Лебедев Константин Алексеевич
Медвежья шуба

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Тест издания: "Русская речь", No 1, 1881.

  

МЕДВѢЖЬЯ ШУБА.

Повѣсть.

   За нѣсколько верстъ отъ губернскаго города Жездринска однообразныя поля смѣняются небольшими перелѣсками и березовою рощею, подступившею къ самымъ домикамъ подгородной слободки; больше чѣмъ на версту тянутся маленькія, подслѣповатыя избушки, съ растрепанными соломенными крышами, огороженныя низенькими плетнями; постепенно избушки смѣняются деревянными и каменными домиками, вмѣсто плетней тянутся безконечные заборы съ деревянными тротуарами и деревянными тумбами, а за полицейскою каланчею начинается настоящая булыжная мостовая, правда, во многихъ мѣстахъ проросшая травою, но тѣмъ не менѣе мостовая, безъ которой немыслимъ губернскій городъ, также какъ немыслимъ онъ безъ соборной колокольни, присутственныхъ мѣстъ съ гауптвахтою, гостинаго двора, базарнаго ряда, нѣсколькихъ блестящихъ магазиновъ и широкой площади въ центрѣ города, на которой учатся иногда мѣстныя пѣхотныя войска, а также сановито выступаютъ гуси съ желтыми гусенятами, подъ надзоромъ босоногой дѣвочки, съ длинною хворостинкою въ рукахъ. На окраинѣ города помѣщается обыкновенно губернская больница, домъ душевнобольныхъ и острогъ. Также было и въ Жездринскѣ.
   На выѣздѣ изъ города, окруженная густымъ тѣнистымъ садомъ, стояла больница, съ своими флигелями, пристройками и лѣтними бараками для больныхъ. Послѣ городскаго шума и суеты, подъѣзжая къ больницѣ, кажется, что сразу попадаешь въ какое-то тихое, сонное царство, такъ мало жизни замѣтно въ этомъ огромномъ печальномъ зданіи. Сквозь стеклянныя входныя двери виднѣется суровое лицо швейцара; возлѣ воротъ неподвижно сидитъ сторожъ и свернувшись у его ногъ лежитъ сѣрая собака; изъ окна смотритъ блѣдное лицо больнаго въ желтомъ халатѣ. На широкомъ больничномъ дворѣ, усаженномъ стрижеными березками, тоже не видно ни души; вездѣ въ окнахъ спущены шторы, затворены двери, даже тѣнистыя деревья больничнаго сада стоятъ, не шелохнувшись ни однимъ листомъ, и тоже словно дремлютъ подъ палящими лучами солнца.
   Но эта неподвижность, это сонное царство кажется только съ перваго взгляда поверхностному наблюдателю; но вглядитесь глубже, пристальнѣе въ эту тихую, скучную, больничную жизнь и вы увидите, что и здѣсь жизнь съ ея интересами охватываетъ каждаго, даже распростертаго на смертномъ одрѣ обитателя, что и здѣсь людскія страсти -- высокія и низкія волнуютъ и тревожатъ сердце больничныхъ обитателей, что и здѣсь разыгрываются житейскія комедіи и трагедіи, и жизнь, съ ея смѣхомъ и плачемъ, съ ея пошлостью и прозою, неустанно идетъ своимъ обычнымъ ходомъ.
   Странно и скучно показалось унтеръ-офицеру, Егору Степанову, послѣ походной боевой жизни у веселыхъ товарищей, очутиться сперва на излеченіи въ больницѣ, отъ полученныхъ ранъ въ сербской кампаніи, гдѣ онъ участвовалъ добровольцемъ, да, пролечившись полгода, остаться въ той же больницѣ, въ качествѣ швейцара и вахтера, такъ какъ смотрителю больницы онъ понравился за представительную наружность, за свой высокій ростъ и огромныя бакенбарды.
   -- Теперь намъ за швейцара краснѣть не придется, весело говорилъ смотритель больницы эконому:-- лучше Егора Степанова и у самого губернатора въ передней не найдется! Въ медаляхъ, нашивкахъ и ростомъ косая сажень. Этотъ уже на цыпочкахъ не потянется шубу подавать! Нѣтъ...
   -- Что и говорить, бравый мужчина, согласился экономъ.
   -- А бакенбарды-то! Бакенбардищи-то каковы? Цѣлый лѣсъ! Ниже пояса. Да ужъ одни баки чего стоятъ!
   -- И баки хороши, согласился экономъ.
   -- Еще бы не хороши! говорилъ смотритель, самодовольно потирая руки.
   И въ самомъ дѣлѣ Егоръ Степановъ былъ очень представительный, красивый мущина; хотя ему шелъ пятый десятокъ, но онъ держался всегда прямо, молодцовато; съ грудью на-выкатѣ, увѣшанный крестами и медалями, съ золотою нашивкою, онъ былъ еще молодцомъ, даромъ что сѣдина серебрилась и на вискахъ, и въ густыхъ бакенбардахъ. Впрочемъ, Егоръ Степановъ не могъ назваться постояннымъ швейцаромъ, такъ какъ исполнялъ эту должность только по праздничнымъ днямъ, когда къ смотрителю пріѣзжали гости, да еще въ тѣхъ случаяхъ, когда больницу навѣщало разное больничное начальство: попечитель, почетные члены и другія важныя особы. Тогда въ передней кромѣ Егора Степанова никого не было; онъ одинъ и снималъ и подавалъ платье посѣтителямъ, да какъ быстро и ловко! Просто хоть бы и въ столицѣ, а не то что въ провинціи! Стоило только руки откинуть слегка назадъ,-- глядь, и пальто ужъ какъ и не бывало -- снято! И не услышишь какъ снято! И опять, стоило только слегка руки оттопырить назадъ, и просто глазомъ не мигнешь, и пальто уже надѣто,-- да какъ надѣто! Просто такъ, таки въ него и въѣдешь, незамѣтно въѣдешь. Только застегнись да и ступай.
   Даже одно солидное и съ большимъ вѣсомъ лицо въ больничной іерархіи и то изволило обратить вниманіе на ловкость Егора Степаныча.
   -- Новый должно быть швейцаръ? изволило оно благосклонно спросить у смотрителя.
   -- Точно такъ-съ! Новый, ваше превосходительство! залебезилъ смотритель, расшаркиваясь передъ важной особой.
   -- Гм! Ловокъ! Весьма ловокъ! изволила милостиво замѣтить важная особа, и благосклонно улыбнувшись смотрителю, прослѣдовала изъ передней въ свою карету и уѣхала домой, въ весьма пріятномъ настроеніи духа.
   Нечего и говорить, какъ былъ доволенъ смотритель и какъ онъ, послѣ этого, дорожилъ своимъ новымъ швейцаромъ.
   -- Да, да-съ, батюшка ты мой, говорилъ онъ, притягивая за пуговицу своего пріятеля эконома и наклоняясь къ его уху,-- это не швейцаръ, а находка. Кладъ! Да потребуй онъ отъ меня въ мѣсяцъ не пятнадцать рублей, а двадцать, даже двадцать пять -- дамъ! Ей Богу, дамъ! Потому за него отъ начальства благодарность получилъ! Пойди-ка, поищи другаго такого -- и не найдешь! Ей Богу, не найдешь!
   -- Гдѣ найти! Не найти! рѣшительно махнувъ рукою, подтвердилъ экономъ.
   -- А хоть-бы и нашелъ подходящаго -- опять-таки снаровки, ловкости такой не будетъ. Да возьмемъ хотя бы васъ. Вѣдь поди тоже разнымъ наукамъ учились, а заставь-ка васъ ловко подать шубу -- и не подадите. Ей Богу, не подадите!
   -- Гдѣ подать! У всякаго свой талантъ, а у меня никакихъ. Какъ есть -- никакихъ! сокрушенно замотавъ головою, отвѣчалъ экономъ.
   -- Ну вотъ то тоже и есть, сказалъ смотритель и, лукаво прищуривъ глазъ, еще ближе наклонялся съ своему пріятелю:-- да это еще что! Члена городской управы Евстигнѣева знаете?
   -- Еще бы такую особу не знать! Поди мальчишка каждый и тотъ знаетъ!
   -- Ну, однимъ словомъ, особа важная, съ вѣсомъ, богатѣйшій человѣкъ! Ну-съ, такъ онъ хоть и состоитъ почетнымъ членомъ нашей больницы, а за цѣлыя пять лѣтъ онъ къ намъ никогда и носу не показывалъ, а теперь ѣздитъ къ намъ въ мѣсяцъ по нѣсколько разъ! И какъ вы думаете, почему?
   Экономъ склонилъ голову на бокъ и развелъ руками.
   -- Просто ума не приложу! Да ужъ относительно высшихъ соображеній, сами знаете, Иванъ Иванычъ, я туговатъ-съ. Совершенно даже насъ! Отъ размышленій увольте-съ! Просто, ей Богу, ума не приложу!
   Смотритель заложилъ руки за спину, лукаво прищурилъ глаза и съ самой тонкой, дипломатической улыбкой посмотрѣлъ на своего пріятеля.
   -- А я вамъ доложу-съ, началъ онъ таинственнымъ шопотомъ, медленно, съ разстановкою, дѣлая удареніе на каждомъ словѣ,-- что членъ городской управы Евстигнѣевъ пріѣзжаетъ въ нашу больницу собственно для того-съ, чтобы нашъ швейцаръ, Егоръ Степановъ, съ него бы снялъ и опять подалъ ему шубу!
   -- Быть не можетъ! изумился экономъ и даже попятился назадъ.
   -- Не будь я Иванъ Ивановъ, если это неправда! торжественно сказалъ смотритель, и въ подтвержденіе своихъ словъ, указательнымъ пальцемъ, наотмашь, ткнулъ себя въ самую грудь.
   И въ самомъ дѣлѣ, какъ не можетъ это показаться страннымъ, мелочнымъ и не достойнымъ вниманія, но такая пустая вещь, какъ ловкое подаваніе шубы, очень нравилась и больничному начальству, и многимъ посѣтителямъ. Когда какой нибудь почетный посѣтитель, осмотрѣвъ больницу, отправлялся домой, то не только все больничное начальство провожало его въ переднюю, но даже сторожа и сидѣлки старались посмотрѣть, хоть въ дверную щель, какъ Егоръ Степанычъ подастъ почетному гостю шубу, и Егоръ Степанычъ, сознавая, сколько глазъ смотрятъ на него съ упованіемъ и надеждой на его ловкость, никогда бывало въ грязь лицомъ не ударитъ. Когда почетный гость подходилъ къ нему на разстояніе четырехъ шаговъ, онъ, однимъ мановеніемъ своей унтеръ-офицерской руки снималъ шубу съ вѣшалки, моментально развертывалъ ее однѣмъ могучимъ встряхиваніемъ, отгибалъ воротникъ назадъ быстро нацѣливался шубными рукавами въ руки посѣтителя и еще быстрѣе окутывалъ его, съ ногъ до головы, шубою. Только бывало кто нибудь не выдержитъ, да отъ удовольствія крякнетъ, чмокнетъ губами и прошипитъ въ полголоса: "молодца"!
   Одни только дверные сторожа недоброжелательно относились къ Егору Степанычу и не находили ничего особеннаго въ его умѣньѣ снимать и подавать шубы и платья.
   -- Эка невидаль шубу-то снять! презрительно говорилъ корявый и низенькій сторожъ Андронъ,-- безъ Егоръ Степавыча, сколько годовъ шубы эфти самыя сымалъ, одначе никто не приходилъ на меня бельмы пялить, когда, то ись, обувалъ, али расболокалъ гостей.
   -- Оттого никто и не приходилъ, красота ты лѣсная, возражали ему,-- что ты обувавши, да раздѣвавши гостей, поди чай руки-то всѣмъ вывихивалъ, да вертлюги выкручивалъ! Пьянымъ мужикамъ зипуны да сермяги подавать -- твое дѣло, а ужъ такой болотный кикиморъ, какъ ты, до генеральской шубы и прикосновенія имѣть не достоинъ!
   -- Прежде небось былъ достоинъ, а тепереча, на поди,-- раздостоился! шипѣлъ оскорбленный Андронъ.
   -- Мало-ли что прежде, возражали поклонники таланта Егора Степаныча,-- на безрыбьи и ракъ -- рыба, на безлюдьи и Ѳома дворянинъ. Не самому-же смотрителю было шубы подавать, оттого ты и подавалъ, а вотъ какъ поступилъ Егоръ Степанычъ, такъ руки то и стали коротки шубы подавать. Знай, сверчокъ, свой шестокъ. Вотъ что!
   И долго еще переругивались раздраженные противники, пока истощивъ весь запасъ перебранокъ, показывали другъ другу по кукишу и расходились въ разныя стороны.
   По справедливости, къ чести Егора Степаныча, нужно сказать, что онъ нисколько не зазнавался и не гордился особеннымъ вниманіемъ къ нему больничнаго начальства; самая должность швейцара была ему далеко не по душѣ, хотя онъ и старательно исполнялъ ее, не имѣя въ виду ничего лучшаго; но постоянныя похвалы его умѣнью и ловкости подавать и снимать платье, приводили его въ искреннее изумленіе; оставаясь наединѣ, онъ пожималъ плечами, покачивалъ головою и добродушно усмѣхался.
   -- Да и чудные-жъ господа! Вѣдь вотъ поди-жъ ты, что понравилось! А?.. думалось ему. Но нельзя сказать, чтобы въ глубинѣ души, Егоръ Степанычъ не былъ отчасти доволенъ знаками вниманія къ нему начальства, такъ какъ по службѣ онъ любилъ быть всегда, вездѣ и во всемъ первымъ, а постоянныя, дружескія шутки и похвалы смотрителя и эконома его искуству, въ концѣ концовъ, таки убѣдили и самого Егора Степаныча въ томъ, что въ дѣлѣ подаванія шубъ и платья онъ таки мастеръ не послѣдней руки.
   -- Значитъ и въ самомъ дѣлѣ шубы-то подаю недурно, коли всѣ хвалятъ! не безъ тайнаго удовольствія раздумывалъ онъ, и это заставляло его не съ такимъ пренебреженіемъ и болѣе благодушно относиться къ своей временной должности швейцара, такъ какъ помимо этого, онъ былъ еще вахтеромъ въ больницѣ.
   Если присутствіе Егора Степаныча не требовалось въ швейцарской, онъ отправлялся въ больницу исполнять свои вахтерскія обязанности, исполнялъ ихъ спокойно, безъ суеты и крику, но ничто не ускользало отъ его зоркаго глаза, на все было обращено его молчаливое вниманіе, и виновному въ безпорядкѣ дѣлалось внушительное замѣчаніе, имѣвшее тѣмъ болѣе значенія въ глазахъ виноватаго, что оно дѣлалось безъ крику, гаму и брани, даже безъ возвышенія голоса.
   -- Ты зачѣмъ подъ умывальниками воды не вытеръ? строго спрашивалъ, напримѣръ, Егоръ Степанычъ палатнаго сторожа.
   -- Да утромъ-то, за уборкой, не удосужилось, оправдывался сторожъ,-- а вотъ сейчасъ, Егоръ Степанычъ, вытру.
   -- То-то братъ, вытри, а то я тебѣ за это другамъ разомъ такъ носъ утру, что потомъ и вытирать не понадобится.
   И виновный зналъ, что дѣйствительно, если Егоръ Степанычъ кому носъ утретъ, такъ надолго эта штука будетъ памятна.
   Съ каждымъ вновь прибывшимъ больнымъ Егоръ Степанычъ дружески разговаривалъ, распрашивалъ о болѣзни, о родныхъ, ободрялъ надеждою на скорую поправку и вообще каждому больному умѣлъ сказать и сдѣлать что нибудь пріятное, а безграмотнымъ больнымъ, случалось даже, писалъ на родину и письма, съ неизбѣжнымъ "благословеніемъ на вѣки нерушимымъ" и "поцѣлуемъ въ сахарныя уста". Вообще грамота далась Егору Степанычу, и писать письма онъ былъ таки мастеръ не послѣдней руки; письма писались обыкновенно засвѣтло, передъ ужиномъ.
   -- Ну, ребята, говори ужъ за одно, кому еще письма писать надо? обращался вахтеръ къ окружавшей его толпѣ больныхъ.
   -- Да вотъ, Егоръ Степанычъ, выступалъ какой нибудь взлохмаченный мужиченко,-- домой охота бы отписать, да деньгами совсѣмъ порастрясся, гроша мѣднаго, и того нѣтути.
   -- Ну ладно, Акимъ простота, отпишемъ и безъ денегъ, утѣшалъ мужиченку Егоръ Степанычъ,-- дома, кажись, есть конвертецъ завалящій, въ немъ письмо твое и пошлемъ. Письмо писалось и отсылалось, хотя у вахтера на квартирѣ никакихъ завалящихъ конвертовъ никогда и не бывало.
   При больницѣ находилось также сиротское отдѣленіе, гдѣ воспитывалось на общественный счетъ около тридцати маленькихъ дѣвочекъ -- сиротъ; съ ними Егоръ Степанычъ былъ въ самыхъ дружескихъ отношеніяхъ.
   -- Здорово, "бабушкина гвардія"! весело говаривалъ онъ, входя къ нимъ въ палату, и "бабушкина гвардія" кидалась на встрѣчу къ своему баловнику, не безъ тайной надежды на полученіе гостинцевъ, въ чемъ рѣдко ошибалась, такъ какъ въ неизмѣримыхъ карманахъ Егора Степаныча всегда находилось нѣсколько горстей орѣховъ, сладкихъ рожковъ или медовыхъ пряниковъ.
   Обходъ больницы вахтеръ заканчивалъ посѣщеніемъ, такъ называемой, "безпокойной палаты", гдѣ лежали больные въ бѣлой горячкѣ, въ припадкахъ алкоголизма. Несвязные крики, стоны, иногда дикій смѣхъ и безумныя пѣсни раздавались въ этомъ скорбномъ мѣстѣ, въ этомъ земномъ аду; въ горячешныхъ рубашкахъ, съ длинными рукавами, привязанные простынями и полотенцами къ кроватямъ, лежали больные въ бѣлой горячкѣ, мучимые адскими видѣніями духовъ и другихъ ужасныхъ призраковъ,-- подъ надзоромъ дюжихъ сторожей.
   -- Вотъ онъ!.. Держи его!.. Лови!.. За занавѣской спрятался, окаянный!.. кричалъ одинъ больной, уставя глаза, въ безумномъ страхѣ на оконныя шторы.
  
   Что за чудный трахтеръ Лонданъ,
   Весь шпалерами абитъ!..
  
   весело распѣвалъ другой связанный больной, въ припадкѣ бѣлой горячки.
   -- Да, братъ, долгонько еще тебѣ въ энтотъ трахтеръ не доведется ходить! усмѣхался дежурный сторожъ.
   -- Водка-то! Водка-то, проклятая, до чего доводитъ! съ соболѣзнованіемъ говорилъ вахтеръ, проходя по палатѣ въ то отдѣленіе, гдѣ лежали опамятовавшіеся больные, пришедшіе уже въ себя.
   -- Теперь, батюшка, скоро и на выписку, а вѣдь почитай съ недѣлю безъ памяти пролежали! обращался онъ къ чиновнику, который скромно сидѣлъ на постелѣ и меланхолически курилъ папироску.
   -- Да, пора ужъ и по домамъ, отвѣчалъ обрюзглый, рябоватый чиновникъ, съ лицомъ, напоминавшимъ вафельную форму,-- какъ еще живъ, да ноги не переломаны и самъ удивляюся! Пошелъ изъ гостей домой, а очутился за городомъ, въ оврагѣ!
   -- Да какъ же это, батюшка, васъ такъ угораздило? съ любопытствомъ спрашивалъ вахтеръ, присѣвъ на койку отдохнуть послѣ больничнаго обхода.
   -- Да вотъ, Егоръ Степанычъ, какъ было дѣло, сообщалъ чиновникъ, подсаживаясь ближе къ вахтеру:-- по правдѣ то сказать, такъ и позапрошлый и прошлый мѣсяцъ совершенно пьяными мѣсяцами выдались. То крестины, то имянины, то сговоръ, то свадьба, то преферансикъ съ выпивкою, то похороны съ поминальнымъ обѣдомъ,-- отказаться неловко, такъ домой каждый день къ вечеру безъ заднихъ ногъ и попадешь, а какъ попадешь, этого ужъ и не помнишь! Утромъ проснешься -- голова трещитъ какъ пивной котелъ, во рту словно эскадронъ ночевалъ; ну, думаешь, шабашъ, капли въ ротъ не возьму. Глядь, товарища какого нибудь нелегкая подвернетъ: пойдемъ, говоритъ, хватимъ только по маленькой, съ завтрашняго, говоритъ, дня тоже думаю бросить, пора за умъ взяться. Ну и пойдешь, а тамъ, рюмочка за рюмочной, да такъ опять нахлебаешься къ вечеру, что снова глаза рогомъ изо лба лѣзутъ. Такимъ-то манеромъ и шелъ день за днемъ. Только къ концу прошлаго мѣсяца выдалось два дня совершенно трезвыхъ, и товарищи какъ-то не попадались и не подбивали на выпивку, да и самому какъ-то въ ротъ не лѣзло; сижу это я себѣ, подъ вечеръ, самоваръ у меня на столѣ, чай пью, только безъ ямайскаго, ни-ни,-- одну жижицу прихлебываю и книжку читаю, повѣсть интересная такая попалась, описывается, какъ одинъ бѣдный молодой человѣкъ въ одну богатую барышню влюбился, а ейные родители, и всякая тамъ родственная слякоть, браку ихнему препятствуютъ. Весьма чувствительно и занимательно написано. Почитываю я себѣ книжку, чаишко прихлебываю и просто самъ на себя не нарадуюсь, не налюбуюся. Вотъ, думаю себѣ, если-бы Господь сподобилъ, вмѣсто пьянаго безобразія, да каждый день такъ славно проводить! Только я объ этомъ пустился въ размышленіе, шасть подъ окно Антошка Перфильевъ, писарь полицейскаго правленія, малый-то и хорошій, но пьяннца горьчайшая.
   -- А я, говоритъ, за тобой, идемъ!
   -- Никуда, говорю, не пойду, буду дома сидѣть, нездоровится что-то.
   -- Вздоръ! И думать не смѣй! закричалъ Перфильевъ:-- безъ тебя приходить не велѣно, да и случай такой необыкновенный. Сашка Прохоровъ наслѣдство вспрыскиваетъ. Тамъ уже всѣ наши: Сидоровъ, Акундиновъ, Селезневъ...
   Я и глаза вытаращилъ.
   -- Какое, говорю, наслѣдство. Отъ кого? Потому знаю, что у этого самаго Прохорова ни отца, ни матери и родныхъ никого не было -- голъ, какъ соколъ.
   -- Отъ бабушки, говоритъ, самъ и письмо читалъ, пріятель Прохорова, пономарь какой-то изъ Рязани, увѣдомляетъ его, что бабушка лежитъ при смерти. Старушенція богатѣйшая и родныхъ ни души, хоть шаромъ покати. Одинъ только счастливецъ Прохоровъ. Не сегодня-завтра загробостаетъ деньжищевъ чертову кучу, богатѣйшимъ человѣкомъ будетъ, а покуда тамъ что, такъ своего енота, шубу-то, побоку, заложилъ гдѣ-то, и товарищамъ выпивку устроилъ первостатейную. Ну, скорѣй идемъ!
   -- Не пойду, говорю, ни за что, потому забастовалъ -- пить больше не буду.
   -- Да кто тебя будетъ неволить? не хочешь, не пей. Слава Богу -- не маленькій, говоритъ Перфильевъ,-- а только какъ знаешь -- пойдемъ. Неловко товарищу уваженія не показать. Неровенъ часъ, человѣкъ богатый можетъ тебѣ когда и пригодится.
   И чертъ меня дернулъ этого каналью Перфильева послушаться! Въ самомъ дѣлѣ, думаю себѣ, можетъ Прохоровъ когда нибудь и пригодится, деньженокъ перехватить до жалованья, платьишко тамъ какое нибудь по сходной цѣнѣ, по-товарищески купить. Мало ли что. Ну, нахлобучилъ шапку, напялилъ пальто, пошли. Приходимъ, а тамъ ужъ идетъ пиръ горой, просто дымъ коромысломъ, вторую полуведерную доканчиваютъ. И наслѣдникъ и всѣ гости безъ сюртуковъ на полу сидятъ, чубуками черешневыми гребутъ, лодку изъ себя представляютъ, и во все горло поютъ:
  
   "Внизъ по матушкѣ по Волгѣ!"
  
   Какъ ни крѣпился, какъ ни отнѣкивался, нѣтъ-таки закатили въ горло стаканъ водки, сунули въ руки чубукъ, усадили на полъ и заставили пѣть. Всякихъ этихъ твердыхъ рѣшимостей какъ не бывало. И пѣлъ я, и пилъ, и ѣлъ, и обнимался; и цѣловался, и ругался и съ кѣмъ то даже подрался, а на прощаньѣ наслѣдника свиньею обругалъ и пошелъ домой. Ночь была темная, въ головѣ шумѣло, иду я, разсуждаю о своей обидѣ, вдругъ слышу кто-то кричитъ: "Эй! Вамъ Ванычъ, подожди!" Остановился я, ноги разставилъ, чтобы не упасть, вглядываюсь -- кто бы это такой? Глядь -- Перфильевъ.
   -- Куда, говоритъ, идешь?
   -- Домой, отвѣчаю, куда-жъ больше идти.
   Антошка засмѣялся, такъ и заржалъ какъ конь.
   -- Да вѣдь ты за городскую заставу вышелъ, гдѣ-жъ тутъ домъ? говоритъ Антошка.
   Протеръ я глаза, смотрю,-- кругомъ поле. И какъ это меня угораздило заблудиться, и самъ не понимаю.
   -- Пойдемъ-ка, говоритъ Антошка, я тебя лучше самъ до квартиры доведу.
   -- Доведи, говорю, будь другъ-пріятель.
   Взялъ онъ меня подъ руку и повелъ назадъ. Идемъ дорогою разсуждаемъ: я ему про свою обиду разсказываю, онъ меня утѣшаетъ; дошли мы такимъ манеромъ до моей квартиры и только я съ нимъ хотѣлъ попрощаться глядь, а его ужъ нѣтъ, словно сквозь землю провалился. Я его звать: Перфильевъ! Антошка! Нѣтъ. Ну, думаю, вѣрно домой ушелъ. Протянулъ руку къ двери, да вмѣсто двери сунулъ кулакомъ въ воздухъ, потому и мой домъ и Перфильевъ, все это было только одно дьявольское навожденіе. Сунулся я потомъ какъ будто на крыльцо, да вмѣсто крыльца и полетѣлъ въ оврагъ! Лечу въ оврагъ кубаремъ, цѣпляюсь за кусты и каменья, а надъ оврагомъ кто-то хохочетъ и въ ладоши бьетъ. Волоса дыбомъ стали. Караулъ! Спасите! кричу во всю глотку и, оборвавшись съ какого-то куста, грохнулся на самое днище оврага. А что дальше не помню, закончилъ почтенный чиновникъ свой разсказъ и меланхолически затянулся папироской.
   -- Да, безъ мѣры, батюшка, пить не слѣдуетъ, нравоучительно замѣтилъ Егоръ Степанычъ,-- безъ мѣры что питье, что ѣда, все во вредъ человѣку. Одначе засидѣлся я съ вами. Счастливо оставаться, батюшка. Поправляйтесь на доброе здоровье, добавилъ онъ, выходя изъ больничной палаты.
   А день, между тѣмъ, клонился къ вечеру; солнышко закатывалось, освѣщая больничный дворъ косыми лучами и сонное царство, усыпленное лѣтнею жарою, пробуждалось; вездѣ было замѣтно движеніе. Въ лѣтнихъ баракахъ подымались шторы и больные медленно выходили бродить въ благоухавшемъ саду; по всѣмъ дорожкамъ виднѣлись тощія фигуры въ бѣлыхъ колпакахъ и желтыхъ халатахъ; въ кухнѣ горѣлъ яркій огонь, готовился ужинъ; сидѣлки снимали бѣлье съ протянутыхъ по двору веревокъ, и даже кучеръ Петровичъ медленно слѣзалъ съ сѣновала, гдѣ своимъ богатырскимъ храпомъ спугивалъ воронъ и воробьевъ съ крыши, и не торопясь выводилъ тройку бракованныхъ клячъ на водопой. Приложивъ руку въ глазамъ въ видѣ козырька, Егоръ Степанычъ внимательно вглядывался, нѣтъ ли и на дворѣ какого безпорядка и потомъ не спѣша шелъ на кухню, для раздачи ужина. Помахивая хвостомъ въ нему подбѣжала его большая черная собака и ласкаясь вертѣлась около своего хозяина.
   -- Ужинать будемъ, Корка, а потомъ и на боковую, говорилъ Егоръ Степанычъ, ласково поглаживая собаку.
   А странную кличку "Корки" его собака получила за храбрость, выказанную ею, когда она еще была щенкомъ, отнимая брошенную ей корку хлѣба отъ большой здоровой собаки.
   Послѣ раздачи ужина Егоръ Степанычъ выходилъ посидѣть за ворота, посмотрѣть на прохожихъ и поболтать со своимъ пріятелемъ, ночнымъ сторожемъ, человѣкомъ вообще суровымъ, несообщительнымъ, державшимъ себя отъ всей дворни особнякомъ; да и дворня какъ-то недолюбливала, сторонилась отъ сторожа, потому что онъ считалъ своею непремѣнною обязанностью ворчать и брюзжать на всѣхъ съ утра и до вечера, хотя воркотня его и начиналась за какую нибудь оплошность, неряшество или неблаговидный поступокъ; тутъ ужъ онъ не скупился на ядовитыя побранки и безпощадно бранилъ виноватаго до тѣхъ поръ, пока тотъ отплевывался, махалъ рукою и уходилъ.
   -- Песъ, а не человѣкъ!... Какъ есть собака!... Нѣшто бъ нимъ сговоришь? Хуже дыма въ глаза лѣзетъ... разсуждали дворовые, побывавшіе съ нимъ въ словесныхъ перепалкахъ, и за это никто изъ всей дворни не звалъ сторожа по имени Иваномъ Трофимовымъ, а величали его всѣ, и въ глаза и за глаза, не иначе какъ "Скипидарычемъ", да такъ съ этимъ прозвищемъ и остался Трофимовъ, будто у него никогда отъ роду не было другаго имени и фамиліи; но "Скипидарычъ" не смущался и не обращалъ вниманія на общее недовольство и ежедневно, за обѣдомъ и ужиномъ, къ общему соблазну, устраивалъ словесные турниры, изъ которыхъ и выходилъ всегда побѣдителемъ; не смотря на всевозможныя сплетни начальство относилось въ нему благосклонно за его правдивость и честность, на сплетни не обращало вниманія и даже держать языкъ покороче не приказывало. А Скипидарычъ, какъ нарочно, никого, бывало, не пропуститъ, каждаго хорошимъ словечкомъ осчастливитъ; замѣтивъ, напримѣръ, на крылечкѣ служителя, который обломкомъ гребня расчесываетъ лохматые волосы, онъ и тому скажетъ:
   -- А люблю за обычай,-- хоть въ навозѣ сидитъ, да черепкомъ оскребается!...
   Проходя на кухнѣ мимо вертящейся передъ обломкомъ зеркальца тридцатилѣтней бабы, онъ и ту не пропуститъ, а перекоситъ ротъ въ ядовитую усмѣшку и скажетъ ей: здорова старая подошва! И каждому таки съумѣетъ сказать что нибудь подходящее, послѣ чего человѣкъ звѣремъ на всѣхъ смотритъ.
   Высокій, сутуловатый, съ загорѣлымъ, бронзовымъ лицомъ, съ нахмуренными бровями, онъ строго всматривался въ каждаго встрѣчнаго, словно желая и въ лицѣ замѣтить какую-либо неисправность и потащить виновнаго на расправу. А выраженіе лица у самого Скипидарыча было странное, даже очень странное: не то онъ собирался заплакать, не то засмѣяться, въ общемъ, выраженіе его лица напоминало человѣка, хотѣвшаго чихнуть, да такъ и застывшаго въ этомъ выраженіи, только у Скипидарыча лицо принимало: то веселое чихающее выраженіе, то выраженіе чихающее, но только печальное.
   Послѣ десяти часовъ вечера, и зимою и лѣтомъ, Скипидарычъ добросовѣстно постукивалъ въ чугунную доску, обходя дозоромъ свои сторожевыя владѣнія, со своимъ сѣрымъ Полкашкой, раздѣлявшимъ съ нимъ трудности его службы. Весеннею и лѣтней порою, если Егоръ Степанычъ выходилъ посидѣть вечеромъ за ворота, къ нему присоединялся и его пріятель Скипидарычъ, и подолгу сидѣли старые служаки, вспоминая старое время, старую службу и далекую молодость; или Егоръ Степанычъ внимательно слушалъ, а его пріятель въ сотый разъ разсказывалъ про свою крестницу, какая она у него славная дѣвочка, какъ его любитъ, и какъ онъ, накопивши побольше денегъ ей въ приданое, пойдетъ къ ней въ Полтавскую губернію, гдѣ она живетъ на хуторѣ въ работницахъ, и тамъ найдетъ для нея жениха и съиграетъ веселую свадьбу. Вообще разсказы про крестницу были неистощимы у Скипидарыча, и при одномъ имени "Насти" пропадала его молчаливость, суровость и лицо принимало веселое, чихающее выраженіе.
   -- А ужъ и въ гробъ не лягу, пока на Настюшиной свадьбѣ не попляшу! приговаривалъ обыкновенно Скипидарычъ, заканчивая восторженный разсказъ про свою крестницу.
   Часамъ къ одиннадцати вечера огни погасали въ больницѣ, и опять наступало въ ней сонное царство; Егоръ Степанычъ тоже отправлялся на покой; распрощавшись со своимъ пріятелемъ, онъ уходилъ въ свою маленькую комнатку, возлѣ пріемной, ставилъ маленькій походный самоваръ, и въ ожиданіи чая пропускалъ два или три передовыхъ фельдъегеря изъ походной оловянной фляжки, послѣ чего фляжка снова пряталась въ деревянный поставецъ, висѣвшій на стѣнкѣ. Много Егоръ Степанычъ никогда не пилъ, но передовыхъ фельдъегерей передъ обѣдомъ и ужиномъ всегда пропускалъ очень акуратно; случалось, конечно, что иногда, кромѣ по штату положенныхъ фельдъегерей, проскакивали и лишніе, да мало-ли чего съ кѣмъ не случается, тѣмъ болѣе что и случалось то очень рѣдко.
   Помѣщеніе Егора Степаныча было необширно, но для него оно было достаточно; въ углу, возлѣ небольшаго окна, висѣлъ мѣдный складной образъ, съ горѣвшею передъ нимъ лампадкою; возлѣ окна же стоялъ маленькій деревянный столъ со шкафчикомъ и два крашеныхъ простыхъ стула; кровать съ ситцевымъ одѣяломъ, деревянный сундучекъ и маленькая изразцовая печь дополняли украшеніе комнаты.
   Въ зимнее и ненастное время къ Егору Степанычу заходилъ иногда Скипидарычъ и короталъ съ нимъ длинные вечера; если же ему случалось оставаться од