким образом, граф В. А. Соллогуб не выполнил прямой своей задачи, вследствие преклонных лет, а также удручавших его в походе недугов и невозможности повсюду следовать за Государем верхом на позиции и в госпитали.
   Составитель этого дневника не мог отрешиться от обидного чувства, что русские люди, как-то вскользь, как бы в набросках, ознакомились с трудами, лишениями и новыми доказательствами любви Великого нашего Монарха к своим подданным. То, что сообщалось корреспондентами в наши газеты, было до того кратко, что не восполняло и сотой доли правдивого описания страданий Царя-Мученика. Становилось страшно, что годы уходят и предания о столь достопамятных для русского народа восьми месяцах жизни Царя-Освободителя могут постепенно утратиться. В руках будущего историка, в виде материалов, могли остаться лишь официальные известия, иллюстрации и газетные корреспонденции....
   Получив разрешение на означенный труд, составитель принялся за собирание материалов к описанию эпизода биографии покойного Государя, за время пребывания Его в Болгарии. Но какие это были материалы и в чем они заключались? Камер-фурьерский дневник был бессодержателен, приближенные Императора, как мы уже говорили, записок своих не вели...
   Оставалось еще одно средство, -- обратиться к лицам, занимавшим высшие должности в бывшей Дунайской армии, а также к состоявшим в свите Его Величества, и записывать их рассказы. Затем весьма скоро пришлось убедиться в скудости сведений, и составитель с прискорбием готов был отказаться от мысли внести какую-либо лепту своего труда в это сердечное и святое дело.
   Однако, с помощью Божией, число рассказов и сообщений возрастало с каждым месяцем и в 1884-м году книга приняла такой объем, что автор решился ее представить на милостивое воззрение Государя Императора.
   Первое издание вышло в свет 1-го марта 1885 года. В предисловии было оговорено, что труд этот далеко не вполне окончен и требует дополнений; мы чистосердечно признались в том, что многое сделано, но еще не все для того, чтобы достигнуть цели и правдивого описания всемирно-исторического подвига Царя-Мученика, следовало дать проверить дневник современникам и участникам войны, рассеянным по всей России. Только по отпечатании первого издания можно было надеяться получить дополнения и поправки.
   Первое издание невольно приняло известный, односторонний оттенок, явившийся вследствие имевшегося под рукой материала, а именно дневника флигель-адъютанта штабс-капитана Лейб-Гвардии Гренадерского полка Поливанова, состоявшего при роте почетного конвоя Императора; в книге заметны были подробности жизни конвойных офицеров, стоявших столь близко к покойному Государю, и мало говорилось об армии, ее начальниках, офицерах и действиях. Но, повторяем, это было естественным последствием скудости материалов.
   Цель отпечатания первого издания -- быстро оправдалась. Со всех концов России стали стекаться желаемые сведения и после рассылки особых печатанных писем, в количестве двух тысяч, во все полки, батареи, госпитали и военные учреждения, явилась возможность приступить к окончательной обработке дневника и при сознании, что больше материалов добыть невозможно.
   Теперь считаем нашу задачу -- оконченной. Мы не задавались целью блеснуть красноречием или при помощи этой книги приобрести литературную известность. Личность того человека, о Котором мы пишем, слишком священна и могущественна, а деяния Его слишком величественны, чтобы можно было говорить хладнокровно, рассчитывая на красноречие. Речь наша исходила из глубины сердца и так как рассказ исторически верен, то он и прост.
   В заключение, позволяем себе от всей души поблагодарить тех лиц, которые сердечным отношением своим к нашему труду, а также словом и делом, помогли нам докончить создание Дневника пребывания Царя-Освободителя в Дунайской армии. Имена их встречаются в самой книге и с веками перейдут на страницы истории.
   Печатанными источниками нам служили также:
   1) Корреспонденции в Правительственный Вестник подполковника В. Крестовского.
   2) Сборник военных рассказов князя Мещерского.
   3) Брошюра генерала Богдановича: -- "Гвардия на Софийском шоссе".
   4) Статьи генерала Куропаткина в Военном Сборнике 1881--1885 гг. "Ловча, Плевна и Шейново".
   5) Статья В. А. Экстена в Военном Сборнике 1881 г. No 10 -- "Из воспоминаний о действиях артиллерии под Плевной".
   6) Статьи полковника фон-Фока в Военном Сборнике 1883--1885 гг. -- "Материалы для описания действий Рущукского отряда".
   7) "Год войны" книга Немировича-Данченко. 2 тома, издание 2-е.
   8) Реляции и донесения начальников отрядов Главнокомандующему.

Леонид Чичагов.

   

Дневник пребывания Царя-Освободителя в Дунайской армии в 1877

   

Предисловие

"Он на чреде высокой не забыл
Святейшего из званий -- человек!"

   Война с Турцией в 1877 году -- была исторической необходимостью, а сознательное отношение к ней народа сделало ее неизбежной.
   Природный, исторический инстинкт, многие века уже двигал вперед восточный вопрос к роковому решению и, начиная с Петра Великого, все Русские, обще-Славянские Императоры следовали завету царя Ивана III, принявшего от Палеологов герб Византии и сочетавшего его с гербом Московским. Но при таких ли условиях происходили прежде войны, как началась кампания 1877 года?
   До воцарения Императора Александра II, закрепощенный, русский народ, угнетенный не менее братьев-славян, -- шел на войну, готовый бессознательно жертвовать собою из покорности и повиновения Царю. Глубоко веруя в Милосердие Божие, он покорствовал воле Правительства, заботясь лишь о честном исполнении долга службы. Он, так сказать, собирался под одно знамя, но не был един сам по себе. Почву для такого единства приготовили России великие реформы Императора Александра Николаевича.
   С уничтожением рабства, двадцать миллионов человек слились в одно целое; лишь с этой минуты они сознали и почувствовали, что составляют одну семью, государство, -- Россию и на них ложится долг и полная ответственность.
   Лишь только дошли до народа слухи о турецких зверствах и страданиях братьев христиан, как он сам пошел навстречу историческим событиям, ход которых не может остановить никакая власть, никакая сила. Веруя по-прежнему в помазанника Божьего, народ жил в убеждении, что "Царская совесть не может разнить с совестью народною и что жертва, угодная Богу, никогда не сделается не угодной верховному народному вождю".
   Прав был покойный И. С. Аксаков, говоря, что никогда дух народный не являл такой высоты подъема, как перед последней турецкой войной!
   "Настоящая война", -- сказал этот истинно русский человек, -- "дело не только чести, но что всего важнее, и совести народной. Совесть зовет и поднимает его на брань; она-то творит это дивное священнодействие сердец, проявляющееся в любви, самопожертвовании, молитве, на всем необъятном пространстве вашей земли. Эта война ее духу потребна; эта война за веру Христову; за освобождение порабощенных и угнетенных; эта война праведная, эта война подвиг святой, великий, которого сподобляет Господь Святую Русь".
   Истинная цель русского народа была также свята, как и он сам и на этот раз впервые, свободный духом и разумом, он высказался... Он кинулся на защиту своих братьев, с той духовной готовностью, о которой Хомяков в 1854 году лишь мечтал...
   
   О, Русь моя! как муж разумный,
   Сурово совесть допросив,
   С душою светлой, многодумной,
   Ступай на божеский призыв!
   Так, исцелив болезнь порока
   Сознаньем, скорбью и стыдом,
   Пред миром станешь ты высоко
   В сияньи новом и святом!
   Иди, тебя зовут народы,
   И совершив свой бранный пир,
   Даруй им дар святой свободы,
   Дай мысли жизнь, дай жизни мир!
   Иди, светла твоя дорога,
   В душе -- любовь, в деснице -- гром,
   Грозна, прекрасна, Ангел Бога
   С огнесверкающим мечом!"
   
   Ни Царь-Освободитель, ни русский народ, ни враги их, не могли отсрочить войны, так как ход событий и история никого не ждет... Вопреки представлениям России и требованиям прекращения неистовств, зверств и бешенства турок, Порта не унималась, и некоторые соседи наши снабжали ее деньгами и оружием для лучшего и скорейшего истребления таких же христиан, как и они сами. Сила вещей требовала, чтобы торжество братской полноправности, свободы и разума, -- сделалось торжеством России!
   "Все роды мук и бед, говорилось в воззвании Московского Славянского Комитета {Воззвание 1876 года -- принадлежит перу И. С. Аксакова.}, обрушены ныне на безоружное болгарское население рассвирепевшим изуверством азиатской орды, сидящей на развалинах древнего, великого православного царства и других православных славянских держав. Некогда обузданная русскими государями, но затем, из зависти к России и ненависти к Славянству, вновь возвеличенная совокупными усилиями всей Западной Европы; введенная ею в семью христианских государств, размалеванная ею румянами и белилами европейской цивилизации, эта орда, эта Турция, это чудовищное зло и чудовищная ложь замышляет теперь на глазах всей Европы растоптать болгарское племя и сломить в своих пределах последний оплот славянской народности -- Сербию и Черногорию. Но чаша долготерпения, даже славянского, переполнилась".
   "Το, что для народа", -- говорил И. С. Аксаков, -- "в его личном сознании, представлялось нравственным непреложным долгом, то было в то же время и исторической миссией России, как главы и представительницы целого особого мира, Православного и Славянского, еще недосозданного, но созидаемого, ожидающего от будущих времен своей конкретной исторической формы. Все значение России во вселенной заключается в ее религиозной и народной особенности, соединенной с внешнею материальною силою, -- в ее духовных стихиях, отличных от стихий Западной Европы, в ее Православии и Славянстве. Она не может достигнуть полноты своего развития, не доставив торжества этим духовным стихиям в исконных местах их пребывания, не восстановив полноправности, хотя бы общечеловеческой, братской по крови и духу племен. Без восстановления этой полноправности и без освобождения Православного Востока от турецкого ига, от материальных и духовных захватов Запада, Россия как организм, лишенный свободного кровообращения, осуждена была бы навсегда остаться увечною, калекою, недоноском. Война явилась для нее такой же необходимостью как самооборона, или иначе: как естественное продолжение ее развития, ее роста, как процесс исторической формации".
   Итак, повторяем, сознательное отношение свободного русского народа к этой войне -- сделало ее неизбежной. Но можно ли было мечтать, что она последняя за свободу славян и что нам посчастливится одним ударом выбросить турок (населяющих пространство от Дуная до Мраморного, Средиземного и Черного морей) из Европы...
   В столь великую историческую эпоху самосознания народа, во главе его стоял Царь Освободитель, особенно дорогой русскому сердцу. Он своими деяниями доказал всему свету, что сохранил в себе святость звания -- человека! Но, вообще, останавливались ли мы когда-нибудь нашею праздною мыслию на чувствах того именно человека, который несет на себе ответственность за судьбы Государства, действует пред лицом истории и должен в момент объявления войны произнести приговор над сотней тысяч людей. Не представляем ли мы себе всегда в лице Монарха или Правителя одну только воплощенную историческую идею, не имеющую будто бы своего сердца, не ведающую радостей, незнакомую с горечью слез человеческих и страданиями матерей, лишенных своих сынов, вдов -- потерявших мужей и сирот, оставшихся без средства и поддержки; идею -- пользующуюся лишь своим правом, а иногда и обязанностью обрекать подданных преждевременной смерти, лишениям и мукам?!
   Загляните в тетради наших поэтов: воспевали ли они чувства Царей, их страдания, вникли ли они в трагизм положения Монарха, вытекающий из обязанности его подписать истории роковой акт, благодаря которому должны пролиться потоки невинной и дорогой ему крови.
   Справедливо заметил один историк {См. статью по поводу первого издания нашего "Дневника" в Историческом вестнике 1885 г., No 4, стр. 172.}:
   "Наши художники, поспешившие занести на свои неизмеримые холсты все ужасы, всю грязь и всю кровь этой великой войны (1877 года), не нашли ни красок в своих палитрах, ни умиления в своих сердцах, чтобы воплотить в живой образ полугодовую страду великого страдальца за свой народ и за свое войско, совершавшуюся то в госпитальных шатрах, то под крышею порадимской хижины, то в убогих церквах болгарских деревушек! Эти бедные мыслями, хотя и перворазрядные маляры, очевидно, не понимают мук без крови, не видят страданий там, где никто не кричит, никто не щеголяет ранами и не симфонирует стоном. Величие страданий без слов для всех непонятно, стонов в молчании они не слышат, ну, а такие люди, какого человечество потеряло в лице Александра II, не говорят, когда плачут, и не плачут, когда говорят!"
   Если день 17-го апреля 1877 года -- объявления войны И. С. Аксаков назвал желанным и призываемым мигом, выстраданным миллионами сердец, то в действительности могли ли страдания народа быть больше мук Царя, желавшего сберечь дорогую кровь своих богатырей, жаждавших борьбы и которого личные симпатии клонились в пользу сохранения мира!
   Страдания народа начались лишь со дня первой битвы, а душевные муки Царя с этого момента удесятерились.
   Для Императора Александра Николаевича было слишком мучительно оставаться в столице, на окраине России, где деятельность как бы замерла, в то время, когда всеми помыслами Он находился на театре военных действий, где сосредоточились все силы и интересы государства. Ежедневные ожидания известий и донесений, бесконечно напряженное состояние, отнимали бы покой и могли вредно повлиять на здоровье Императора. Наконец, жить в разобщении со своим народом, пользоваться благами и удобствами жизни, когда все претерпевают лишения; радоваться вдали от героев торжества, горевать -- в одиночестве, все это не соответствовало характеру Государя. Он слишком жил сердцем, чтобы думать о Себе... Делить с войсками и радости, и горе, все, что ни предназначила бы им судьба, -- это сделалось потребностью великой души Государя.
   Невозможно сравнивать войну на турецкой территории, -- с войнами в просвещенных европейских государствах, где на каждом шагу встречаются города и села, соединенные превосходными дорогами; где цветущая промышленность и торговля дают все средства к существованию, где без всякого затруднения обретаются удобные жилища для ночлега. Прусская армия в 1870 году квартировала в деревнях, не имея понятия о долгих стоянках на бивуаках; раневые помещались в роскошных зданиях и доставлялись на другой или третий день на родину; мог ли рождаться вопрос, где отвести квартиру Королю, будет ли он защищен от холода и непогоды?
   Наша армия должна была действовать в разоренной местности, вообще мало населенной, где не существовало ни торговли, ни промышленности. Отсутствие жизни, признаков цивилизации, ставили войска в безвыходное положение. Последние события превратили страну, богатую природой, -- в пустыню, где башибузуки истребили целые деревни, перерезав и разогнав жителей, не оставив камня на камне. В Болгарии царил один ужас! Следовательно, Государю предстояло жить наравне со всеми, под открытым небом, в палатке иди в полуразрушенных мазанках.
   Эта поездка Императора не могла походить на пребывание Государя Александра Павловича в армии в 1814--15 годах. Его Величество ехал также и с совершенно иной целью...
   Задача его не была -- стать во главе победоносной армии и руководить ее действиями, чтобы приобрести лавры -- военачальника или насладиться собственною славою, являясь при въездах в большие города и даруя им жизнь и свободу. Нет, все это Он предоставил своему Брату -- главнокомандующему и доблестным войскам. Не в том заключалась цель Царя-страстотерпца, совершившего так много великого, плодотворного для России и Его народа, который целые века не имел ни воли, ни суда, ни прав человеческих. Заботясь обо всех -- как отец, руководствуясь одною любовью к детям и весь принадлежа им, Он мог быть счастлив, -- только счастьем Своего народа. Но оно всегда зависит от самопожертвования Царя и как соблювший в Самодержце святую простоту человеческого сердца, Император стремился теперь стать не во главе своего могучего и воодушевившегося народа, где было довольно начальников и руководителей, а за ним, дабы принимать в свои объятия героев-раненых, покидающих позиции с разбитым сердцем и падающих духом, в виду испытываемых ими страданий. Он хотел также быть свидетелем радостей войск, когда придут они, и иметь возможность отблагодарить вовремя и лично Своих богатырей.
   Итак, говоря яснее, задача Государя состояла в самопожертвовании там, где никто и никогда не мог заменить народу -- Царя. Место это есть -- тыл армии. Такова была цель поездки Его Величества и отсюда исходит величайшее значение этого нового доказательства Его любви к своему народу.
   "Я еду братом-милосердия ", -- говорил Государь многим в Петербурге.
   Этими словами Он ясно указал то место, которое желал занять среди участников кампании. Тяжкий и мучительный крест добровольно возложил на себя Царь-Освободитель! Он обрек себя на невыразимые страдания, ибо какие могут быть радости у брата-милосердия вообще, а тем более, когда горе каждого солдата должно было обратиться в горе самого утешителя?! -- Победы, которые неизбежно покупаются сотнями и тысячами жертв, доставляемыми на попечение братьев-милосердия, терзают лишь сердце и душу... Кровь, все кровь, вечно страдания, плач, стоны и вопли, -- вот картина торжества в тылу армии.
   Да, велико и необъятно значение самопожертвования Царя, в тяжелые минуты испытания для народа. Что может быть ужаснее войны и ее картин смерти и истребления; никакое воображение не в состоянии их нарисовать. Жестоко ошибется тот, кто, желая себе объяснить и представить войну, станет лицом к неприятелю, на позициях войск, среди возведенных укреплений и дымящихся орудий; нет, чтобы оценить весь ужас и бесчеловечность войны, надо стать спиной к противнику и всматриваться в картины, встречаемые в тылу армии.
   Передовые линии войск состоят из людей, охваченных чувством патриотизма, которое их безотчетно ведет вперед, обещая славу и торжество. Солдат, собирающийся в поход, всегда убежден, что он живым не вернется на родину и это убеждение существует в каждом без исключения. Слово война, по его разумению, равносильно -- смерти, к которой он относится с христианским равнодушием. Выберете любой полк и опросите людей поочередно: думает ли кто из них о том, как хорошо будет возвращаться домой, с грудью, украшенной знаками отличия? Никто. А раз если солдат свыкся с мыслью, что так или иначе он непременно умрет, то он способен в сражении на вещи невероятные. Офицеру же, посвятившему свою молодость изучению военного искусства, напрактиковавшемуся в мирное время, хочется воевать, чтобы испытать себя и познать то особенное чувство, которое только в сражении и рождается. Те и другие рвутся в бой. На позициях они заняты делом, постоянно им развлечены, живут сплоченно, дружно, в многочисленном кругу однополчан; у каждого впереди будущее, иногда светлое и заманчивое. Постоянно слышатся шутки, веселье, забавы, которые прерываются лишь в часы боя, потрясающего нервы. В пылу сражения забывается все прошлое, близкое сердцу и лишь по окончании его, являются минуты сознания и горя. Но большей частью войска тотчас двигаются вперед или немедленно приступают к погребению убитых и к уборке раненых. Окровавленное поле к утру бывает прибрано и впечатления начинают сглаживаться. Наконец в бою, с первого же дня нервы грубеют, притупляются и глаз равнодушно смотрит на обезображенные трупы. Минута затишья возбуждает разговоры, повествования, расспросы и опять слышится веселая и шутливая беседа. Картина позиции почти всегда оживленная и свободная от долгих, потрясающих сцен. Жажда боя и борьбы не прерывается в кругу здоровых, счастливых и отличившихся. Затем, для поддержки нравственной стороны человека, -- здесь есть все: пример начальника, взаимная выручка, слово друга и оценка товарищей.
   Нет, сфера огня относительно не страшна и если бы уцелевшим войскам не приходилось иногда бывать в тылу своих прежних позиций, то они не вспоминали бы о войне с таким ужасом. Но дело в том, что ни блеск побед, ни торжество успехов, ни награды, никакие лавры и восторженные воспоминания, не могут изгладить из памяти воина кровавых, поразительных картин страданий и смерти на перевязочных пунктах, в транспортах раненых и в госпиталях.
   Тот же герой -- солдат, шедший с таким увлечением в бой, в момент ранения -- отрезвляется, а когда его привозят в госпиталь -- делается совершенно иным. Замечательно как дрожит простой человек за свою жизнь, очутившись в таком положении. Он умирает легко и спокойно, но болеет и страдает с необыкновенным страхом.
   В нем неистощимо обилие жизненных сил и расстаться с частицею ее гораздо труднее, нежели всецело отдать свою жизнь на алтарь отечества. Жертвуя этой частицей, -- он теряет все будущее, так как для жизни ему нужна полная сила. С этой поры начинаются нравственные страдания солдата, которые, весьма понятно, переносятся гораздо труднее, чем самые страшные, физические. Обстановка и все окружающее убивает воинственный дух, повергает в отчаяние и тут-то требуется нравственная поддержка, которой нет и негде искать...
   Взгляните на перевязочный пункт... Вот по полю бредут к нему раненые, поддерживая друг друга, закинув ружья за спину, и длинною вереницей растянулись носилки с еле двигающимися от усталости санитарами. Жара неимоверная; солнце беспощадно печет лица лежащих на носилках солдат. Невдалеке у полуразрушенного дома и большого дерева, в безопасном месте, раскинуты два шатра. Тут же поместились фуры и несколько воловьих подвод. Народ толпится около носилок, в которых находятся раненые с размозжёнными конечностями, с оборванными лоскутами кожи, с вываливающимися внутренностями, покрытые кровью и почерневшие от пороховых ожогов. В воздухе постоянный стон. Доктора, сбросив мундиры с засученными рукавами работают с утра до ночи, ели успевая отирать с лица пот. Хирурги занимаются накладыванием повязок, делают неотложные операции, усыпляя несчастных хлороформом, но смерть видимо старается прервать их работу на половине, что приводит в отчаяние врачей. Ни искусственно-вызываемые дыхания, через надавливание живота, ни какие спрыскивания в лицо не помогают: умирающие закатывают глаза, хрипят и судорожно подергивают конечностями.
   Десятками подходят к перевязочному пункту легко раненые; их опрашивают, раздевают и ведут к другому месту. Везде пахнет кровью и хлороформом. Тут же между ранеными ходит священник в епитрахили и с крестом, напутствуя их. Служители носят воду и суетятся у большого, медного самовара, разливая чай по кружкам. Всюду на земле лежат ящики с хирургическими инструментами и рядом с ними бинты, вата, марли.
   Немного в стороне распростерты и покрыты серыми шинелями мертвые; только ноги их торчат из-под солдатских покровов. Постоянный шум, говор, стон раненых, крики докторов, непрерывная беготня санитаров, оживляют общую картину, от которой хочется уйти подальше, бежать и искать смерти, чтобы не подвергнуться одинаковой участи с израненными...
   Но там, за перевязочным пунктом пыльная, песчаная или грязная, по ступицу колес, дорога, по которой двигается транспорт раневых, бесконечной величины, в несколько сот телег, фургонов или арб, запряженных изнуренными от бескормицы лошаденками погонщиков, или волами. В жару, больные, раненые, без того одержимые лихорадкой, мучаются от жажды, а в дождь мокнут. Солдаты, а часто и офицеры, по два, по три, сидят, лежат, в одной телеге, бледные, полумертвые, иногда в обмороке от страданий стонут, корчатся, кричат от боли, когда измученные лошади, погоняемые оборванцем мужиком, останавливаются и потом сразу дергают вперед, чтобы вытащить повозку из невылазной грязи. Умершие во время дороги остаются рядом с живыми, некоторые в беспамятстве бредят. Скрип и писк колес раздирает уши. Часто встречаются телеги, в которых видны лишь шинели, пропитанные кровью, а под ними лежат посиневшие тела, похожие на трупы. Ни стона, ни хрипа, никакого звука; неизвестно живы ли они. Иные повертывают головы к проезжающим, посматривают, но какие это взгляды, полные отчаяния, мольбы, страха, ужаса, немые от боли, мертвые от бессилия. На ухабах раненые стукаются друг о друга, стонут, охают; некоторые лежат обнявшись, чтобы легче было сносить толчки и переваливание арбы со стороны на сторону. Шрамы на лицах, почерневших от запекшейся крови, распухшие глаза, вздутые губы, которые, слившись с носом, образуют из лица какую-то безобразную массу, встречаются на каждом шагу. Некоторые, пораженные в конечности, не могут лежать, не знают, как сесть, свешиваются за борт телеги, высовывают головы, руки, ноги. Имеющие грудные раны не в состоянии прислониться. По обеим сторонам дороги, рядом с повозками, идут тоже раненые. У одного рука на перевязи, у другого кругом шеи обмотана тряпица, у третьего голова забинтована.
   Бой, отбитая атака, бегство и преследование, все это не раздирает так душу, не имеет столь потрясающих картин, которые вы видите в повозках, везущих полумертвых бойцов. Такова судьба всех раненых, оставивших строй, и это так естественно и обыкновенно на войне, что бывалому человеку даже не покажется странным; слава Богу, если удастся попасть в транспорт, по крайней мере, там вас везут, а каково с перебитой ногой или простреленным животом несколько верст пройти пешком, с перевязочного пункта до лазарета или госпиталя, когда бывает такое количество раненых, что не хватает ни перевязочных средств, ни носильщиков. Трястись в скрипучей телеге, без пищи, иногда в дождь и холод, считается на войне за счастье.
   Такие линии транспортов занимают одну, две версты и невольно разделяются на несколько частей, вследствие того, что иные повозки останавливаются, дабы дать больным слезть. Дождь, иногда превращающийся в ливень, размывает дороги, колеса вязнут и ночь застигает транспорты в пути. Они едут ощупью, по целым часам стоят на месте, так как постоянно бывают приключения. Заехав в канаву, повозки опрокидываются. Тогда начинаются отыскивание фонарей, со всех концов бегут на помощь и вот, при свете тусклого огарка, наконец, вытаскивают раненых из-под телеги. Дождь между тем хлещет о пронизывает шинели насквозь. Редко эти падения обходятся без повреждения повязок, приходится накладывать их тут же под дождем, а у раздетых солдат зуб на зуб не попадает.
   Кормление раненых производится в питательных пунктах, куда транспорты никогда не поспевают в назначенное время. Пока готовится пища, доктор и начальник транспорта осматривают раненых. Здесь снова потрясающие сцены.
   Вот слышится слабый голос какого-то солдатика.
   "Что тебе?" -- спрашивают они.
   "Взгляньте-кось, товарищ кажется кончился".
   Смотрят, и действительно товарищ лежит, далеко вытянув одну ногу, а другую выгнув углом. Голова опрокинулась назад, тусклые открытые глаза глядят неподвижно, а правая рука, обнимавшая в последнюю минуту агонии своего спутника, так и закостенела на шее живого человека. Вытаскивают труп, сдают его представителю местной власти под расписку...
   Такие транспорты обыкновенно поспевают на пункты только поздно вечером в там ночуют. Беда, когда встречаются горы; лошади, плохо или вовсе не подкованные, скользят по грязной и вязкой дороге, спотыкаются и с трудом тащат по крутому склону. Телеги колышутся и перетряхивают раненых. Стоны, по временам, переходят в раздирающие душу крики в завывания. Холодно вечером, не удобно, тряска не дает покоя, растравляет еще