Легуве Эрнест
Последний день Помпеи

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

"ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ ПОМПЕИ" НЕИЗВЕСТНЫЙ ОТРЫВОК ИЗ ПЕРЕВОДА ПОЛЕЖАЕВА

Публикация В. В. Баранова

   Гонения цензуры на стихи Полежаева своим упорством и фанатизмом превосходят преследования, выпавшие на долю произведений его современников. Значительная часть литературного наследия Полежаева была замурована в недрах цензурного архива.
   Каждый сборник произведений Полежаева подвергался цензурным гонениям. Запрещалось все, что выходило из-под его пера, и преждевременная смерть поэта не прервала, а, напротив, усилила травлю. Копии рукописей, сделанные другом его А. П. Лозовским, списки, не один раз представлявшиеся в цензуру их владельцами, скапливались в архиве Московского цензурного комитета, расходились по рукам, частью терялись, частью уничтожались. Такова судьба стихотворений, которые поэт в три последние года своей жизни, ценою некоторых уступок цензуре, стремился донести до читателя1.
   Более четверти всего известного нам литературного наследия Полежаева -- художественные переводы. Им переведено свыше двадцати крупных стихотворений французских поэтов, принадлежащих к разным литературным направлениям: стихи Ламартина, Гюго, Панара, Делавиня и, наконец, Легуве. Переводы эти, в большинстве своем исполненные мастерски, не оценены, однако, критикой по достоинству. Существующую оценку следует признать поверхностной, условной и противоречивой2.

* * *

   Во всех изданиях сочинений Полежаева, начиная с издания Солдатенкова 1857 г. и кончая изданием Гослитиздата 1955 г., печатались два отрывка из поэмы французского поэта Легуве под заглавием "Последний день Помпеи" и небольшой, но очень выразительный отрывок из его же поэмы "Фалерий".
   Обе драматические поэмы ("La mort de Pompé" и "Fhalère") принадлежат французскому поэту-романтику Эрнесту Легуве (1807--1903) и входят в первый сборник его драматических поэм "Странные смерти" ("Morts bizarres". Paris, 1832)3.
   Оба перевода, выполненные Полежаевым, свидетельствуют о том, что страстный интерес поэта к истории и литературе древнего Рима не исчез за двенадцать лет тяжелой военной службы. Образ Спартака, созданный поэтом в стихотворениях "Рок", "Видение Брута", "Марий", получил дальнейшее развитие в "Кориолане" (1834), большой поэме из римской жизни.
   Вполне понятно, почему именно отдал предпочтение Полежаев названным поэмам среди других поэм Легуве: тема древнего Рима органически входила в круг давних интересов поэта, общих с интересами поэтов-декабристов, воспевавших политическую свободу и героизм римлян. К тому же картины смерти в этих поэмах Легуве соответствовали настроениям последних лет жизни Полежаева. Всего лишь полгода назад, в 1837 г., Полежаев создал цикл стихотворений "Венок на гроб Пушкина". Элегический эпилог "Последнего дня Помпеи" звучал как погребальная песнь, написанная поэтом себе самому.
   Однако был и еще один стимул для этого выбора. Не подлежит сомнению прямая связь труда Полежаева с картиной К. П. Брюллова "Последний день Помпеи".
   Прежде всего в самом названии поэмы Полежаев отступил от подлинника. В подлиннике поэма называется "Смерть Помпеи" ("La mort de Pompé").
   Творчество Полежаева никогда не питалось абстракциями, порожденными поэтическим воображением, оно всегда было связано с реальной действительностью. Таково же было и творчество Полежаева-переводчика.
   В первой четверти XIX в. в Италии начались раскопки древних городов, погибших в 79 г. до н. э. в результате сильного извержения Везувия. Катастрофа у Неаполитанского залива, прекратившая существование цветущих городов Геркуланума и Помпеи, впоследствии сделалась предметом внимания деятелей всех видов искусства. Итальянский композитор Пачини написал оперу "Ultima giorna di Pompei", Брюллов создал свое знаменитое полотно, а Легуве -- драматическую поэму.

0x01 graphic

   Картина Брюллова была закончена в 1834 г. и пользовалась в Риме огромным успехом. В том же году она была привезена в Петербург. В декабре 1835 г. Брюллов приехал в Москву и пробыл: там несколько месяцев. Журналы, письма, мемуары современников свидетельствуют о восторженном приеме, оказанном художнику жителями обеих столиц. Появились воспроизведения знаменитой картины, в их числе известная литография Разумихина. Пушкин откликнулся на это событие художественной жизни стихами "Везувий зев раскрыл...".
   Вполне естественно, что Полежаев, поэт с ярко выраженным общественным темпераментом, не остался чужд этому увлечению. К тому же среди молодых московских художников, сопровождавших великого мастера, были знакомые Полежаева: А. С. Ястребилов, Е. Д. Тюрин, Е. И. Маковский4.

* * *

   Два известных ранее отрывка из перевода Полежаева -- это введение и заключительная часть (эпилог) поэмы "Смерть Помпеи"8. Найденные отрывки, общим объемом в 88 стихов, представляют собою средние звенья поэмы.
   Драматические картины "Смерти Помпеи", входящие во французский оригинал, следуют друг за другом в таком порядке:
   1. Введение.
   2. Плиний и Везувий.
   3. Господин и раб в банях.
   4. Невеста и жених.
   5. Заблудившееся дитя.
   6. Отец и сын.
   7. Человек.
   8. Заключение (эпилог).
   В представленной в цензуру рукописи поэмы мы обнаружили два из шести недостающих звеньев перевода6.
   Успел ли Полежаев перевести "Фалерия" и "Смерть Помпеи" целиком? Существует ли где-нибудь полный список перевода или автограф? Найдутся ли когда-нибудь черновики отдельных картин "Последнего дня Помпеи", разошедшиеся по рукам случайных поверенных поэта и его кредиторов? Ответа на эти вопросы пока еще нет.
   Ниже печатаются все известные до настоящего времени фрагменты переведенного Полежаевым текста в том же порядке, как и в подлиннике. Строки, публикуемые впервые, набраны крупным шрифтом.
   

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ ПОМПЕИ

(Из Легуве)

             Печальна и бледна, с высокого балкона,
             В полночной тишине внимала Дездемона
             Напеву дальнему беспечного гребца,
             И взор ее искал гондолы невидимой,
             С которой тихий звук гармонии любимой
             К ней долетал, как звук пернатого певца.
   
             И грустная, она блуждающее око
             Вперяла на ладью, мелькавшую далеко
             В пространстве голубом, над сонною волной,
             Лишь изредка во мгле звездою озаренной,
             Как будто мрак души, внезапно освещенный
             Надежды и любви отрадною мечтой.
   
             Все скрылося; она была еще вниманье...
             Неистовой любви безумное страданье
             Приходит ей на мысль -- на арфе золотой
             Поет она судьбу Изоры несчастливой.
             И ей ли не понять тоски красноречивой,
             Когда она поет удел свой роковой?
             Потом, напечатлев, с улыбкою прощальной,
             Лобзанье на челе, наперсницы печальной,
             "Прости!" -- сказала ей, с слезою на очах,
             И после, предана неизъяснимой муке,
             Воздела к небесам младенческие руки
             И пала пред лицом всевышнего во прах...
   
             И, полная надежд и тайных ожиданий,
             Отрады и тоски, молитвы и страданий,
             На ложе мрачных дум и девственной мечты
             Идет она, склонив задумчивые взоры --
             И долго, долго тень унылая Изоры
             Вилася над главой уснувшей красоты.
   
             И как спала она в беспечности небрежной!
             Как ласково у ней по груди белоснежной
             Рассыпалась волна гебеновых кудрей,
             Как пышно и легко покровы золотые
             Лелеяли и стан, и формы молодые --
             Создания любви и пламенных страстей!..
   
             Порой мятежный сон тревожил Дездемону;
             Она была в огне, и вздох, подобный стону,
             Невольно вылетал из трепетной груди,
             И яркая слеза, как юная зарница
             В туманных небесах, скатившись по реснице,
             Скользила и вилась вокруг ее руки.
   
             Прорезав облаков полночных покрывало,
             Казалося луна с участием взирала
             На бледные черты прекрасного лица,
             Как бы на памятник безвременной могилы
             Или на горлицу, уснувшую уныло
             Под сетью роковой жестокого ловца...
   
             О, как она была божественно прекрасна,
             Руками белыми обвивши сладострастно
             Лилейное чело, как греческий амфор!
             Как трогательно все в ней душу выражало,
             Как все вокруг нее невинностью дышало --
             Кто мог бы произнесть ей грозный приговор?..
   
                       И вдруг глубокое молчанье
                       Прервал глухой, протяжный гул,
                       Как будто крылья размахнул
                       Орел на бранное призванье,
                       Иль раздалось издалека
                       Рыканье тигра роковое.
                       Который бил, от злобы воя,
                       Громады знойного песка.
                       То был Отелло, мрачный, дикий,
                       Вошедший медленно в покой,
                       Бродящий с страшною улыбкой
                       Вокруг страдалицы младой.
                       Внезапный шум во мраке ночи
                       Тогда извлек ее от сна;
                       Подняв чело, открывши очи,
                       Невинной роскоши полна,
                       Еще с печалью сновидений
                       На отуманенном челе,..
                       Полна тоски и наслаждений,
                       Как юный ангел на земле,
                       Она глядит и видит... Боже!
                       Свирепый, бледный, как злодей,
                       Бросая мутный взор на ложе,
                       Стоит Отелло перед ней,
                       Отелло с сталью обнаженной,
                       Отелло с молнией в очах,
                       Отелло с громом на устах:
                       "Погибель женщине презренной!.."
                       Бледна, как смерть, она встает --
                       Бежит, но он рукой железной
                       Предупреждает бесполезный
                       И поздновременный уход;
                       Бессильную, полуживую,
                       Ожесточенный не щадит,
                       И будто жертву молодую
                       На ложе брачное влачит...
                       Напрасны слезы и моленья;
                       Напрасно, в власти у врага,
                       Стан, полный неги, наслажденья,
                       Вился и бился как волна...
                       Не слышит он ее стенанья:
                       Он душит мощною рукой
                       Красу подлунного созданья,
                       И Дездемона -- труп холодный и немой.
   
             Так некогда, дыша прохладой ночи ясной,
             Под небом голубым Италии прекрасной,
             Внимая шуму волн на берегу морском,
             На ложе из цветов, под миртовою тенью
             Раскинута и вся предавшись наслажденью,
             Помпея юная была объята сном.
   
             Под ризой вечера в груди ее высокой
             Рождался иногда протяжный и глубокий
             Стон девственной мечты и тихо замирал;
             И влажный блеск садов ее ветвистых,
             Как будто бы венком из волосов душистых,
             Прелестное чело ей пышно осенял...
   
             О, как была она в рассеяньи приятном,
             Похожа на звезду под небом благодатным,
             Простертым с роскошью над ней!
             С какою негой прихотливой
             Ей навевал зефир ревнивый
             На очи тишину и мирный сон детей!

0x01 graphic

             О, как была она беспечна и покойна
             Над влагою морской, раскинутою стройно
             Под золотом луны, вокруг ее дворцов,
             Над этой влагою прозрачно голубою,
             Одетою, как дух, огромной пеленою
             Из мрака, туч и облаков.
   
                       О, пробудись, несчастное созданье!
                       Проснись -- ужель не слышишь ты
                       Подземной бури завыванье
                       Под страшной ризой темноты?
                       Смотри, смотри -- во мраке ночи
                       Зарделись огненные очи;
                       Повсюду гул, и гром, и звук...
                       Беги! То он, неодолимый,
                       Никем в боях непобедимый,
                       Волкан -- твой пагубный супруг!..
   
                       Вот, озаряя свод надзвездный,
                       Встает огромный великан
                       Над истребительною бездной;
                       Взмахнул, как сильный ураган,
                       Своими жгучими крылами;
                       И смертоносными руками
                       Готовясь землю охватить,
                       С кровавым и отверстым зевом,
                       Пылая яростью и гневом,
                       Тебя идет он поглотить!..
                       Увы, несчастная Помпея!
                       Напрасно бледная, в слезах,
                       Ты извиваешься в когтях
                       Убийцы -- Огненного змея!
                       Как дикий лев, рассвирепев,
                       Играет он своею жертвой
                       И над бездушной, полумертвой,
                       Возлег, открыв широкий зев...
                       Его огни, как море, плещут
                       И, разливаясь, грозно мещут
                       Везде отчаянье и страх;
                       И пожирает ярый пламень
                       Кристалл, и золото, и камень,
                       Сверкая в молнийных лучах...
                       . . . . . . . . . . . . . . . .
             Но я не на челе развалин драгоценных,
             Но на челе существ, умом одушевленных,
             В которых жили мысль и чувства и сердца,
             Хочу узреть следы свирепого бойца!
             На них он отразил с суровостью печальной
             Чертами дивными свой ужас гениальный.
             Что падший памятник!.. Разрушенный кумир
             Но мертвое чело: идея, целый мир!..
             О, дайте ж мне среди грозы и разрушенья
             Искать у мертвецов восторга вдохновенья
             И кистью слабою, но резкой и живой
             Представить страшный вид картины роковой,
             Унылой, горестной, великой, безотрадной,
             Которой рамой был Везувий кровожадный!..
             Взгляните ж,-- в дымных облаках,
             Вот мать с младенцем на руках!
             Едва залог любви прекрасной,
             Невинный сын увидел день,
             Как разлилась над ним ужасно
             И навсегда ночная тень.
             Еще младенческие звуки
             В его устах не раздались;
             Ни разу трепетные руки
             Вокруг родной не обвились;
             Еще сама она впервые
             Лобзала очи голубые
             Кумира нежности своей
             И, превратясь в очарованье,
             Его невинное дыханье
             Пила с блаженством матерей...
             Как вдруг вулкан, суровый, дикий,
             Завыл над светлою четой --
             И мир ее души с любовью и улыбкой,
             С слезою на очах и ласкою немой
             Угас, как метеор, под ризою ночной!
             А он, ручей блестящий и прозрачный,
             Едва волну свою развил,
             Едва хотел нестись долиной злачной,
             Как первый вопль его уже последним был!
             И так, унылый вид печали безнадежной,
             Вид женщины с убитою душой,
             Лишенной счастия быть материю нежной,
             Невинное дитя, сраженное судьбой
             При гибели несчетного народа,
             Вулкан обрушенный, как страшная невзгода.
             На робкую главу, весенний цвет земли,
             Которого б крыле зефиры унесли,
             Все это для меня ужаснее паденья
             Высоких пирамид, богатых городов.
             Их вызовет опять для будущих веков
             Великий гений просвещенья!
             Воскреснут мрамор и гранит --
             Их оживит могучее воззванье,
             Но кто ей, матери, кто первое лобзанье
             Младенца-сына возвратит?
   

КАРТИНА 1-ая

Плиний и Везувий

Плиний

   
             Блистай еще, греми, Везувий ненасытный,
             Открой твоих богатств источник любопытный!
   

Везувий

             Довольно для тебя разрушенных дворцов,
             Бунтующих стихий и пламенных валов,
             Разлитых, как моря, между развалин диких!
   

Плиний

             О, нет, во глубину пучин твоих великих
             Проникнуть должен мой неустрашимый взор --
             Увижу, оценю чудес твоих собор!..
   

Везувий

                                                     Несчастный, удались!
   

Плиний

                                                                         Но кто ж тебя опишет?
   

Везувий

             Смотри -- мое жерло огнем и пеплом дышит!
   

Плиний

             Я опишу их!
   

Везувий

                                 Прочь, пока твое чело
             Кипучей лавою еще не обожгло.
   

Плиний

             Так в ней я омочу перо мое живое
             И в книге разолью, как пламя огневое!
   

Везувий

             Смотри: мильон огней я сыплю на тебя!..
   

Плиний

             Еще!.. Везувий, вновь!.. Зевес, как счастлив я!
             Заметил дым густой из пропасти безмерной,
             Поднявшись, разливал над нею запах серный,
             Как ель высокая, он в воздухе стоял,
             Блеск молний...
   

Везувий

   
             Так умри<ж> на ребрах этих скал!..
   

Плиний

             Еще, Везувий, вновь! Диктуй! Я продолжаю!
   

Везувий

             Надменную главу я снова поражаю!
   

Плиний

   
             Я ранен! Кровь бежит из ран моих ручьем...
             Но пусть! Иду к тебе!.. Я снова над жерлом!
             Везувий!.. Я беру окровавленный камень.

(пишет)

             Он черен и горяч... его извергнул пламень!
   

Везувий

             Ты дальше не пойдешь.
   

Плиний

                                                     Быть может.
   

Везувий

   
                                                                         Я сказал:
             Ты дальше не пойдешь!..
   

Плиний

                                           Но все ли я узнал?
             . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
             Когда в последний раз бесчувственные вежды
             Сон вечный тихо осенит,
             То облачают труп в печальные одежды,
             И в гробе роковом ничто не говорит,
             Кого скрывает он под черной пеленою;
   
             Лишь руки, на груди лежащие крестом,
             Колено, голова, рисуемые стройно
                       Прозрачно-тонким полотном,
             Вещают в тишине, что гость его покойный
             Был некогда с душой. Так точно и вулкан,
             Как будто удручен печалию немою,
             Помпею облачил в дымящийся туман
             И скрыл ее чело под лавой огневою...
             И где величие погибшей красоты?
             Все пепел, уголь, прах -- все истребили боги!
             Кой-где, освободив главу от пыльной тоги,
                       Разбитый храм унылые мечты
             Наводит и гласит, как голос эпопеи:
                       Здесь прах Помпеи!..
   

ПРИМЕЧАНИЯ

   1 О судьбе прижизненных изданий Полежаева и о роли в ней А. П. Лозовского см. статью В. И. Безъязычного "А. И. Полежаев и царская цензура (Из истории издания произведений Полежаева в 30-е годы XIX в.)". -- "Научные труды Моск. заочного полиграфического института", вып. 3, 1955, стр. 59--73.
   2 См., например, статью Е. А. Боброва "Полежаев как переводчик".-- "Русский филологический вестник", 1903, No 1-2.
   3 Всего в сборнике "Morts bizarres" восемь произведений: пять драматических поэм и три лирических стихотворения. Только две драматические поэмы посвящены жизни древнего Рима.
   4 Знакомство Полежаева с живописцем А. В. Уткиным и литографом А. С. Ястребиловым дает право говорить о связях поэта со средой московских художников. А. С. Ястребилов сделал отличный литографированный портрет Полежаева, приложенный к сборнику "Кальян". Согласно устному преданию, ястребиловская литография исполнена по портрету А. В. Уткина, где Полежаев изображен рядовым. Однако на литографии Ястребилова Полежаев представлен в мундире унтер-офицера -- очевидно, Ястребилов исполнил ее в 1833 г., уже после возвращения поэта с Кавказа.
   5 Первые 156 строк поэмы, вступление и эпилог, набранные петитом, напечатаны в издании 1857 г. Для полноты впечатления мы воспроизводим их снова. Эпилог под странным названием "Кар...а" был напечатан также в изуродованном цензурой сборнике Полежаева "Часы выздоровления". М., 1842, стр. 65--67.
   6 Моск. обл. архив, ф. No 354 (Моск. цензурного комитета), 1838 г., д. 37. 2. 190. Рукопись, тетрадь в четвертую долю листа,-- повидимому, извлечение из тетради большего объема: нумерация страниц сделана рукою Полежаева. В тетради 18 листов без водяных знаков. Вверху титула надпись: "Г. ценсору Снегиреву. No 190. Поступила апреля 15 дня 1838 года. "Последний день Помпеи"". На обороте титула, то есть первого листа, написано: "Представлено от управляющего г-на Евреинова Егора Макарова Баркова, живущего в доме купца Логинова на Тверской улице. 1838 апреля 12 дня". Тут же рукою цензора И. М. Снегирева: "Мая 19, 1838 г. Ценсор и кавалер Иван Снегирев". На об. л. 18 зачеркнуто: "Картина II -- Невеста и жених".
   Как видно из описания тетради, она была продана поэтом отставному кавалерийскому офицеру Павлу Николаевичу Евреинову, так же как и другая тетрадь "Из Виктора Гюго", что с очевидностью явствует из цензурных надписей на титулах обеих тетрадей. Доверенным лицом Евреинова был его дворовый, Егор Макаров Барков.
   О Евреинове и Баркове см. также указанную статью В. И. Безъязычного, стр. 65--66.

-----

   Том 60: Декабристы-литераторы. II. Книга 2 / АН СССР. Отд-ние лит. и яз. -- М.: Изд-во АН СССР, 1956. -- 674 с., ил. -- 8 000 экз. -- (Лит. наследство / Ред.: В.В.Виноградов (глав. ред.), И.С.Зильберштейн, С.А.Макашин, М.Б.Храпченко; Т. 60, кн. 2-ая) 
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru