Лавров Петр Лаврович
Генри Уодсвортс Лонгфэлло

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

ГЕНРИ УОДСВОРТСЪ ЛОНГФЭЛЛО.

I.

   Въ послѣднее время беллетристика различныхъ языковъ потерпѣла значительныя потери. Германія потеряла своего едва ли не талантливѣйшаго романиста, Ауэрбаха. На югѣ Франціи умеръ поэтъ Барбье, "Ямбы" котораго одно время -- хотя и не надолго -- поставили его въ общественномъ мнѣніи наравнѣ съ величайшими лириками Франціи. За послѣдніе дни газеты принесли намъ извѣстія, что 24-го (12-го) марта умеръ Генри Уодсвортсъ Лонгфэлло, одинъ изъ самыхъ извѣстныхъ поэтовъ Америки.
   Популярность Лонгфэлло была громадна. Газеты называли его "величайшимъ поэтомъ Америки" и считали его читателей "милліонами". Его "Псаломъ жизни" и "Мостъ" считаются наиболѣе популярными стихотвореніями на англійскомъ языкѣ. Его "Fxcelnöv" есть обычная декламаціонная пьеса американской молодежи. Англичане вычислили, что еслибы возможенъ былъ аккуратный разсчетъ между Англіею и Сѣверною Америкою за литературный трудъ, Лонгфэлло пришлось бы получить изъ Англіи болѣе крупную сумму, чѣмъ кому-либо другому. Американскія газеты сообщаютъ, что почти во всѣхъ городахъ Соединяеныхъ Штатовъ его портретъ выставленъ въ книжныхъ лавкахъ, окруженный траурными символами, и публика наполняетъ церкви во время поминальной службы. Лондонскія книжныя лавки наполнены многочисленными изданіями его поэтическихъ произведеній, и цѣна ихъ восходя до нѣсколькихъ фунтовъ, опускается въ дешевомъ изданіи для народа, до 6 пенсовъ (около 25 коп. но нынѣшнему курсу). Довольно строгій и не особенно симпатизирующій цѣнитель Лонгфэлло, поэтъ Россетти (который успѣлъ умереть между началомъ этой статьи и ея окончаніемъ), долженъ былъ признаться, что Лонгфэлло, у всѣхъ читающихъ на англійскомъ языкѣ, былъ наиболѣе читаемымъ поэтомъ изъ жившихъ въ послѣднюю четверть вѣка; соперниками ему могли быть въ этомъ отношеніи лишь Теннисонъ, да неизвѣстный почти вовсе внѣ Англіи любимецъ лондонскихъ cockney'евъ Топперъ; впрочемъ, послѣднее сопоставленіе надо приписать нѣкоторой ядовитости Россетти, такъ какъ едва ли можно отнести Топпера къ области серьезной литературы.
   Писатель, занявшій подобное мѣсто въ литературѣ, заслуживаетъ во всякомъ случаѣ серьёзнаго вниманія. Заключается ли источникъ его популярности въ истинно-высокой художественности или въ томъ, что его произведенія успѣли удачно выразить высшія поэтическія настроенія его времени, или даже въ томъ только, что онъ стоялъ въ одномъ уровнѣ съ средними требованіями отъ искуства, существующими у большинства читателей данной эпохи -- его приходится оцѣнить, какъ замѣчательное явленіе въ искуствѣ, какъ характеристическое выраженіе даннаго фазиса развитія человѣческой мысли или, наконецъ, какъ иллюстрацію умственной и эстетической жизни эпохи.
   

II.

   Лонгфэлло родился 27-го февраля 1807 г. и можно сказать, вся его жизнь была посвящена литературнымъ трудамъ. Въ собраніи его стихотвореній мы встрѣчаемъ произведенія, писанныя ранѣе 19 лѣтъ, гдѣ онъ воспѣвалъ "нѣжнаго духа, наполняющаго міръ", который воплощался для него "въ ясный образъ свѣта и красоты, присутствующихъ въ природѣ" (The spirit of Poetry); послѣдній, сколько мнѣ извѣстно, его стихотворный сборникъ ("Keramos and other Poems", гдѣ находится и его стихотвореніе "Бѣлый Царь") появился въ 1878 году, въ сборникѣ же, предшествовавшемъ этому послѣднему лишь тремя года ("The masque of Pandora and other poems"), заключаются нѣкоторыя изъ замѣчательнѣйшихъ его произведеній. Отдѣльныя стихотворенія -- и вовсе не изъ худшихъ -- напечатаны имъ въ 1880 году. Кромѣ многочисленныхъ сборниковъ лирическихъ произведеній, онъ писалъ поэмы, которыя принадлежатъ къ извѣстнѣйшимъ идиллическимъ продуктамъ новаго времени, или важны въ этнологическомъ отношеніи, какъ воспроизведеніе цѣлаго цикла поэзіи краснокожихъ. Онъ писалъ произведенія въ драматической формѣ, хотя и невозможныя для сценическаго исполненія. Его прозаическія труды наполняютъ толстый томъ мелко напечатанаго сборника; онъ, кромѣ того, перевелъ огромное количество произведеній другихъ поэтовъ, и одинъ изъ крупныхъ его трудовъ составляетъ переводъ "Divina Commedia" Данта въ 3 томахъ (1867--70). Подъ его руководствомъ, наконецъ, вышли изданія "Poets and Poetry of Europe" (1845, 1870) и многотомное "Poems of Places", одинъ изъ томовъ которой посвященъ Россіи {Именно томъ 20-й появившійся въ 1878 г. Онъ заключаетъ болѣе сотни стихотвореній различныхъ авторовъ, но довольно мало переводовъ съ русскаго. Лучшіе изъ послѣднихъ принадлежатъ довольно извѣстному въ Россіи Ральстону. Всѣ стихотворенія расположены по алфавиту мѣстностей, къ которымъ относятся: Украйна представлена "Мазепой" Байрона. Между 8-ю стихотвореніями, соединенными подъ рубрикою "Кавказъ", четыре относятся къ миѳу Прометея (Эсхила, Гёте, Шелли и Лауэля). Не мало стихотвореній, конечно, посвящены крымской войнѣ.}. При этомъ съ 1826 года по 1854 Лонгфэлло занималъ профессуру иностранныхъ языковъ сперва въ Bowdoin College, потомъ въ Herrard university, гдѣ онъ замѣнилъ историка испанской литературы Тикнара и, въ свою очередь, уступилъ мѣсто поэту Лауэлю, нынѣшнему посланнику Штатовъ въ Англіи.
   Весьма важнымъ, опредѣляющимъ элементомъ въ литературной дѣятельности Лонгфэлло были три путешествія въ "Старый свѣтъ", предпринятыя имъ для надлежащаго подготовленія къ обязанностямъ только-что упомянутой профессуры. Первое путешествіе было совершено въ 1826--29 годахъ, и продуктомъ его была книга "Outre-mer" (1835), посвященная преимущественно Франціи и Испаніи. Второе -- въ 1835--36 годахъ, сблизило Лонгфелло съ Германіей и Скандинавіей, и отразилось въ особенности въ "Hyperion" (1839), а частью въ многочисленныхъ стихотвореніяхъ, имѣющихъ отношеніе къ Скандинавскимъ сагамъ я преданіямъ. Наконецъ, въ 1842 года, Лонгфэлло снова посѣтилъ Францію, Германію и Англію.
   "Старый міръ" былъ для Лонгфэлло чѣмъ-то въ родѣ "Святой земли" средневѣковыхъ пилигримовъ, и онъ прямо это высказываетъ въ первой главѣ "Outre-mer", самое названіе котораго обозначаетъ для него подобное отношеніе. Здѣсь онъ развилъ какъ свою разнообразную и обширную начитанность, такъ и замѣчательную воспріимчивость къ живописной сторонѣ культурныхъ формъ самыхъ различныхъ эпохъ и народовъ. Отсюда онъ вынесъ то почти религіозное уваженіе ко всему "старинному", легендарному, которое ввело его въ ряды романтиковъ съ нѣсколько особымъ оттѣнкомъ. Это же сдѣлало его главою европейской школы. Въ Америкѣ и позволила одному изъ критиковъ американской литературы выразиться о немъ, что "онъ имѣетъ въ себѣ очень мало существенно-американскаго" и что въ его многочисленныхъ произведеніяхъ нельзя найти "ничего, что можно бы назвать туземнымъ продуктомъ почвы я чего не могъ бы написать всякій талантливый англичанинъ". Авторъ (Charles Waite: A sketch of the History of American Literature" 1869) дѣлаетъ исключеніе для "Пѣсни о Гаяватѣ" и разсказа "Kavanagh", но едва ли и это исключеніе необходимо было дѣлать. Лонгфэлло принадлежитъ къ писателямъ, которые настолько воспріимчивы къ разнообразнымъ впечатлѣніямъ историческихъ эпохъ и различныхъ національностей, что ихъ собственное время и родина не могутъ уже вызвать въ нихъ достаточно сильнаго отголоска. Ихъ можно было бы назвать "общечеловѣчными", еслибы это слово не заключало двойного значенія, которое можетъ вызвать недоразумѣніе. Есть люди, которые, опираясь на прочную почву симпатій, задачъ и стремленій своей эпохи и націи, расширяютъ эти симпатіи, задачи и стремленія вслѣдствіе ихъ энергіи до того, что они становятся "общечеловѣческими", принимая характеръ элементовъ международной солидарности. Есть другіе люди, которые свои личные интересы, задачи и стремленія считаютъ возможнымъ удовлетворить лишь, оставляя въ сторонѣ все то, что дѣлаетъ ихъ членами опредѣленной націи, участниками въ жизненной борьбѣ извѣстной эпохи, и такимъ образомъ становятся на почву вопросовъ, одинаково относящихся до всего человѣчества, вопросовъ космополитическихъ, вслѣдствіе слабости своей связи съ эпохою и націею. Люди обоихъ типовъ встрѣчаются и въ жизни, и литературѣ. Апостолы новыхъ религіозныхъ и общественныхъ ученій всего чаще принадлежатъ къ первой категоріи. Дѣятели всемірной торговли, индустріи, спекуляціи -- ко второй. Великіе поэты, подобные Шекспиру, Гёте, Гейне болѣе и менѣе приближались къ первому типу. Міровыя симпатіи, которыя воплотилъ соперникъ Лонгфэлло, Уайтъ Уайтманъ, въ своихъ "Salut au monde", и "То field Pievolter or Pievoltress" и многихъ другихъ, выросли на почвѣ страстнаго, даже можно сказать слѣпо-фанатическаго, американскаго патріотизма. То же можно сказать о Лоуэлѣ въ его "The Fatherland", "То the Poet", "То the future", "Ode to France" (1848). Лонгфэлло скорѣе принадлежалъ ко второму типу, и потому слабость его свази съ интересами эпохи имъ пережитой, какъ и съ заботами націи, къ которой онъ принадлежалъ, мнѣ кажется можно всего точнѣе выразить, сказавъ, что его поэзія имѣетъ характеръ "космополитическій".
   Что касается до его слабой связи съ своею эпохою, она въ значительной степени опредѣляется элементомъ романтизма, который характеризуетъ большую часть произведеній Лонгфэлло. Мнѣ придётся еще указать ниже нѣкоторые примѣры этой малой отзывчивости Лонгфэлло на задачи эпохи, но уже изъ сказаннаго о его симпатіяхъ ко всему "старинному" читатель можетъ заключить, что къ современности онъ долженъ былъ относиться до нѣкоторой степени апатично. Впрочемъ, почти каждая страница его "Outre-mer" и "Hyperion" легко можетъ подтвердить это. Онъ, молодой человѣкъ 20 лѣтъ, проѣзжалъ по Франціи наканунѣ іюльской революціи; 28 лѣтъ посѣщалъ Германію въ эпоху, когда совершался расколъ между лѣвой и правой стороной гегельянцевъ, и философія, обѣщавшая успокоить человѣчество въ области безусловнаго пониманія, оказывалась источникомъ бурь, которыя затѣмъ перешли изъ области теоретической мысли и въ область мысли практической. Поищите слѣдовъ этихъ современныхъ волненій въ произведеніяхъ, навѣянныхъ путешествіемъ Лонгфэлло. Вы ихъ найдете, но именно отношеніе автора къ этимъ явленіямъ, которыхъ незамѣтить онъ не могъ, подтверждаютъ высказанное мною о малой отзывчивости Лонгфелло на современные вопросы жизни. И въ литературно-историческихъ очеркахъ, которые составляли его оригинальный взносъ въ изданіе "Poets and Poetry of Europe," всякій замѣтитъ, какъ долго онъ останавливается на первыхъ періодахъ развитія французской и нѣмецкой литературы, и насколько ограничивается для новѣйшаго времени почти однимъ перечисленіемъ авторовъ.
   

III.

   Въ концѣ двадцатыхъ и началѣ тридцатыхъ годовъ нашего вѣка развитіе романтизма было такъ значительно, что не мудрено было американцу-пилигриму, отправлявшемуся на поклоненіе къ "святымъ мѣстамъ" Стараго свѣта, подпасть подъ его вліяніе. И всѣми признано, что Лонгфэлло принадлежалъ къ романтическому движенію въ литературѣ. Достаточно просмотрѣть содержаніе большинства его оригинальныхъ и особенно переводныхъ стихотворныхъ произведеній, достаточно прочесть "Гиперіона", чтобы въ этомъ не сомнѣваться. Для него Тэгнеръ выше Гете! Но романтизмъ представляетъ сложное явленіе въ исторіи мысли и въ разныхъ странахъ выступаетъ весьма различно. Представитель реакціи, художественнаго индивидуализма и грубаго каприза фантазіи въ Германіи, онъ былъ подготовителемъ и отзвукомъ политической бури во Франціи, раздвоился въ Англіи на нѣсколько отраслей, къ которымъ принадлежало и вполнѣ оригинальное развитіе бонапартизма, и романы Вальтеръ Скотта, и позднѣйшіе продукты недавно умершаго Карлэйля; онъ перешелъ въ русской литературѣ съ Пушкинымъ на почву реализма; во всѣхъ европейскихъ странахъ его развитіе обусловливалось борьбою революціонныхъ и реакціонныхъ элементовъ, борьбою, которая съ конца XVIII вѣка не давала успокоиться мысли Европы. Для Лонгфэлло, какъ американца, эта борьба была чужимъ вопросомъ и потому средневѣковыя и религіозныя симпатіи не могли быть похожи на католическія симпатіи нѣмецкихъ романтиковъ, только что пережившихъ республику въ Майнцѣ и Эрфуртское собраніе государей Европы подъ предсѣдательствомъ бывшаго поручика артиллеріи; не могли быть похожи на легитимистскія симпатіи Шатобріана и молодой Франціи, гдѣ на престолѣ сидѣлъ братъ казненнаго Людовика XVI-го, гдѣ тоже перо, которое писало торжественную оду на коронацію Карла X, должно было воспѣвать вскорѣ "славные" іюльскіе дни, а революція противу Расина и Буало была насущнымъ вопросомъ; не могли быть похожи и на средневѣковыя симпатіи автора Айвенго, который былъ окруженъ цѣлымъ міромъ остатковъ старинныхъ традицій. Какъ въ Россіи отсутствіе историческихъ преданій, способныхъ вызвать вдохновляющіе звуки прошлаго, неизбѣжно отрывали русскій романтизмъ отъ безпочвенныхъ фантазій Жуковскаго, для того чтобы путемъ вліянія байронизма, переработать его въ чистый реализмъ, оставляя прославленіе минувшаго на долю Загоскинымъ, такъ въ Америкѣ романтизмъ фатально переработывался въ космополитическое сочувствіе всѣмъ народамъ и прошедшимъ эпохамъ, начиная съ древнихъ евреевъ и скандинавскихъ викинговъ, до патріотовъ Новой Англіи. Миѳологія краснокожихъ въ "Пѣснѣ о Гаяватѣ", сѣверо-американскіе пуритане XVII и XVIII вѣковъ въ "Трагедіяхъ Новой Англіи" и въ "Эванджелинѣ", современные школьные учителя и пасторы его отечества въ "Kavanagh", нисколько не болѣе близки чувству Лонгфэлло, нисколько не болѣе близки его мысли и не тоньше имъ понимаются, чѣмъ средневѣковые монахи въ "Золотой легендѣ", скандинавскіе викинги въ разсказахъ музыканта, входящихъ въ составъ "Tales of Wagside Sun" испанцы въ "Spanish Student" или въ "Torquemada".
   Это "ровное" отношеніе къ разнымъ эпохамъ и народамъ, эта гибкость воображенія, позволяли Лонгфэлло, при помощи обширной начитанности, соединить въ одну трилогію "Christus", евангельскій разсказъ въ драматической формѣ, "Miracle-play", мистическую повѣсть "Золотой легенды", оживленную многочисленными реалистическими подробностями изъ средневѣковаго быта, и кровавую картину пуританской нетерпимости въ "Трагедіяхъ Новой Англіи", помѣстивъ рядомъ съ ними, какъ объяснительныя переходныя фигуры, пророка Аввакума и Іоакама да Фіоре, Лютера и Іоанна Богослова. Они позволили ему поставить рядомъ "Tales of Wagsides Sun" разсказы изъ самыхъ различныхъ эпохъ, и даже самаго различнаго характера, причемъ во многихъ изъ нихъ внѣшнія характеристическія черты изображаемыхъ эпохъ и народностей очерчены весьма удачно. Простота и ясность рѣчи Лонгфэлло, составляющія его замѣчательную особенность и отличающія его весьма выгодно, какъ отъ большинства романтиковъ другихъ народностей, такъ и отъ большинства его соотечественниковъ-поэтовъ, увеличиваютъ достоинство этихъ поэтическихъ иллюстрацій исторіи. Нѣкоторые изъ нихъ при помощи ландшафтныхъ красотъ природы, къ которымъ Лонгфэлло безспорно чутокъ, составляютъ едва ли не главный вкладъ его въ поэзію послѣдняго полувѣка, иногда дозволяя ему даже весьма значительное приближеніе къ реализму. Едва ли кто безъ удовольствія прочтетъ нѣкоторыя сцены изъ жизни монаховъ въ "Золотой легендѣ", или разсказъ объ испанскомъ отцѣ-фанатикѣ, когда тотъ проситъ, чтобы ему дозволено было принести дрова для костра, на которомъ должны быть сожжены его собственныя дочери-еретички, имъ же преданныя инквизиціи, и затѣмъ самъ поджигаетъ этотъ костеръ (Torquemada), или нѣкоторыя сцены домашней жизни въ "Сватовствѣ Милэса Стэндиша" или въ "Viavanagle".
   Объ истинномъ, глубокомъ пониманіи историческаго процесса. въ этихъ иллюстраціяхъ эпохъ и народовъ не можетъ быть и рѣчи. Романтизмъ ни въ одной странѣ не выработалъ и не могъ выработать этого пониманія, потому что у него не было надлежащей философской подкладки для этого. Онъ опирался или на ограниченное поклоненіе старинному преданію, потому лишь, что оно старинное преданіе, или на философію провиденціализма, или на философію тожества, не различавшую ни областей природы, ни періодовъ исторіи, или, наконецъ, любовался картинками исторіи и старался переживать воображеніемъ ея различные фазисы, безъ всякаго цѣльнаго философскаго міросозерцанія, но имя одного общаго художественнаго сочувствія ко всему человѣческому, когда оно живописно и поэтично, или во имя отвлеченнаго начала терпимости. Идеалистическая теорія эволюціи, построенная гегелизмомъ, осталась внѣ романтизма. Реалистическая теорія исторической эволюціи, обусловленная появленіемъ дарвинизма, еще не выступала въ его время. Нельзя поэтому обвинять Лонгфэлло, что онъ не глубже понималъ и не лучше освѣщалъ историческія картины, которыя появлялись одна за другою передъ публикою въ его волшебномъ фонарѣ. Это было бы возможно для него лишь при такомъ могучемъ поэтическомъ талантѣ, который позволялъ Шекспиру или Гете иногда угадать характеристическія черты эпохъ и событій, или при большей силѣ критической мысли, которая на основаніи энергическаго проникновенія въ живыя задачи современности, позволила бы разгадать нѣкоторыя существенныя черты вопросовъ прошедшаго; но привычки мысли Лонгфэлло были совершенно чужды и подобной критики, и подобнаго интереса къ современности.
   Такъ какъ въ романтизмѣ религіозный элементъ игралъ огромную роль и такъ какъ религіозный вопросъ проходитъ черезъ большинство произведеній Лонгфэлло, то нельзя не остановиться на его отношеніи къ религіи. Почитатель Чэннинга, которому онъ посвятилъ въ самый годъ его смерти (1842) свое "Стихотвореніе о невольничествѣ", Лонгфэлло пытался, какъ и Чаннингъ, остаться внѣ сектъ и фракцій христіанства, стремясь ко всеобщему "миру и благоволенію", чуждаясь всякой догматической полемики, сводя все на вопросы личнаго смиренія и примиренія, и забывая, что искренняя религіозность совершенно невозможна для общества безъ вполнѣ опредѣленныхъ и отличительныхъ формъ догмата и культа, что, поэтому, христіанство вообще, за которое онъ такъ крѣпко держался, есть вовсе не религія массъ, а искуственный продуктъ мысли, удалившейся отъ настоящей жизни. Но во имя этого христіанства вообще Лонгфэлло могъ писать и свою "Божественную трагедію", перелагая въ ней въ драматическую форму гармонію евангелій, и проповѣдь брата Кутберта на площади Страсбурга, и судъ надъ квакерами въ Новой Англіи; могъ рисовать съ одинаковою симпатіею мистическую католичку Эльси "Золотой легенды" и столь же мистическую пуританку Эванджелину, и даже энергическую квакершу-проповѣдницу Эдись (самую живую изъ его женскихъ фигуръ); могъ всюду вооружаться противъ нетерпимости, и кончать свою трилогію словами, вложенными имъ въ уста Іоанна Богослова, что слѣдуетъ не "повторять имя" Божіе, но "исполнять Его волю". Точно будто и Олафъ, и Лютеръ, и католическіе инквизиторы, и пуританскіе палачи квакеровъ и колдуній не воображали, что "исполняютъ Его волю"? Съ вообще христіанской точки зрѣнія Лонгфэлло не было видно, что "мечъ духа болѣе крѣпкій, чѣмъ сталь", и "свѣтъ истины болѣе быстрый, чѣмъ стрѣла" (какъ онъ выражается въ концѣ "Саги объ Олафѣ", входящей въ "Tales of Wagside Sun"), поражалъ и долженъ былъ поразить не одну скандинавскую миѳологію.
   Но недостатокъ болѣе глубокаго пониманія сущности формъ религіозныхъ вѣрованій, при недостаточной силѣ поэтическаго чутья, привелъ Лонгфэлло на этой почвѣ и къ прямой эстетической фальши. Религіозная мотивировка побудила Лонгфэлло допустить странное окончаніе "Пѣсни о Гаяватѣ", гдѣ этотъ національный духъ -- цивилизаторъ Америки завѣщаетъ ее туземцамъ "слушать слова мудрости, слушать правду", которую имъ принесутъ блѣднолицые проповѣдники. Лонгфэлло могъ въ 1855 году (когда появилась "Пѣснь о Гаяватѣ") прекрасно знать, что "блѣднолицые" принесли краснокожимъ истребленіе. Подобный же диссонансъ, но уже не допускающій объясненія даже религіознымъ мотивамъ, является въ концѣ "Золотой легенды", когда религіозная фанатичка Эльси говоритъ о земной любви. Эти, уже чисто эстетическія ошибки и нѣкоторыя другія, на которыхъ я останавливаться не стану, свидѣтельствуютъ объ отсутствіи у Лонгфэлло истиннаго, глубоко-художественнаго пониманія образовъ, имъ созданныхъ.
   Недостатокъ поэтической глубины въ образахъ, которые выступаютъ въ его красивыхъ картинкахъ, всего замѣтнѣе тамъ, гдѣ возможно сравненіе этого много-начитаннаго автора съ другими поэтами. Луциферъ "Золотой легенды" явно писанъ подъ вліяніемъ воспоминанія Мефистофеля "Фауста". "Еванджелина" есть такая же идиллическая попытка, какъ "Германъ и Доротея, допускающая даже многія близкія параллели. "Постройка корабля" (въ "The Seaside and the 'Fireside") прямо соперничаетъ съ "Пѣснью о колоколѣ". Въ многочисленныхъ балладахъ Лонгфэлло весьма часто бралъ сюжеты близкіе или даже тожественные съ сюжетами балладъ Гете. Наконецъ, въ "Пандорѣ" онъ вывелъ Прометея -- одинъ изъ любимыхъ сюжетовъ въ поэзіи. Здѣсь нуженъ даже не особенно выработанный поэтическій вкусъ, чтобъ замѣтить, насколько безсильнѣе и поэтически безжизненнѣе созданія искуснаго, ловкаго, образованнаго американскаго стихотворца сравнительно съ произведеніями истинно великихъ поэтовъ.
   

IV.

   И здѣсь источникъ слабости лежитъ не столько въ недостаткѣ творчества, сколько въ отсутстіи всякаго страстнаго и живого участія въ интересахъ и вопросахъ современности, окружавшей Лонгфэлло. О его произведеніяхъ можно сказать приблизительно то, что сказалъ о его личности Тикноръ въ своихъ мемуарахъ, назвавъ его "весьма дружелюбнымъ и любезнымъ человѣкомъ, котораго всѣ очень любятъ". Онъ чуждался, какъ всего слишкомъ чувственнаго, такъ и всякой рѣзкой насмѣшки, ѣдкаго сарказма, гнѣвнаго взрыва. Онъ старался сохранить дружественныя отношенія ко всѣмъ группамъ людей, съ которыми сближался. Его произведенія могли съ пріятностью читать люди самыхъ разнообразныхъ взглядовъ въ наше время, представляющее такой разладъ мыслей и стремленій. Тихія печали, скромныя радости, нѣсколько узкій жизненный кругозоръ -- вотъ въ сущности главное содержаніе его поэзіи.
   Примѣры этому найдти не трудно. Что для него значить Прометей? Смыслъ его дѣятельности для Лонгфэлло выраженъ въ словахъ второй парки: "Многоиспытанный, многоискушенный, не избавленный ни отъ какихъ мукъ въ казни ему присужденной, въ страданіи его воспитавшемъ, часто обманутый призраками, часто терпѣвшій неудачи и пораженія въ работахъ имъ совершенныхъ путемъ труда и самоотверженія онъ достигаетъ высшаго".
   Впрочемъ, даже не Прометей главный сюжетъ драмы, а влюбленный въ Пандору Эпиметей, который, когда Пандора напускаетъ на человѣческій міръ всѣ бѣдствія, успокоиваетъ ее окончательно тѣмъ, что "мы примиряемся съ безсмертными богами и съ самими собою лишь путемъ наказанія за наши дурныя дѣла и путемъ страданія".
   Нельзя не сказать, что непокорный титанъ древности, такой величественный въ стихахъ Гете, здѣсь въ значительной мѣрѣ умалился.
   Лонгфэлло нѣсколько разъ возвращался къ общей задачѣ поэта и поэзіи. Въ предисловіи къ своему первому сборнику лирическихъ произведеній ("Voices of the night and other Poems 1839) онъ говорилъ себѣ:
   "Знай, что ты впередъ будешь воспѣвать не горы съ ихъ снѣжною шапкою, не лѣса, шумъ которыхъ подобенъ шуму моря, не вѣчно-текущія рѣки, надъ которыми склоняются деревья, чтобы посмотрѣть на небо, развернувшееся внизу. Есть лѣсъ, гдѣ раздается звукъ желѣзныхъ вѣтвей; въ немъ живетъ могучая рѣка, и кто въ нее взглянетъ, тотъ увидитъ небо, почернѣвшее отъ грѣховъ, небо, неизмѣримое по глубинѣ и по пространству... Взгляни, поэтому, въ твое сердце и пиши! Взгляни въ глубокій потокъ жизни!"
   И въ томъ же сборникѣ, въ повторяемомъ повсюду "Псалмѣ жизни" авторъ ставитъ задачею человѣку: "Дѣйствуй въ живомъ настоящемъ!"
   Нѣсколько позже онъ написалъ свое знаменитое "Excelsior!" (переведено въ "Русскомъ Вѣстникѣ" 1861 г. и помѣщено въ сборникѣ "Избранные поэты Англіи и Америки" Спб., 1864, стр. 24 и слѣд.). Это -- одно изъ немногихъ туманныхъ произведеній автора, отличающагося вообще ясностью своей рѣчи. Тутъ мы видимъ юношу, который идетъ умирать на ледяной альпійской вершинѣ во имя того "знамени", которое онъ несетъ въ рукахъ, "знамени" со страннымъ девизомъ: "Excelsior"! идетъ, не останавливаясь "въ уютныхъ домахъ, гдѣ свѣтло и тепло горѣли огни", не слушая ни предостереженій прохожихъ, ни призыва красавицъ. Всякій, кто сколько нибудь знакомъ съ ролью, которую придавалъ въ жизни романтизмъ искуству, не усумнится ни на минуту, что какой ни былъ бы дѣйствительный смыслъ этого знамени, для Лонгфэлло его должна была нести поэзія.
   Еще позже онъ говорилъ о поэтахъ: "Лишь тѣ были увѣнчаны, были святыми, которые узнали горе, сдѣлали народы благороднѣе, свободнѣе" ("Prometheus" въ "Birds of Passage", "Flight the first").
   И въ стихотвореніи, написанномъ въ концѣ его дѣятельности и составляющемъ какъ бы его завѣщаніе, Лонгфэлло совѣтовалъ всѣмъ написать на своихъ дверяхъ "мудрое и старинное изрѣченіе: будь смѣлъ! будь смѣлъ! и всюду будь смѣлъ! не будь излишне смѣлъ, но лучше избытокъ, чѣмъ недостатокъ въ этомъ случаѣ," и обращался къ своимъ сверстникамъ со словами:
   "Неужели мы праздно сядемъ и скажемъ: ночь пришла; день конченъ?-- ночь еще не пришла: недостатокъ свѣта еще не совсѣмъ мѣшаетъ намъ работать; намъ осталось еще кое-что сдѣлать, кое-что дерзнуть" ("Morituri salutamus" 1875).
   Но пробовалъ ли Лонгфэлло хотя въ какой либо мѣрѣ исполнить подобныя живыя, историческія задачи поэзіи? Достаточно ли внимательно онъ посмотрѣлъ "въ глубокій потокъ жизни" и прислушался къ "звуку желѣзныхъ вѣтвей" ея лѣса? какой былъ жизненный смыслъ "страннаго девиза", изъ-за котораго, по мнѣнію Лонгфэлло, слѣдовало идти умирать, не останавливаясь ни въ одномъ "уютномъ" углу жизни, не беря въ соображеніе никакихъ опасностей? Пробовалъ ли вообще Лонгфэлло дѣйствовать въ "живомъ настоящемъ", какъ его современники, Уайтманъ, Лауэль и Уайтеръ? Пробовалъ ли онъ, какъ они, "сдѣлать народы благороднѣе, свободнѣе", по крайней мѣрѣ на сколько каждый изъ нихъ понималъ свободу? Что именно "сдѣлалъ онъ, что дерзнулъ" онъ, пока для него не наступала ночь въ мартѣ 1882 г.?
   Едва ли эти громкія задачи не были для Лонгфэлло поэтическими мотивами вдохновенія, подобно множеству другихъ, но только поэтическими мотивами, которые онъ былъ способенъ пережить воображеніемъ, нисколько не думая нетолько внести ихъ въ свою практическую дѣятельность, но и сдѣлать главною характеристикою своего художественнаго творчества. Его "Excelsior"!-- произведеніе безспорно поэтическое -- получило свое громадное распространеніе именно вслѣдствіе своей туманности. Можно догадываться, что истинный смыслъ "страннаго девиза" для автора былъ нѣчто неопредѣленное, но поэтически-религіозное и имѣющее весьма мало общаго съ практическими задачами личной и общественной дѣятельности. Будь этотъ романтическій мотивъ выраженъ яснѣе, онъ оттолкнулъ бы однихъ; сдѣлайся онъ реальнымъ -- онъ напугалъ бы другихъ. Такъ какъ онъ представленъ, подъ его неопредѣленную формулу всякій воленъ подкладывать любое содержаніе, искать въ звучномъ словѣ поэта отвѣтъ на свои стремленія, и "Excelsior!" сдѣлалось любимымъ стихотвореніемъ въ тѣ годы, когда опредѣленность стремленій еще не была возможна, а также и для огромыхъ группъ людей, которыхъ пугаютъ всякія опредѣленно-выставленныя, реальныя задачи жизненной борьбы, выраженныя въ яркой поэтической формѣ.
   "Псаломъ жизни", о которомъ только что было упомянуто, принадлежитъ, къ произведеніямъ, популярность которыхъ должна быть приписана вовсе не ихъ поэтичности, а скорѣе отсутствію въ нихъ всего, что составляетъ поэзію. Крайняя банальность мысли не выкупается здѣсь ни красотою формы, ни живыми образами, ни даже техникою стиха. О послѣднемъ, конечно, читатель могъ бы судить лишь по оригиналу, но содержаніе можно уловить и въ переводѣ. Можетъ быть всегда почтенно, но далеко не ново было и въ 40-хъ годахъ повторять, что "жизнь реальна! Жизнь серьёзна!"; что "не о душѣ сказано: ты прахъ и въ прахъ возвратится!"; что "цѣль или путь, намъ назначенный, есть не удовольствіе и не печаль, но дѣйствіе, чтобы каждое завтра нашло насъ далѣе, чѣмъ сегодня"; что "жизнь великихъ людей напоминаетъ намъ нашъ долгъ -- сдѣлать нашу жизнь возвышенною" и что "поэтому", намъ надо "учиться работать и ждать".
   Романтизмъ, пока онъ оставался романтизмомъ, и не развилъ въ себѣ совершенно самостоятельныя формы жизненнаго протеста Байрона и Шелли и реализма Пушк