# Генри Уодсвортс Лонгфэлло

Петр Лаврович Лавров

## ГЕНРИ УОДСВОРТСЪ ЛОНГФЭЛЛО.


I.


Въ послѣднее время беллетристика различныхъ языковъ потерпѣла значительныя потери. Германія потеряла своего едва ли не талантливѣйшаго романиста, Ауэрбаха. На югѣ Франціи умеръ поэтъ Барбье, "Ямбы" котораго одно время -- хотя и не надолго -- поставили его въ общественномъ мнѣніи наравнѣ съ величайшими лириками Франціи. За послѣдніе дни газеты принесли намъ извѣстія, что 24-го (12-го) марта умеръ Генри Уодсвортсъ Лонгфэлло, одинъ изъ самыхъ извѣстныхъ поэтовъ Америки.

Популярность Лонгфэлло была громадна. Газеты называли его "величайшимъ поэтомъ Америки" и считали его читателей "милліонами". Его "Псаломъ жизни" и "Мостъ" считаются наиболѣе популярными стихотвореніями на англійскомъ языкѣ. Его "Fxcelnöv" есть обычная декламаціонная пьеса американской молодежи. Англичане вычислили, что еслибы возможенъ былъ аккуратный разсчетъ между Англіею и Сѣверною Америкою за литературный трудъ, Лонгфэлло пришлось бы получить изъ Англіи болѣе крупную сумму, чѣмъ кому-либо другому. Американскія газеты сообщаютъ, что почти во всѣхъ городахъ Соединяеныхъ Штатовъ его портретъ выставленъ въ книжныхъ лавкахъ, окруженный траурными символами, и публика наполняетъ церкви во время поминальной службы. Лондонскія книжныя лавки наполнены многочисленными изданіями его поэтическихъ произведеній, и цѣна ихъ восходя до нѣсколькихъ фунтовъ, опускается въ дешевомъ изданіи для народа, до 6 пенсовъ (около 25 коп. но нынѣшнему курсу). Довольно строгій и не особенно симпатизирующій цѣнитель Лонгфэлло, поэтъ Россетти (который успѣлъ умереть между началомъ этой статьи и ея окончаніемъ), долженъ былъ признаться, что Лонгфэлло, у всѣхъ читающихъ на англійскомъ языкѣ, былъ наиболѣе читаемымъ поэтомъ изъ жившихъ въ послѣднюю четверть вѣка; соперниками ему могли быть въ этомъ отношеніи лишь Теннисонъ, да неизвѣстный почти вовсе внѣ Англіи любимецъ лондонскихъ cockney'евъ Топперъ; впрочемъ, послѣднее сопоставленіе надо приписать нѣкоторой ядовитости Россетти, такъ какъ едва ли можно отнести Топпера къ области серьезной литературы.

Писатель, занявшій подобное мѣсто въ литературѣ, заслуживаетъ во всякомъ случаѣ серьёзнаго вниманія. Заключается ли источникъ его популярности въ истинно-высокой художественности или въ томъ, что его произведенія успѣли удачно выразить высшія поэтическія настроенія его времени, или даже въ томъ только, что онъ стоялъ въ одномъ уровнѣ съ средними требованіями отъ искуства, существующими у большинства читателей данной эпохи -- его приходится оцѣнить, какъ замѣчательное явленіе въ искуствѣ, какъ характеристическое выраженіе даннаго фазиса развитія человѣческой мысли или, наконецъ, какъ иллюстрацію умственной и эстетической жизни эпохи.


II.


Лонгфэлло родился 27-го февраля 1807 г. и можно сказать, вся его жизнь была посвящена литературнымъ трудамъ. Въ собраніи его стихотвореній мы встрѣчаемъ произведенія, писанныя ранѣе 19 лѣтъ, гдѣ онъ воспѣвалъ "нѣжнаго духа, наполняющаго міръ", который воплощался для него "въ ясный образъ свѣта и красоты, присутствующихъ въ природѣ" (The spirit of Poetry); послѣдній, сколько мнѣ извѣстно, его стихотворный сборникъ ("Keramos and other Poems", гдѣ находится и его стихотвореніе "Бѣлый Царь") появился въ 1878 году, въ сборникѣ же, предшествовавшемъ этому послѣднему лишь тремя года ("The masque of Pandora and other poems"), заключаются нѣкоторыя изъ замѣчательнѣйшихъ его произведеній. Отдѣльныя стихотворенія -- и вовсе не изъ худшихъ -- напечатаны имъ въ 1880 году. Кромѣ многочисленныхъ сборниковъ лирическихъ произведеній, онъ писалъ поэмы, которыя принадлежатъ къ извѣстнѣйшимъ идиллическимъ продуктамъ новаго времени, или важны въ этнологическомъ отношеніи, какъ воспроизведеніе цѣлаго цикла поэзіи краснокожихъ. Онъ писалъ произведенія въ драматической формѣ, хотя и невозможныя для сценическаго исполненія. Его прозаическія труды наполняютъ толстый томъ мелко напечатанаго сборника; онъ, кромѣ того, перевелъ огромное количество произведеній другихъ поэтовъ, и одинъ изъ крупныхъ его трудовъ составляетъ переводъ "Divina Commedia" Данта въ 3 томахъ (1867--70). Подъ его руководствомъ, наконецъ, вышли изданія "Poets and Poetry of Europe" (1845, 1870) и многотомное "Poems of Places", одинъ изъ томовъ которой посвященъ Россіи {Именно томъ 20-й появившійся въ 1878 г. Онъ заключаетъ болѣе сотни стихотвореній различныхъ авторовъ, но довольно мало переводовъ съ русскаго. Лучшіе изъ послѣднихъ принадлежатъ довольно извѣстному въ Россіи Ральстону. Всѣ стихотворенія расположены по алфавиту мѣстностей, къ которымъ относятся: Украйна представлена "Мазепой" Байрона. Между 8-ю стихотвореніями, соединенными подъ рубрикою "Кавказъ", четыре относятся къ миѳу Прометея (Эсхила, Гёте, Шелли и Лауэля). Не мало стихотвореній, конечно, посвящены крымской войнѣ.}. При этомъ съ 1826 года по 1854 Лонгфэлло занималъ профессуру иностранныхъ языковъ сперва въ Bowdoin College, потомъ въ Herrard university, гдѣ онъ замѣнилъ историка испанской литературы Тикнара и, въ свою очередь, уступилъ мѣсто поэту Лауэлю, нынѣшнему посланнику Штатовъ въ Англіи.

Весьма важнымъ, опредѣляющимъ элементомъ въ литературной дѣятельности Лонгфэлло были три путешествія въ "Старый свѣтъ", предпринятыя имъ для надлежащаго подготовленія къ обязанностямъ только-что упомянутой профессуры. Первое путешествіе было совершено въ 1826--29 годахъ, и продуктомъ его была книга "Outre-mer" (1835), посвященная преимущественно Франціи и Испаніи. Второе -- въ 1835--36 годахъ, сблизило Лонгфелло съ Германіей и Скандинавіей, и отразилось въ особенности въ "Hyperion" (1839), а частью въ многочисленныхъ стихотвореніяхъ, имѣющихъ отношеніе къ Скандинавскимъ сагамъ я преданіямъ. Наконецъ, въ 1842 года, Лонгфэлло снова посѣтилъ Францію, Германію и Англію.

"Старый міръ" былъ для Лонгфэлло чѣмъ-то въ родѣ "Святой земли" средневѣковыхъ пилигримовъ, и онъ прямо это высказываетъ въ первой главѣ "Outre-mer", самое названіе котораго обозначаетъ для него подобное отношеніе. Здѣсь онъ развилъ какъ свою разнообразную и обширную начитанность, такъ и замѣчательную воспріимчивость къ живописной сторонѣ культурныхъ формъ самыхъ различныхъ эпохъ и народовъ. Отсюда онъ вынесъ то почти религіозное уваженіе ко всему "старинному", легендарному, которое ввело его въ ряды романтиковъ съ нѣсколько особымъ оттѣнкомъ. Это же сдѣлало его главою европейской школы. Въ Америкѣ и позволила одному изъ критиковъ американской литературы выразиться о немъ, что "онъ имѣетъ въ себѣ очень мало существенно-американскаго" и что въ его многочисленныхъ произведеніяхъ нельзя найти "ничего, что можно бы назвать туземнымъ продуктомъ почвы я чего не могъ бы написать всякій талантливый англичанинъ". Авторъ (Charles Waite: A sketch of the History of American Literature" 1869) дѣлаетъ исключеніе для "Пѣсни о Гаяватѣ" и разсказа "Kavanagh", но едва ли и это исключеніе необходимо было дѣлать. Лонгфэлло принадлежитъ къ писателямъ, которые настолько воспріимчивы къ разнообразнымъ впечатлѣніямъ историческихъ эпохъ и различныхъ національностей, что ихъ собственное время и родина не могутъ уже вызвать въ нихъ достаточно сильнаго отголоска. Ихъ можно было бы назвать "общечеловѣчными", еслибы это слово не заключало двойного значенія, которое можетъ вызвать недоразумѣніе. Есть люди, которые, опираясь на прочную почву симпатій, задачъ и стремленій своей эпохи и націи, расширяютъ эти симпатіи, задачи и стремленія вслѣдствіе ихъ энергіи до того, что они становятся "общечеловѣческими", принимая характеръ элементовъ международной солидарности. Есть другіе люди, которые свои личные интересы, задачи и стремленія считаютъ возможнымъ удовлетворить лишь, оставляя въ сторонѣ все то, что дѣлаетъ ихъ членами опредѣленной націи, участниками въ жизненной борьбѣ извѣстной эпохи, и такимъ образомъ становятся на почву вопросовъ, одинаково относящихся до всего человѣчества, вопросовъ космополитическихъ, вслѣдствіе слабости своей связи съ эпохою и націею. Люди обоихъ типовъ встрѣчаются и въ жизни, и литературѣ. Апостолы новыхъ религіозныхъ и общественныхъ ученій всего чаще принадлежатъ къ первой категоріи. Дѣятели всемірной торговли, индустріи, спекуляціи -- ко второй. Великіе поэты, подобные Шекспиру, Гёте, Гейне болѣе и менѣе приближались къ первому типу. Міровыя симпатіи, которыя воплотилъ соперникъ Лонгфэлло, Уайтъ Уайтманъ, въ своихъ "Salut au monde", и "То field Pievolter or Pievoltress" и многихъ другихъ, выросли на почвѣ страстнаго, даже можно сказать слѣпо-фанатическаго, американскаго патріотизма. То же можно сказать о Лоуэлѣ въ его "The Fatherland", "То the Poet", "То the future", "Ode to France" (1848). Лонгфэлло скорѣе принадлежалъ ко второму типу, и потому слабость его свази съ интересами эпохи имъ пережитой, какъ и съ заботами націи, къ которой онъ принадлежалъ, мнѣ кажется можно всего точнѣе выразить, сказавъ, что его поэзія имѣетъ характеръ "космополитическій".

Что касается до его слабой связи съ своею эпохою, она въ значительной степени опредѣляется элементомъ романтизма, который характеризуетъ большую часть произведеній Лонгфэлло. Мнѣ придётся еще указать ниже нѣкоторые примѣры этой малой отзывчивости Лонгфэлло на задачи эпохи, но уже изъ сказаннаго о его симпатіяхъ ко всему "старинному" читатель можетъ заключить, что къ современности онъ долженъ былъ относиться до нѣкоторой степени апатично. Впрочемъ, почти каждая страница его "Outre-mer" и "Hyperion" легко можетъ подтвердить это. Онъ, молодой человѣкъ 20 лѣтъ, проѣзжалъ по Франціи наканунѣ іюльской революціи; 28 лѣтъ посѣщалъ Германію въ эпоху, когда совершался расколъ между лѣвой и правой стороной гегельянцевъ, и философія, обѣщавшая успокоить человѣчество въ области безусловнаго пониманія, оказывалась источникомъ бурь, которыя затѣмъ перешли изъ области теоретической мысли и въ область мысли практической. Поищите слѣдовъ этихъ современныхъ волненій въ произведеніяхъ, навѣянныхъ путешествіемъ Лонгфэлло. Вы ихъ найдете, но именно отношеніе автора къ этимъ явленіямъ, которыхъ незамѣтить онъ не могъ, подтверждаютъ высказанное мною о малой отзывчивости Лонгфелло на современные вопросы жизни. И въ литературно-историческихъ очеркахъ, которые составляли его оригинальный взносъ въ изданіе "Poets and Poetry of Europe," всякій замѣтитъ, какъ долго онъ останавливается на первыхъ періодахъ развитія французской и нѣмецкой литературы, и насколько ограничивается для новѣйшаго времени почти однимъ перечисленіемъ авторовъ.


III.


Въ концѣ двадцатыхъ и началѣ тридцатыхъ годовъ нашего вѣка развитіе романтизма было такъ значительно, что не мудрено было американцу-пилигриму, отправлявшемуся на поклоненіе къ "святымъ мѣстамъ" Стараго свѣта, подпасть подъ его вліяніе. И всѣми признано, что Лонгфэлло принадлежалъ къ романтическому движенію въ литературѣ. Достаточно просмотрѣть содержаніе большинства его оригинальныхъ и особенно переводныхъ стихотворныхъ произведеній, достаточно прочесть "Гиперіона", чтобы въ этомъ не сомнѣваться. Для него Тэгнеръ выше Гете! Но романтизмъ представляетъ сложное явленіе въ исторіи мысли и въ разныхъ странахъ выступаетъ весьма различно. Представитель реакціи, художественнаго индивидуализма и грубаго каприза фантазіи въ Германіи, онъ былъ подготовителемъ и отзвукомъ политической бури во Франціи, раздвоился въ Англіи на нѣсколько отраслей, къ которымъ принадлежало и вполнѣ оригинальное развитіе бонапартизма, и романы Вальтеръ Скотта, и позднѣйшіе продукты недавно умершаго Карлэйля; онъ перешелъ въ русской литературѣ съ Пушкинымъ на почву реализма; во всѣхъ европейскихъ странахъ его развитіе обусловливалось борьбою революціонныхъ и реакціонныхъ элементовъ, борьбою, которая съ конца XVIII вѣка не давала успокоиться мысли Европы. Для Лонгфэлло, какъ американца, эта борьба была чужимъ вопросомъ и потому средневѣковыя и религіозныя симпатіи не могли быть похожи на католическія симпатіи нѣмецкихъ романтиковъ, только что пережившихъ республику въ Майнцѣ и Эрфуртское собраніе государей Европы подъ предсѣдательствомъ бывшаго поручика артиллеріи; не могли быть похожи на легитимистскія симпатіи Шатобріана и молодой Франціи, гдѣ на престолѣ сидѣлъ братъ казненнаго Людовика XVI-го, гдѣ тоже перо, которое писало торжественную оду на коронацію Карла X, должно было воспѣвать вскорѣ "славные" іюльскіе дни, а революція противу Расина и Буало была насущнымъ вопросомъ; не могли быть похожи и на средневѣковыя симпатіи автора Айвенго, который былъ окруженъ цѣлымъ міромъ остатковъ старинныхъ традицій. Какъ въ Россіи отсутствіе историческихъ преданій, способныхъ вызвать вдохновляющіе звуки прошлаго, неизбѣжно отрывали русскій романтизмъ отъ безпочвенныхъ фантазій Жуковскаго, для того чтобы путемъ вліянія байронизма, переработать его въ чистый реализмъ, оставляя прославленіе минувшаго на долю Загоскинымъ, такъ въ Америкѣ романтизмъ фатально переработывался въ космополитическое сочувствіе всѣмъ народамъ и прошедшимъ эпохамъ, начиная съ древнихъ евреевъ и скандинавскихъ викинговъ, до патріотовъ Новой Англіи. Миѳологія краснокожихъ въ "Пѣснѣ о Гаяватѣ", сѣверо-американскіе пуритане XVII и XVIII вѣковъ въ "Трагедіяхъ Новой Англіи" и въ "Эванджелинѣ", современные школьные учителя и пасторы его отечества въ "Kavanagh", нисколько не болѣе близки чувству Лонгфэлло, нисколько не болѣе близки его мысли и не тоньше имъ понимаются, чѣмъ средневѣковые монахи въ "Золотой легендѣ", скандинавскіе викинги въ разсказахъ музыканта, входящихъ въ составъ "Tales of Wagside Sun" испанцы въ "Spanish Student" или въ "Torquemada".

Это "ровное" отношеніе къ разнымъ эпохамъ и народамъ, эта гибкость воображенія, позволяли Лонгфэлло, при помощи обширной начитанности, соединить въ одну трилогію "Christus", евангельскій разсказъ въ драматической формѣ, "Miracle-play", мистическую повѣсть "Золотой легенды", оживленную многочисленными реалистическими подробностями изъ средневѣковаго быта, и кровавую картину пуританской нетерпимости въ "Трагедіяхъ Новой Англіи", помѣстивъ рядомъ съ ними, какъ объяснительныя переходныя фигуры, пророка Аввакума и Іоакама да Фіоре, Лютера и Іоанна Богослова. Они позволили ему поставить рядомъ "Tales of Wagsides Sun" разсказы изъ самыхъ различныхъ эпохъ, и даже самаго различнаго характера, причемъ во многихъ изъ нихъ внѣшнія характеристическія черты изображаемыхъ эпохъ и народностей очерчены весьма удачно. Простота и ясность рѣчи Лонгфэлло, составляющія его замѣчательную особенность и отличающія его весьма выгодно, какъ отъ большинства романтиковъ другихъ народностей, такъ и отъ большинства его соотечественниковъ-поэтовъ, увеличиваютъ достоинство этихъ поэтическихъ иллюстрацій исторіи. Нѣкоторые изъ нихъ при помощи ландшафтныхъ красотъ природы, къ которымъ Лонгфэлло безспорно чутокъ, составляютъ едва ли не главный вкладъ его въ поэзію послѣдняго полувѣка, иногда дозволяя ему даже весьма значительное приближеніе къ реализму. Едва ли кто безъ удовольствія прочтетъ нѣкоторыя сцены изъ жизни монаховъ въ "Золотой легендѣ", или разсказъ объ испанскомъ отцѣ-фанатикѣ, когда тотъ проситъ, чтобы ему дозволено было принести дрова для костра, на которомъ должны быть сожжены его собственныя дочери-еретички, имъ же преданныя инквизиціи, и затѣмъ самъ поджигаетъ этотъ костеръ (Torquemada), или нѣкоторыя сцены домашней жизни въ "Сватовствѣ Милэса Стэндиша" или въ "Viavanagle".

Объ истинномъ, глубокомъ пониманіи историческаго процесса. въ этихъ иллюстраціяхъ эпохъ и народовъ не можетъ быть и рѣчи. Романтизмъ ни въ одной странѣ не выработалъ и не могъ выработать этого пониманія, потому что у него не было надлежащей философской подкладки для этого. Онъ опирался или на ограниченное поклоненіе старинному преданію, потому лишь, что оно старинное преданіе, или на философію провиденціализма, или на философію тожества, не различавшую ни областей природы, ни періодовъ исторіи, или, наконецъ, любовался картинками исторіи и старался переживать воображеніемъ ея различные фазисы, безъ всякаго цѣльнаго философскаго міросозерцанія, но имя одного общаго художественнаго сочувствія ко всему человѣческому, когда оно живописно и поэтично, или во имя отвлеченнаго начала терпимости. Идеалистическая теорія эволюціи, построенная гегелизмомъ, осталась внѣ романтизма. Реалистическая теорія исторической эволюціи, обусловленная появленіемъ дарвинизма, еще не выступала въ его время. Нельзя поэтому обвинять Лонгфэлло, что онъ не глубже понималъ и не лучше освѣщалъ историческія картины, которыя появлялись одна за другою передъ публикою въ его волшебномъ фонарѣ. Это было бы возможно для него лишь при такомъ могучемъ поэтическомъ талантѣ, который позволялъ Шекспиру или Гете иногда угадать характеристическія черты эпохъ и событій, или при большей силѣ критической мысли, которая на основаніи энергическаго проникновенія въ живыя задачи современности, позволила бы разгадать нѣкоторыя существенныя черты вопросовъ прошедшаго; но привычки мысли Лонгфэлло были совершенно чужды и подобной критики, и подобнаго интереса къ современности.

Такъ какъ въ романтизмѣ религіозный элементъ игралъ огромную роль и такъ какъ религіозный вопросъ проходитъ черезъ большинство произведеній Лонгфэлло, то нельзя не остановиться на его отношеніи къ религіи. Почитатель Чэннинга, которому онъ посвятилъ въ самый годъ его смерти (1842) свое "Стихотвореніе о невольничествѣ", Лонгфэлло пытался, какъ и Чаннингъ, остаться внѣ сектъ и фракцій христіанства, стремясь ко всеобщему "миру и благоволенію", чуждаясь всякой догматической полемики, сводя все на вопросы личнаго смиренія и примиренія, и забывая, что искренняя религіозность совершенно невозможна для общества безъ вполнѣ опредѣленныхъ и отличительныхъ формъ догмата и культа, что, поэтому, христіанство вообще, за которое онъ такъ крѣпко держался, есть вовсе не религія массъ, а искуственный продуктъ мысли, удалившейся отъ настоящей жизни. Но во имя этого христіанства вообще Лонгфэлло могъ писать и свою "Божественную трагедію", перелагая въ ней въ драматическую форму гармонію евангелій, и проповѣдь брата Кутберта на площади Страсбурга, и судъ надъ квакерами въ Новой Англіи; могъ рисовать съ одинаковою симпатіею мистическую католичку Эльси "Золотой легенды" и столь же мистическую пуританку Эванджелину, и даже энергическую квакершу-проповѣдницу Эдись (самую живую изъ его женскихъ фигуръ); могъ всюду вооружаться противъ нетерпимости, и кончать свою трилогію словами, вложенными имъ въ уста Іоанна Богослова, что слѣдуетъ не "повторять имя" Божіе, но "исполнять Его волю". Точно будто и Олафъ, и Лютеръ, и католическіе инквизиторы, и пуританскіе палачи квакеровъ и колдуній не воображали, что "исполняютъ Его волю"? Съ вообще христіанской точки зрѣнія Лонгфэлло не было видно, что "мечъ духа болѣе крѣпкій, чѣмъ сталь", и "свѣтъ истины болѣе быстрый, чѣмъ стрѣла" (какъ онъ выражается въ концѣ "Саги объ Олафѣ", входящей въ "Tales of Wagside Sun"), поражалъ и долженъ былъ поразить не одну скандинавскую миѳологію.

Но недостатокъ болѣе глубокаго пониманія сущности формъ религіозныхъ вѣрованій, при недостаточной силѣ поэтическаго чутья, привелъ Лонгфэлло на этой почвѣ и къ прямой эстетической фальши. Религіозная мотивировка побудила Лонгфэлло допустить странное окончаніе "Пѣсни о Гаяватѣ", гдѣ этотъ національный духъ -- цивилизаторъ Америки завѣщаетъ ее туземцамъ "слушать слова мудрости, слушать правду", которую имъ принесутъ блѣднолицые проповѣдники. Лонгфэлло могъ въ 1855 году (когда появилась "Пѣснь о Гаяватѣ") прекрасно знать, что "блѣднолицые" принесли краснокожимъ истребленіе. Подобный же диссонансъ, но уже не допускающій объясненія даже религіознымъ мотивамъ, является въ концѣ "Золотой легенды", когда религіозная фанатичка Эльси говоритъ о земной любви. Эти, уже чисто эстетическія ошибки и нѣкоторыя другія, на которыхъ я останавливаться не стану, свидѣтельствуютъ объ отсутствіи у Лонгфэлло истиннаго, глубоко-художественнаго пониманія образовъ, имъ созданныхъ.

Недостатокъ поэтической глубины въ образахъ, которые выступаютъ въ его красивыхъ картинкахъ, всего замѣтнѣе тамъ, гдѣ возможно сравненіе этого много-начитаннаго автора съ другими поэтами. Луциферъ "Золотой легенды" явно писанъ подъ вліяніемъ воспоминанія Мефистофеля "Фауста". "Еванджелина" есть такая же идиллическая попытка, какъ "Германъ и Доротея, допускающая даже многія близкія параллели. "Постройка корабля" (въ "The Seaside and the 'Fireside") прямо соперничаетъ съ "Пѣснью о колоколѣ". Въ многочисленныхъ балладахъ Лонгфэлло весьма часто бралъ сюжеты близкіе или даже тожественные съ сюжетами балладъ Гете. Наконецъ, въ "Пандорѣ" онъ вывелъ Прометея -- одинъ изъ любимыхъ сюжетовъ въ поэзіи. Здѣсь нуженъ даже не особенно выработанный поэтическій вкусъ, чтобъ замѣтить, насколько безсильнѣе и поэтически безжизненнѣе созданія искуснаго, ловкаго, образованнаго американскаго стихотворца сравнительно съ произведеніями истинно великихъ поэтовъ.


IV.


И здѣсь источникъ слабости лежитъ не столько въ недостаткѣ творчества, сколько въ отсутстіи всякаго страстнаго и живого участія въ интересахъ и вопросахъ современности, окружавшей Лонгфэлло. О его произведеніяхъ можно сказать приблизительно то, что сказалъ о его личности Тикноръ въ своихъ мемуарахъ, назвавъ его "весьма дружелюбнымъ и любезнымъ человѣкомъ, котораго всѣ очень любятъ". Онъ чуждался, какъ всего слишкомъ чувственнаго, такъ и всякой рѣзкой насмѣшки, ѣдкаго сарказма, гнѣвнаго взрыва. Онъ старался сохранить дружественныя отношенія ко всѣмъ группамъ людей, съ которыми сближался. Его произведенія могли съ пріятностью читать люди самыхъ разнообразныхъ взглядовъ въ наше время, представляющее такой разладъ мыслей и стремленій. Тихія печали, скромныя радости, нѣсколько узкій жизненный кругозоръ -- вотъ въ сущности главное содержаніе его поэзіи.

Примѣры этому найдти не трудно. Что для него значить Прометей? Смыслъ его дѣятельности для Лонгфэлло выраженъ въ словахъ второй парки: "Многоиспытанный, многоискушенный, не избавленный ни отъ какихъ мукъ въ казни ему присужденной, въ страданіи его воспитавшемъ, часто обманутый призраками, часто терпѣвшій неудачи и пораженія въ работахъ имъ совершенныхъ путемъ труда и самоотверженія онъ достигаетъ высшаго".

Впрочемъ, даже не Прометей главный сюжетъ драмы, а влюбленный въ Пандору Эпиметей, который, когда Пандора напускаетъ на человѣческій міръ всѣ бѣдствія, успокоиваетъ ее окончательно тѣмъ, что "мы примиряемся съ безсмертными богами и съ самими собою лишь путемъ наказанія за наши дурныя дѣла и путемъ страданія".

Нельзя не сказать, что непокорный титанъ древности, такой величественный въ стихахъ Гете, здѣсь въ значительной мѣрѣ умалился.

Лонгфэлло нѣсколько разъ возвращался къ общей задачѣ поэта и поэзіи. Въ предисловіи къ своему первому сборнику лирическихъ произведеній ("Voices of the night and other Poems 1839) онъ говорилъ себѣ:

"Знай, что ты впередъ будешь воспѣвать не горы съ ихъ снѣжною шапкою, не лѣса, шумъ которыхъ подобенъ шуму моря, не вѣчно-текущія рѣки, надъ которыми склоняются деревья, чтобы посмотрѣть на небо, развернувшееся внизу. Есть лѣсъ, гдѣ раздается звукъ желѣзныхъ вѣтвей; въ немъ живетъ могучая рѣка, и кто въ нее взглянетъ, тотъ увидитъ небо, почернѣвшее отъ грѣховъ, небо, неизмѣримое по глубинѣ и по пространству... Взгляни, поэтому, въ твое сердце и пиши! Взгляни въ глубокій потокъ жизни!"

И въ томъ же сборникѣ, въ повторяемомъ повсюду "Псалмѣ жизни" авторъ ставитъ задачею человѣку: "Дѣйствуй въ живомъ настоящемъ!"

Нѣсколько позже онъ написалъ свое знаменитое "Excelsior!" (переведено въ "Русскомъ Вѣстникѣ" 1861 г. и помѣщено въ сборникѣ "Избранные поэты Англіи и Америки" Спб., 1864, стр. 24 и слѣд.). Это -- одно изъ немногихъ туманныхъ произведеній автора, отличающагося вообще ясностью своей рѣчи. Тутъ мы видимъ юношу, который идетъ умирать на ледяной альпійской вершинѣ во имя того "знамени", которое онъ несетъ въ рукахъ, "знамени" со страннымъ девизомъ: "Excelsior"! идетъ, не останавливаясь "въ уютныхъ домахъ, гдѣ свѣтло и тепло горѣли огни", не слушая ни предостереженій прохожихъ, ни призыва красавицъ. Всякій, кто сколько нибудь знакомъ съ ролью, которую придавалъ въ жизни романтизмъ искуству, не усумнится ни на минуту, что какой ни былъ бы дѣйствительный смыслъ этого знамени, для Лонгфэлло его должна была нести поэзія.

Еще позже онъ говорилъ о поэтахъ: "Лишь тѣ были увѣнчаны, были святыми, которые узнали горе, сдѣлали народы благороднѣе, свободнѣе" ("Prometheus" въ "Birds of Passage", "Flight the first").

И въ стихотвореніи, написанномъ въ концѣ его дѣятельности и составляющемъ какъ бы его завѣщаніе, Лонгфэлло совѣтовалъ всѣмъ написать на своихъ дверяхъ "мудрое и старинное изрѣченіе: будь смѣлъ! будь смѣлъ! и всюду будь смѣлъ! не будь излишне смѣлъ, но лучше избытокъ, чѣмъ недостатокъ въ этомъ случаѣ," и обращался къ своимъ сверстникамъ со словами:

"Неужели мы праздно сядемъ и скажемъ: ночь пришла; день конченъ?-- ночь еще не пришла: недостатокъ свѣта еще не совсѣмъ мѣшаетъ намъ работать; намъ осталось еще кое-что сдѣлать, кое-что дерзнуть" ("Morituri salutamus" 1875).

Но пробовалъ ли Лонгфэлло хотя въ какой либо мѣрѣ исполнить подобныя живыя, историческія задачи поэзіи? Достаточно ли внимательно онъ посмотрѣлъ "въ глубокій потокъ жизни" и прислушался къ "звуку желѣзныхъ вѣтвей" ея лѣса? какой былъ жизненный смыслъ "страннаго девиза", изъ-за котораго, по мнѣнію Лонгфэлло, слѣдовало идти умирать, не останавливаясь ни въ одномъ "уютномъ" углу жизни, не беря въ соображеніе никакихъ опасностей? Пробовалъ ли вообще Лонгфэлло дѣйствовать въ "живомъ настоящемъ", какъ его современники, Уайтманъ, Лауэль и Уайтеръ? Пробовалъ ли онъ, какъ они, "сдѣлать народы благороднѣе, свободнѣе", по крайней мѣрѣ на сколько каждый изъ нихъ понималъ свободу? Что именно "сдѣлалъ онъ, что дерзнулъ" онъ, пока для него не наступала ночь въ мартѣ 1882 г.?

Едва ли эти громкія задачи не были для Лонгфэлло поэтическими мотивами вдохновенія, подобно множеству другихъ, но только поэтическими мотивами, которые онъ былъ способенъ пережить воображеніемъ, нисколько не думая нетолько внести ихъ въ свою практическую дѣятельность, но и сдѣлать главною характеристикою своего художественнаго творчества. Его "Excelsior"!-- произведеніе безспорно поэтическое -- получило свое громадное распространеніе именно вслѣдствіе своей туманности. Можно догадываться, что истинный смыслъ "страннаго девиза" для автора былъ нѣчто неопредѣленное, но поэтически-религіозное и имѣющее весьма мало общаго съ практическими задачами личной и общественной дѣятельности. Будь этотъ романтическій мотивъ выраженъ яснѣе, онъ оттолкнулъ бы однихъ; сдѣлайся онъ реальнымъ -- онъ напугалъ бы другихъ. Такъ какъ онъ представленъ, подъ его неопредѣленную формулу всякій воленъ подкладывать любое содержаніе, искать въ звучномъ словѣ поэта отвѣтъ на свои стремленія, и "Excelsior!" сдѣлалось любимымъ стихотвореніемъ въ тѣ годы, когда опредѣленность стремленій еще не была возможна, а также и для огромыхъ группъ людей, которыхъ пугаютъ всякія опредѣленно-выставленныя, реальныя задачи жизненной борьбы, выраженныя въ яркой поэтической формѣ.

"Псаломъ жизни", о которомъ только что было упомянуто, принадлежитъ, къ произведеніямъ, популярность которыхъ должна быть приписана вовсе не ихъ поэтичности, а скорѣе отсутствію въ нихъ всего, что составляетъ поэзію. Крайняя банальность мысли не выкупается здѣсь ни красотою формы, ни живыми образами, ни даже техникою стиха. О послѣднемъ, конечно, читатель могъ бы судить лишь по оригиналу, но содержаніе можно уловить и въ переводѣ. Можетъ быть всегда почтенно, но далеко не ново было и въ 40-хъ годахъ повторять, что "жизнь реальна! Жизнь серьёзна!"; что "не о душѣ сказано: ты прахъ и въ прахъ возвратится!"; что "цѣль или путь, намъ назначенный, есть не удовольствіе и не печаль, но дѣйствіе, чтобы каждое завтра нашло насъ далѣе, чѣмъ сегодня"; что "жизнь великихъ людей напоминаетъ намъ нашъ долгъ -- сдѣлать нашу жизнь возвышенною" и что "поэтому", намъ надо "учиться работать и ждать".

Романтизмъ, пока онъ оставался романтизмомъ, и не развилъ въ себѣ совершенно самостоятельныя формы жизненнаго протеста Байрона и Шелли и реализма Пушкина, сохранилъ прирожденную антипатію къ практическимъ задачамъ жизни и потому становился или туманенъ, или прозаично-баналенъ, когда до нихъ касался. Поэтическія красоты, безспорно встрѣчающіяся у Лонгфэлло, принадлежатъ инымъ сферамъ.


V.


Прежде всего вы найдете у него искреннее и тонкое чувство красотъ природы и связь ихъ воспріятія съ личнымъ настроеніемъ человѣка. Въ его небольшихъ лирическихъ стихотвореніяхъ, какъ и въ большихъ произведеніяхъ, можно было найти множество примѣровъ, гдѣ съ большимъ чувствомъ мѣры онъ вызываетъ поэтическое впечатлѣніе именно ловкой комбинаціей этихъ двухъ элементовъ, внѣшней картины природы и субъективнаго настроенія. Не то, чтобы онъ и въ этой области пробилъ новый путь, открылъ новые поэтическіе источники, но онъ ловко, симпатично и, до извѣстной степени, своеобразно отразилъ ту поэтическую сторону воззрѣній на природу, въ которой новые эволюціонисты открываютъ слѣдъ доисторическаго міросозерцанія человѣка {См. С. du Prel: "Die Lyrik als paleontologische Weltanschauung" "Kosmos" V (1879).}.

Отражая въ своихъ стихахъ міръ чувствъ и эффектовъ, Лонгфэлло лишилъ себя, добровольно или невольно, двухъ весьма важныхъ поэтическихъ элементовъ, игравшихъ громадную роль въ литературѣ, потому именно, что они играли такую же роль и въ жизни. Для Лонгфэлло чувственная сторона любви какъ будто не существуетъ или прикрыта такъ искусно, что не можетъ шокировать самой щепетильной англійской читательницы. Чтобы оцѣнить искуство Лонгфэлло въ этомъ отношеніи, стоитъ прочесть одно изъ его лирическихъ произведеній, принадлежащихъ къ лучшимъ, именно "Эндиміонъ", гдѣ самый сюжетъ не могъ совершенно устранить чувственныхъ образовъ, и гдѣ онъ говоритъ, какъ любовь, "прекрасная, свободная, вѣнецъ человѣчества", является безъ зова и молча къ избраннымъ въ ихъ уединеніи, цѣлуя ихъ сонные глаза и пробуждая ихъ, какъ Діана Эндиміона. Въ этомъ отношеніи, какъ почти и во всѣхъ, Лонгфэлло составляетъ совершенную противоположность своему сопернику Уайту Уайтману, который возмутилъ англосаксонскую чопорность безцеремонною наготою своихъ произведеній (напримѣръ, "A woman wait forme") и принудилъ Россетти, считающаго его первымъ поэтомъ Америки, выкинуть въ изданіи его стихотвореній -- назначенныхъ для Англіи, цѣлую половину его "Leades of Grass". Для Англіи, конечно, эта "стыдливость" была однимъ изъ источниковъ громадной популярности Лонгфэлло.

Но у Лангфэлло отсутствуетъ почти совершенно и элементъ энергической страсти, выражающейся, какъ въ трагическомъ, такъ и въ сатирическомъ отношеніи къ событіямъ и людямъ. Онъ, какъ мы видѣли, ставилъ условіемъ великому поэту наравнѣ съ его вліяніемъ на общество -- въ смыслѣ облагораживанія и свободы, еще и то, что онъ долженъ "узнать горе". Конечно, почти всѣ люди переживаютъ горе, но воспринимаютъ его весьма различно, и многіе первостепенные поэты, какъ Гете, повидимому, были неспособны, лично испытать истинное горе, хотя умѣли найти ему потрясающее выраженіе. О большинствѣ поэтовъ намъ весьма мало извѣстно, на сколько они были лично впечатлительны къ несчастіямъ, ихъ поражавшимъ. но мы находимъ, повидимому, самыя разнообразныя отраженія личнаго несчастія въ "Божественной комедіи" Данте, въ "Манфредѣ" Байрона, въ "ночахъ" Альфредъ де-Мюссе, въ горько насмѣшливыхъ произведеніяхъ послѣдняго періода Гейне. Страстность, энергія, глубина чувства составляютъ во всѣхъ этихъ случаяхъ существенный элементъ ихъ поэтичности. Нельзя сказать, что Лонгфэлло не пережилъ тяжелаго горя. Любимую имъ жену постигъ несчастный случай, сравнительно рѣдкій: возвратившись съ концерта, она неосторожно подошла къ камину; платья вспыхнуло, и она умерла вслѣдствіе обжоговъ. Случай этотъ оставилъ очевидно слѣды въ его поэзіи, но и тутъ мы видимъ не страстность, не горе, а тихую тоску, грустное воспоминаніе. Онъ разсказываетъ какъ въ сумерки его посѣщаютъ призраки тѣхъ, которые ушли. Небесный посланникъ садится подлѣ него, кладетъ свою кроткую руку въ его руку и смотритъ на него такими глубокими и нѣжными глазами, какъ звѣзды тихо смотрящія внизъ съ неба. ("Voices of the Night"). Онъ описываетъ "комнату видѣній въ сердцѣ, куда проникаютъ молчаливые лучи луны, гдѣ раздаются на полу таинственные шаги, около стѣнъ слышенъ шопотъ, и у окна садится призракъ прошлаго (The haunted chamber). Но впослѣдствіи, сидя передъ огнемъ камина, онъ поучалъ терпѣнію въ молчаніи, потому что лишь земной туманъ, сквозь который мы видимъ далекіе свѣточи неба, можетъ быть, придаетъ имъ, въ нашихъ глазахъ, видъ погребальныхъ факеловъ ("Resignation" въ "The seaside and fireside" 1850).

Главный поэтическій мотивъ его лучшихъ лирическихъ произведеній есть самый обыкновенный мотивъ лирики, но едва ли не постоянно способный заставить зазвенѣть въ душѣ читателя струну симпатіи. Этотъ мотивъ -- тоска по невозвратимомъ прошломъ и желаніе отъ жизни того, чего она уже дать не можетъ. Въ связи съ этимъ и отдѣльно являются нѣкоторыя весьма красивыя и прочувствованныя стихотворенія, относящіяся къ дѣтскому міру. Назовемъ "Отворенное окно" (которое было переведено въ "Современникѣ" 1861 г.), "Сумерки" (оба въ "The seaside and fireside") и "Усталость" въ ("Birds of Passage"). Но первый упомянутый мотивъ проходитъ черезъ всѣ сборники. Звукъ маятника "Старинныхъ часовъ на лѣстницѣ", напоминая поэту всѣхъ, которыхъ провожалъ этотъ звукъ, вызываетъ въ немъ вопросы: "Всѣ теперь разсѣялись и разбѣжались; кто вышелъ замужъ, кто умеръ, и когда я мучительно спрашиваю: "встрѣтятся ли они?" Старинные часы отвѣчаютъ мнѣ точно также, какъ и въ давно минувшее время: "Навсегда -- никогда! никогда -- навсегда!"

Поэту припоминаются разговоры въ сумеркахъ, при ревѣ океана, при порывахъ вѣтра, отъ которыхъ дрожатъ стекла оконъ, при разгорающемся и потухающемъ огнѣ, разговоры "о многихъ исчезнувшихъ сценахъ, о томъ, что мы когда-то думали и говорили, о томъ, что было и могло быть, о тѣхъ, кто измѣнился, о тѣхъ, кто умеръ" причемъ звуки природы становятся частью фантастическихъ образовъ мозга ("The fire ot Driftwood").

Тоскливое, грустное настроеніе особенно замѣтно въ стихотвореніяхъ 67-лѣтняго поэта въ сборникѣ "Дожинки", гдѣ въ "Встрѣчѣ" только-что приведенный мотивъ является въ новой формѣ:

"Послѣ долгаго отсутствія мы снова встрѣчаемся: пріятна или грустна намъ наша встрѣча?.. Мы дружелюбно привѣтствуемъ другъ друга давно знакомыми голосами, и думаемъ, хотя и не высказываемъ это: какъ онъ постарѣлъ и посѣдѣлъ! Мы говоримъ о веселомъ праздникѣ Рождества и желаемъ другъ другу много разъ счастливо встрѣтить Новый Годъ, но каждый въ глубинѣ души думаетъ о тѣхъ, которыхъ здѣсь нѣтъ. Мы говоримъ о друзьяхъ и о ихъ судьбѣ, о томъ, что они говорили и дѣлали, такъ что живыми кажутся одни мертвецы и только живые кажутся умершими. Наконецъ, мы съ трудомъ отличаемъ привидѣнья отъ гостей, и наши самыя веселыя шутки облекаетъ мгла и мракъ грусти".

Въ менѣе непосредственной связи съ стихотвореніями этой группы, но въ родствѣ съ-ними по настроенію находятся другія, лучшія небольшія произведенія Лонгфэлло. Передъ фантазіею поэта, стоящаго на мосту въ полночь, проходятъ длинныя процессіи озабоченныхъ людей; многіе годы они идутъ и все идутъ по мосту въ ту и въ другую сторону, одни съ горячимъ и безпокойнымъ сердцемъ юноши, другіе съ подавленнымъ и медленно бьющимся сердцемъ старика (The Bridge). Онъ думаетъ о жизни, такой же холодной и мрачной и утомительной, какъ дождливый день, когда ни дождь, ни вѣтеръ не прекращаются, и его мысли цѣпляются за заплесневѣлое прошлое, какъ дикій виноградъ цѣпляется за заплесневѣлую стѣну (The rainy Day). Крикъ невидимыхъ перелетныхъ птицъ, ищущихъ болѣе теплаго климата преображается для слушателя въ крикъ душъ, ищущихъ тепла и пріюта, крикъ воплощенный въ пѣснь поэта (Birds of passage). Ручей приноситъ свою свѣжесть и нѣжность бурному и проникнутому горечью сердцу волны океана (The Brook and the Wake). Красоты этихъ стихотвореній безспорны, но также безспорно, что рядомъ съ этими красотами встрѣчаются выраженія достаточно прозаическія и мысли вполнѣ банальные.


VI.


Но неудовлетворенность жизнью какъ она есть, желаніе иного, можетъ быть весьма различно въ различныхъ личностяхъ и зависятъ отъ того идеала жизни, который стоитъ передъ человѣкомъ, вдохновляетъ поэта и въ его тоскѣ, и въ его страсти, и въ негодованіи, и въ восторгѣ. Въ какихъ же предѣлахъ вставалъ передъ фантазіею Лонгфэлло этотъ идеалъ жизни? Какъ развилъ онъ въ поэтическихъ образахъ задачу, поставленную имъ въ молодости, задачу "дѣйствовать въ живомъ настоящемъ".

На это онъ далъ достаточно ясный отвѣть въ идиллическомъ произведеніи, принадлежащемъ его послѣднимъ годамъ (1874) и носящемъ названіе "Hanging of the Grane", что можно довольно близко перевести "Новосельемъ".

По поводу новоселья молодой четы передъ поэтомъ развивается рядъ картинъ, охватывающихъ цѣлую жизнь. Въ красивомъ лондонскомъ изданіи съ изящными иллюстраціями очень пріятно читать это красивое и просто написанное произведеніе Лонгфэлло. Вдвоемъ сидятъ молодые, потомъ являются малютки, одинъ, другой; маленькій столъ, достаточный вначалѣ, раздвигается шире; новое поколѣніе наполняетъ комнаты шумными и новыми жизненными стремленіями; молодежь размѣтается во всѣ стороны; снова вдвоемъ сидятъ старики, слѣдя съ боязнью сквозь очки по газетамъ за бурями морей, въ которыхъ плаваютъ дорогія имъ личности. Но вотъ всѣ собираются снова на золотую свадьбу и тѣмъ кончается разсказъ.

Итакъ, семейныя радости и семейныя печали, вотъ весь горизонтъ "дѣятельности въ живомъ настоящемъ", весь горизонтъ жизни. Даже "Колоколъ" Шиллера звучалъ нѣсколько болѣе широкими задачами.

Впрочемъ, "Колоколу" Шиллера американцы выставляютъ въ стихотвореніяхъ Лонгфэлло другую параллель. Это "Постройка корабля", которая кончается знаменитымъ патріотическамъ воззваніемъ:

"Плыви и ты, корабль государства; плыви, союзъ, могучій и великій"! Все человѣчество со всѣми его опасеніями и со всѣми его надеждами на будущее, сдерживая дыханіе, слѣдитъ за твоею судьбою... Не бойся всякаго внезапнаго шума и толчка. Это -- волна, а не подводная скала, это -- лишь спускаютъ паруса, а не буря разрываетъ ихъ! На зло подводнымъ скаламъ и реву бури, на зло ложнымъ огнямъ на берегу, плыви и не бойся встрѣтить море грудью. Наши сердца и надежды всѣ съ тобою. Наши сердца, наши надежды, наши молитвы, наши слезы, наша вѣра, побѣждающая опасенія -- всѣ онѣ съ тобою, всѣ онѣ съ тобою!"

Лонгфэлло, дѣйствительно, жилъ достаточно долго, чтобы видѣть много подводныхъ скалъ около своего отечественнаго корабля, много ложныхъ огней на берегу, прикидывавшихся маяками. Въ 50 томахъ, въ которыхъ онъ вмѣстилъ въ 1875 году минувшіе 50 лѣтъ, заключалось, какъ онъ это самъ говоритъ, много и "трагедій", "комедій" и "лѣтописей торжества и побѣды, борьбы, искушеній и отступленій"; много свидѣтельствъ "сожалѣній, сомнѣній, опасеній". А для Лонгфэлло къ этимъ 50 томамъ прибавилось еще нѣсколько. Онъ пережилъ раздоръ изъ-за вопроса о невольничествѣ и сепаратистскую борьбу Юга съ Сѣверомъ. Онъ пережилъ страшные биржевые скандалы, которые доказали продажность законодательныхъ собраній и предавали цѣлые штаты на эксплуатацію нѣсколькихъ безцеремонныхъ капиталистовъ. Онъ пережилъ и 1877 годъ, когда соціальный вопросъ всталъ передъ американской республикой въ опасной формѣ рабочихъ безпорядковъ, разлившихся отъ одного океана до другаго, когда цѣлые города находились въ рукахъ возставшаго пролетаріата, и только отсутствіе организаціи и опредѣленной программы у инсургентовъ спасли государство отъ грозной катастрофы. Послѣдній сборникъ его стихотвореній ("Keramos and other Poem") появился черезъ годъ послѣ этого событія.

Какъ же отозвался на эти "бури" и "ложные огни" поэтъ, который говоритъ, что сердцемъ, надеждою, вѣрою, онъ слился съ судьбами государственнаго корабля "Союза", поэтъ, который въ молодости требовалъ отъ себя и отъ другихъ "дѣятельности въ живомъ настоящемъ"; человѣкъ, который писалъ, что "его симпатіи принадлежатъ людямъ, улицамъ и городскимъ воротамъ", такъ какъ въ нихъ онъ находилъ "строгую реальность" жизни ("The great metropolis" въ "Drift wood"), и который даже въ старости подтверждаетъ своимъ товарищамъ сверстникамъ, что они могутъ еще кое-что сдѣлать?

Споръ о невольничествѣ былъ слишкомъ громокъ и рѣзокъ, чтобы его пройти молчаніемъ и Лонгфэлло посвятилъ ему даже цѣлый -- хотя и небольшой -- сборникъ стихотвореній 1842 годъ, во главѣ котораго стоитъ уже упомянутое выше обращеніе къ Чаннингу, одному изъ самыхъ энергическихъ проповѣдниковъ противу невольничества. Изъ восьми стихотвореній, носящихъ общее названіе "Poems on slavery", мнѣ извѣстны три, и въ русскомъ переводѣ, напечатанныя во "Времени" 1861 и въ "Библіотекѣ для Чтенія" 1863 года, онѣ вошли въ тотъ сборникъ "Избранныхъ поэтовъ Англіи и Америки", о которомъ я упоминалъ выше. Что Лонгфэлло былъ противникомъ рабства, въ этомъ нѣтъ сомнѣнія, но чтобы оцѣнить характеръ его оппозиціи, всего удобнѣе сравнить эти стихотворенія съ стихотвореніями его современника и соотечественника Джона Гринлофа Уайтера (Whittier), для котораго, какъ для убѣжденнаго квакера, религіозные мотивы были тоже весьма характерною чертою его творчества, но которыйвъ "Пѣсни свободныхъ" требовалъ, чтобы за свободу "говорили голосомъ бури, рѣшительнѣе и могущественнѣе", и совсѣмъ иначе бичевалъ "Охотниковъ за людьми" и духовныхъ лицъ, поддерживавшихъ невольничество, "оплаченныхъ лицемѣровъ", которые "нанялись за деньги, выданныя за кровь". Да и не одинъ Уайтеръ могъ бы служить въ этомъ случаѣ точкою сравненія, но и многія стихотворенія Уайта Уайтмана и Лоуэля. Подобное сравненіе позволяетъ понять, почему одинъ критикъ могъ назвать "Стихотворенія о невольничествѣ" Лонгфэлло "безобидными картинками", и сказать, что "ихъ могъ читать всякой южный баронъ, не злясь на автора". Жгучій для Америки вопросъ былъ, для Лонгфэлло однимъ изъ множества вопросовъ, которымъ онъ въ извѣстной степени сочувствовалъ, которые вызывали въ его воображеніи, хотя и грустныя, но красивыя картинки, но этотъ вопросъ не выдвигался для него изъ множества картинъ разнаго времени и разныхъ народностей, картинъ съ совершенно одинаковою силою возникавшихъ передъ поэтомъ.

Отвратительные скандалы биржеваго и оффиціальнаго міра Америки не нашли себѣ отголоска въ поэзіи Лонгфэлло, что и немудрено, такъ какъ для красивыхъ картинокъ, изящно-грустныхъ мыслей и благочестиво-нравственныхъ соображеній они не давали сюжетовъ. Трудно сказать, подразумѣвалъ ли ихъ Лонгфэлло, говоря объ опасностяхъ, грозящихъ государственному кораблю союза и не намекалъ ли онъ на нихъ, когда въ толкованіи аллегорическаго разсказа, помѣщеннаго въ "Morituri salutamus" онъ морализировалъ о "рыцаряхъ и благородныхъ дамахъ, тѣла и кости которыхъ обращены любостяжаніемъ въ камень", о "писателѣ (клэрикѣ) и ученомъ, котораго желаніе добычи отвлекаетъ отъ книгъ и отъ высшаго я" о "рынкѣ", о "страсти къ наживѣ, цѣль которой -- суета, а результатъ -- страданіе". Но довольновѣроятно, что для американскаго романтика это былъ предметъ слишкомъ низкій и даже не проникнутый ароматомъ востока, какъ его еврей въ "Teles of а Wagside Jan" и потому Лонгфэлло не могъ остановиться на этомъ предметѣ. Впрочемъ, слѣдуетъ замѣтить, въ нѣкоторое оправданіе Лонгфэлло, что этой болѣзни ихъ отечества не коснулись поэты Америки, несравненно болѣе энергическіе по мысли, и Уайтъ Уайтманъ, прямо ставившій задачею созданіе "неразрывнаго материка" и "магнетической страны" на почвѣ "товарищеской любви" ("Love of camrades") и сатирикъ Лодаль, такъ рѣзко осмѣивавшій защитниковъ невольничества (The Bigglow Papers") и политическій поэтъ по преимуществу, Уайтеръ. Они не сдѣлали этого, можетъ быть, потому, что это было слишкомъ больно ихъ патріотизму; создателю "самой великолѣпной расы подъ солнцемъ" пришлось бы дать тому началу солидарности или "товарищеской любви", которое онъ выставилъ, нѣсколько иное, болѣе реальное основаніе, не гармонировавшее съ его идеалами; будущему посланнику пришлось бы направить свою сатиру преимущественно на политическую партію, къ которой онъ самъ, принадлежалъ; политику-квакеру пришлось бы убѣдиться, что "мужественный духъ" въ наше время не можетъ быть непремѣнно духомъ "довольства".

Рабочаго вопроса Лонгфэлло коснулся болѣе ясно въ весьма извѣстномъ "Деревенскомъ кузнецѣ", вошедшемъ въ сборникъ 1841 года (переведенъ въ "Вѣкѣ" 1861 г.) и въ "Вызовѣ", относящемся къ 1874 г. Въ 40-хъ годахъ романтику, можетъ быть, было и дозволительно ограничиться слѣдующею идилліею:

"Работая,-- радуясь,-- плача,-- горюя --

"Проходить онъ жизненный путь,

"Что утромъ начнетъ онъ, то вечеромъ кончитъ,

"И поздно идетъ отдохнуть,

"Когда голова ужь его отъ истомы

"Падетъ на широкую грудь...

"А въ праздникъ кузнецъ собирается въ церковь

"И всѣхъ мальчугановъ беретъ,

"И слушаетъ проповѣдь, шепчетъ молитвы...

Окончательно, поэтъ благодаритъ своего "достойнаго друга" за поданный, ему -- поэту -- урокъ: "Такъ въ огнѣ кузницы жизни должны быть выработаны наши судьбы; такъ на ея звенящей наковальнѣ получаетъ форму всякое горячее дѣло и всякая горячая мысль".

Аллегорія довольно безобидная и довольно далекая отъ реальнаго вопроса, къ которому нѣсколько ближе подошелъ около того же времени (1844 г.) Лоуэль въ своемъ стихотвореніи "Hunger and Cold". Нѣсколько лѣтъ позже Уайтеръ обращался къ рабочимъ со своими "Пѣснями труда", въ которыхъ надѣялся внушить рабочимъ "болѣе мужественный духъ довольства, увѣряя ихъ, что трудъ, бывшій "проклятіемъ", сдѣлался теперь "благословеніемъ". Еще позже, и уже гораздо рѣшительнѣе, но все-таки оставаясь на почвѣ мирнаго прогресса, Уайтманъ обращался къ рабочимъ съ вопросами: "Что же вы думали о себѣ? Думали ли вы, что вы хуже другихъ? что богатымъ лучше? что образованные люди мудрѣе васъ?" Далѣе Уайтманъ говорилъ имъ о союзѣ, о конституціи, о религіяхъ, о "всѣхъ ученіяхъ, всей политикѣ и цивилизаціи": "все это для васъ". "Все это выросло изъ васъ", и онъ кончилъ свое длинное, энергическое, но безформенное, стихотвореніе словами: "все остальное должно уступить мѣсто мужчинамъ и женщинамъ, подобнымъ вамъ" ("Carol of Occupations" въ авторскомъ изданіи 1876 г.; "То Working men" въ изданіи Россетти 1868).

Въ "Вызовѣ" нѣкоторая доля серьёзности этого вопроса проглядываетъ у Лонгфэлло, когда онъ говоритъ о "голодной безчисленной арміи у всѣхъ воротъ жизни", о "пораженныхъ нищетой милліонахъ, которые посылаютъ ругательство нашему вину и нашему хлѣбу, и называютъ всѣхъ насъ, живыхъ и мертвыхъ, измѣнниками". Но подъ его рукою картина какъ-то постепенно теряетъ свой грозный характеръ, ограничиваясь сначала тѣмъ, что, когда поэтъ сидитъ на какомъ-либо пиру, "въ свѣтлую залу смотрятъ худыя, блѣдныя лица и истощенныя руки протягиваются, чтобы ловитъ падающія крохи". Окончательно все концентрируется въ картинѣ "Христа, великаго Царя арміи" голодныхъ, который "лежитъ мертвый на равнинѣ" въ "лагерѣ голодныхъ".

Въ сборникѣ 1878 года не оказалось отраженія бури, которая въ предыдущемъ году прошла надъ "государственнымъ кораблемъ" Союза, но она не отразилась, на сколько мнѣ извѣстно, и ни у одного изъ главныхъ представителей поэзіи Сѣверной Америки. За то въ упомянутомъ сборникѣ оказалось стихотвореніе "Бѣлый Царь", гдѣ призракъ Петра I смотритъ на русскія войска, освобождающія южныхъ христіанъ отъ султана, и каждая строфа котораго кончается припѣвомъ: "Batiyushka! Gosudar!" довольно наивнымъ для русскаго читателя, но о которомъ авторъ, вѣроятно думалъ, что онъ въ немъ какъ разъ уловилъ мѣстный колоритъ {По всей вѣроятности, Лонгфэдло въ этомъ случаѣ взялъ прямо эти слова изъ перевода русской пѣсни, сдѣланнаго Рольстономъ, и помѣщеннаго въ "Poems of Places" Russia, 114, гдѣ, впрочемъ, эти слова употреблены не такъ безтолково, такъ какъ переводчикъ понималъ русскій языкъ.}.

На сколько же можно сказать, что патріотическій конецъ "Постройки корабля" былъ полонъ глубокаго смысла и задушевнаго чувства для Лонгфелло? На сколько "все его сердце" и всѣ его мысли были съ этимъ кораблемъ? Позволительно думать, что и "государственный корабль" Союза былъ однимъ изъ многочисленныхъ образовъ, способныхъ вызвать поэта лишь на красивую рѣчь, на лирическое волненіе. Чуждый сильной страсти во всѣхъ сферахъ, но способный въ достаточной мѣрѣ волноваться отъ всякаго сюжета, вызывающаго въ воображеніи красивую картинку, Лонгфэлло не сочинялъ на заказъ реторически-патріотическихъ гимновъ, но и патріотизмъ въ немъ не могъ быть глубокою страстью, глубокимъ убѣжденіемъ.


VII.


Гораздо искреннѣе онъ отнесся къ своей задачѣ въ нѣсколькихъ стихотвореніяхъ, въ которыхъ онъ раскрываетъ не столь широкій горизонтъ. Три стихотворенія, изъ которыхъ я приведу нижеслѣдующіе отрывки, принадлежатъ къ лучшимъ произведеніямъ Лонгфэлло, можетъ быть именно потому, что онѣ вполнѣ отражаютъ его искреннее отношеніе къ поэзіи.

Въ одномъ изъ довольно раннихъ стихотвореній "День оконченъ" онъ говоритъ дорогой ему личности: "Приди, прочти мнѣ какіе-либо стихи, какую либо простую и прочувствованную пѣснь, которая утишила бы безпокойное чувство и прогнала бы дневныя мысли. Не надо произведенія великихъ старинныхъ поэтовъ, величественныхъ бардовъ, далекіе шаги которыхъ звучатъ въ галлереяхъ исторіи. Потому что ихъ могучія мысли, подобно звукамъ воинственной музыки, говорятъ о вѣчной работѣ, о вѣчномъ напряженіи жизни, а я теперь хочу покою. Читай мнѣ изъ какого-либо болѣе скромнаго поэта, котораго пѣсни лились бы изъ его сердца, какъ льются слезы изъ глазъ -- поэта, который и въ долгіе дни труда, и въ безпокойныя ночи все-таки слышалъ въ своей душѣ музыку чудесныхъ мелодій. Такія пѣсни могутъ утѣшить безпокойно-бьющійся пульсъ заботы и сходятъ, какъ благословеніе послѣ молитвы".

Въ довольно позднемъ собраніи "Дожинки" онъ говоритъ въ стихотвореніи "Fata Morgana": "Я иду, иду впередъ, и вѣчно сіяетъ предо мною свѣтлый градъ пѣсней въ прекрасной странѣ грезъ, но какъ только я хочу войти во врата этой золотой атмосферы, онъ исчезаетъ, и я иду, ожидая, чтобы видѣніе явилось снова".

Одно изъ самыхъ послѣднихъ стихотвореній Лонгфэлло, относящееся къ 1880 г. и доказывающее, какъ онъ сохранилъ до глубокой старости технику стиха, говоритъ что "стихи поэта приносятся ему дуновеніемъ вѣтра изъ туманной страны принадлежащей обширному "Неизвѣстному". Пѣсни, которыя онъ поетъ, и его, и не его... Потому что голоса преслѣдуютъ его днемъ и слышатся ему ночью. Онъ слышитъ и долженъ повиноваться, когда ангелъ говоритъ ему: пиши!"

Такимъ образомъ, поэзія какъ успокоеніе, поэзія какъ призрачный міръ грезъ, поэзія какъ невольное отраженіе преслѣдующихъ поэта звуковъ и словъ -- это уже совсѣмъ иная задача, чѣмъ та, которая требовала дѣйствія, борьбы, уловленія вопросовъ настоящаго. Лонгфэлло, противуполагая въ приведенномъ выше стихотвореніи: "День оконченъ" міровыхъ поэтовъ, которые волнуютъ людей и вызываютъ ихъ къ жизненной борьбѣ, поэтамъ, убаюкивающимъ читателя и отвлекающимъ его отъ заботъ дня, самъ опредѣлилъ свое мѣсто въ исторіи литературы XIX вѣка.


VIII.


Среди рѣзкихъ противуположностей реакціи и стремленія въ прогрессу путемъ критики въ области мысли и жизни, XIX вѣкъ выработалъ въ своей литературѣ какъ откровенный индифферентизмъ, такъ и направленіе къ болѣе или менѣе лицемѣрному прикрытію истинныхъ интересовъ, раздѣляющихъ людей, громкими словами, которымъ вѣрило старое поколѣніе, но перестало вѣрить новое, все-таки употребляя ихъ. Такихъ словъ оказалось, довольно много и въ политикѣ, и въ общественной, и въ частной жизни. Ихъ высѣкали на стѣнахъ зданій, нисколько не думая ихъ осуществлять. Ихъ повторяли съ волненіемъ и слезами въ голосѣ проповѣдники, адвокаты, политическіе ораторы. Они составляли обиходную, рутинную маску и домашняго безсердечія, и разврата, и газетнаго пустословія. Встрѣчались великіе поэты и художники, которые тащили эти слова на позоръ лучшихъ людей. Но эти крупные дѣятели составляли меньшинство. Ихъ призывъ къ борьбѣ противъ господствующаго лицемѣрія и пустой реторики, прикрывающей самыя постыдныя стремленія, вызывалъ удивленіе, но раздражалъ большинство, а XIX вѣкъ гордился тѣмъ, что въ немъ искуство сдѣлалось элементомъ жизни именно большинства (хотя этотъ терминъ подлежитъ въ значительной степени ограниченію). Это большинство достаточно боролось за существованіе, за обогащеніе, за общественное значеніе средствами весьма безцеремонными, и потому хотѣло отъ искуства успокоенія, отвлеченія отъ серьёзной мысли, а не волненія. Въ наше разсчетливое время запросъ вызвалъ естественнымъ путемъ и производительность ему соотвѣтствующую. Явилось искуство забавляющее и откровенно обращающееся къ самымъ низкимъ интеллектуальнымъ способностямъ человѣка, къ чувственнымъ картинамъ, къ безсодержательному смѣху, къ балаганной декоративности. Явилось искуство, откровенно пошлое и не пугающееся никакой пошлости. Оффенбахи и Топперы имѣли, какъ извѣстно, очень большой успѣхъ. Но для нашего лицемѣрнаго вѣка они были слишкомъ откровенны. Они забавляли, но все-таки -- претили. Большинству, рядомъ съ этими гаерами и пошляками, хотѣлось въ искуствѣ чего либо, похожаго на тѣ монументальныя слова, которыя это большинство съ гордостью показывало иностранцамъ на стѣнахъ биржъ и тюремъ; ему хотѣлось поэтовъ, которые произнося громкія слова, когда то многозначительныя, волновались бы еще изящнѣе, чѣмъ волновались на своихъ каѳедрахъ, произнося эти слова, проповѣдники религіи, ораторы юридической правды и государственнаго блага. Господствующему большинству нужны были искренніе художники, способные отвести ему на время глаза отъ всего, что оно само совершало въ жизни. И тутъ предложеніе отвѣтило спросу. Явились такіе художники, которые вполнѣ искренно поднимали задачи философіи, чуждой ежедневнымъ заботамъ, обращались къ миѳамъ Эллады и картинамъ природы, къ микроскопическому разбору душевныхъ движеній и къ гимнамъ наукѣ. Они дали много прекрасныхъ произведеній. Критика поставила ихъ высоко. Но это были художники для немногихъ и популярности они пріобрѣсти не могли. Большинство могло дать популярность лишь тѣмъ, которые искренно повторяли бы въ художественной формѣ то самое, что служило слишкомъ явною маскою для дѣльцовъ эпохи, маскою благочестія и терпимости, свободолюбія и самоотверженія, общечеловѣческихъ симпатій и философской ширины мысли.

Явились и такіе, преимущественно какъ продукты переработки романтизма. Одни, обладая дѣйствительно поэтическою силою, съумѣли создать громкія, оглушающія своими могучими и странными аккордами симфоніи, въ которыхъ именно всѣ эти показныя слова и показныя чувства выступали въ такихъ грандіозныхъ, иногда чудовищныхъ размѣрахъ, что ихъ фальшь какъ бы исчезала для зрителей въ этой грандіозности и чудовищности. Другимъ эти могучія формы были недоступны, и они съумѣли повторить простою, доступною всѣмъ рѣчью тысяча разъ повторенные лирическіе мотивы, не впадая въ прозу и пошлость; они развернули передъ читателемъ пестрыя картинки изъ разныхъ эпохъ и народовъ, постоянно затрогивая лишь то, что могло понравиться, возбудить, даже при грустной картинѣ, сознаніе превосходства настоящаго надъ прошедшимъ, своего надъ чужимъ; они умалили идеалы человѣческихъ чувствъ и человѣческой дѣятельности до того, что эти чувства и эта дѣятельность оказались подъ ростъ самымъ ординарнымъ людямъ въ минуты, когда эти люди вздумали бы замечтаться; они, въ своемъ всемірномъ сочувствіи, умолчали о всемъ раздражающемъ, обличающемъ современное лицемѣріе, раскрывающемъ фальшь благочестія и свободолюбія, общечеловѣческой терпимости и философскаго паренія надъ частностями. Въ произведеніяхъ тѣхъ и другихъ было настолько искренности, что большинство могло безъ особеннаго усилія допустить этотъ условный міръ чувствъ и образовъ, какъ художественное изображеніе настоящаго міра -- на пользу его, господствующаго большинства. Оно имѣло здѣсь своихъ поэтовъ, своихъ художниковъ, которые повторяли его обычныя мысли въ изящной формѣ, не требуя отъ него жизненной борьбы, напротивъ, отвлекая его отъ этой борьбы, одни -- тѣмъ, что переносили борьбу въ такія высокія сферы, что тамъ и бороться реальнымъ людямъ нельзя, другіе -- убаюкивая читателя до того, что онъ забывалъ о всякой жизненной борьбѣ и, оставаясь при своихъ ежедневныхъ побужденіяхъ, казался самъ себѣ лучше, могъ спокойно по привычкѣ продолжать лицемѣрить, могъ повторять привычныя ему фразы, цитируя при этомъ знаменитыхъ, популярныхъ, искреннихъ поэтовъ.

Поэты этого рода должны были пользоваться громадною популярностью и она сдѣлалась ихъ достояніемъ. Лонгфэлло есть именно представитель послѣдней категоріи. Въ одномъ изъ только-что появившихся его некрологовъ, приписывая его популярность тому, что "употребляя самый простой и чистый слогъ, онъ обращался ко многимъ милліонамъ обыкновенныхъ людей, которые составляютъ теперь читающую публику", критикъ прибавляетъ: "То, что полуобразованный мужчина или полуобразованная женщина могутъ понять вполнѣ сразу, что дѣти лепечутъ и дома, и въ школѣ, это -- литература для массъ; кто написалъ это, тотъ достигъ популярности". Слѣдовало, можетъ быть, прибавить, что надо еще, чтобы ясно высказанное не стояло выше нравственныхъ и умственныхъ потребностей большинства, чтобъ въ эпоху, когда искуство во всѣхъ сферахъ болѣе и болѣе приближается къ требованіямъ удовлетворенія комфорта, и поэтъ являлся спокойнымъ кресломъ, въ которомъ можно спокойно сидѣть, а, пожалуй, и вздремнуть, а не возбудителемъ къ жизненной борьбѣ. Тогда его стихи будутъ повторяться и дома, и въ школѣ, будутъ цитироваться между биржевой спекуляціей; будутъ утѣшеніемъ для семьи, гдѣ жена добродѣтельно продалась за комфортабельную квартиру своему мужу и воспитываетъ дѣтей такъ, чтобы и они могли сдѣлать хорошія партіи и помечтать о комфортабельномъ "новоселья"; будутъ патріотическими гимнами на кораблѣ государства, на которомъ спекулаторы отправляются на поиски золотого рука, и міръ слѣдитъ за этими аргонавтами новаго времени со "всѣми своими надеждами и молитвами".


IX.


Остается сказать нѣсколько словъ о Лонгфэлло, какъ переводчикѣ и стилистѣ.

Достоинство Лонгфэлло, какъ переводчика, безспорно. Его впечатлительность и гибкость мысли позволяли ему безъ особеннаго труда становиться на точку зрѣнія и переживать настроеніе переводимаго имъ писателя, а искуство владѣть метрическими формами языка придавало ему способность подходить и въ ритмическомъ отношеніи близко къ подлиннику.

Простота слога Лонгфэлло, отсутствіе всякой вычурности, чувство мѣры въ архитектоникѣ произведеній были достаточно восхваляемы всѣми цѣнителями, особенно если сравнить Лонгфэлло стихотворенія съ его главными американскими соперниками; напримѣръ, съ далеко превосходящимъ его по мощи и энергіи рѣчи и по ширинѣ мысли Уайтомъ Уайтманомъ, у котораго презрѣніе въ формѣ доходитъ до крайности, или даже съ Джемсомъ Росселемъ Лоуэлемъ, нѣсколько расплывчатымъ нетолько въ своихъ серьёзныхъ -- болѣе слабыхъ -- произведеніяхъ, но и въ знаменитыхъ сатирахъ. Однако, чистота слога Лонгфэлло имѣетъ свои границы, и если онъ не создаетъ по произволу почти невозможныя на англійскомъ языкѣ слова, какъ Уайтманъ, если не пишетъ сознательно жаргономъ янки, какъ Лоуэль, то нерѣдко попадаются у него неточное употребленіе терминовъ, прозаическіе я нѣсколько банальные обороты рѣчи даже въ лучшихъ произведеніяхъ. Онъ особенно старался выработать англійскій гекзаметръ, попытка очень трудная въ языкѣ, гдѣ преобладаютъ короткія слова. Хотя нѣкоторые его гекзаметры считаются образцовыми, но нельзя сказать, чтобы не встрѣчались и весьма неудачныя въ лирическомъ отношеніи мѣста. Въ этомъ отношеніи нельзя не указать на гекзаметръ, приводимый однимъ критикомъ:

Children's children sat on his Knee and heard his great watch tick.

Какъ оригинальный поэтъ -- едва ли Лонгфэлло можетъ быть поставленъ высоко. Впечатлительный и воспріимчивый къ чужимъ мыслямъ, къ обиходнымъ чувствамъ, онъ едва ли во всѣхъ своихъ произведеніяхъ далъ одну вполнѣ оригинальную мысль, одно вполнѣ оригинально выраженное чувство. Въ большинствѣ главныхъ сюжетовъ онъ имѣлъ предъ собою предшественниковъ, съ которыми могъ состязаться, и едва ли кто искренно поставитъ "Эванджелину" рядомъ съ "Германомъ и Доротеей", "Постройку корабля" рядомъ съ "Пѣснею о колоколѣ". Лонгфэлло стоитъ, конечно, выше нѣмецкихъ романтиковъ въ своей "Золотой легендѣ", но за то, что же это за соперники! Его "Пѣснь о Гаяватѣ" есть красивая поддѣлка подъ поэзію краснокожихъ, въ родѣ той, какъ въ романсахъ начала нашего вѣка встрѣчается поддѣлка подъ русскую народную пѣснь. "Калевала", которую можно назвать ближайшимъ аналогическимъ произведеніемъ "Пѣсни о Гаяватѣ", несравненно бережнѣе сохраняетъ элементъ народной финской поэзіи.

Чуждый всякой личной страсти, всякаго рѣшительнаго участія въ борьбѣ теоретическихъ и практическихъ партій современности, Лонгфэлло не принадлежитъ и къ тѣмъ поэтамъ, въ которыхъ будущіе читатели будутъ переживать высшія душевныя волненія нашего времени. Но средній читатель слѣдующаго вѣка найдетъ въ немъ понятно и красиво высказанное чувство грусти, доступное всегда огромному большинству, мораль, повторяемую издавна и долженствующую долго еще повторяться во всѣхъ углахъ безъ особенно важныхъ результатовъ. Нѣсколько лирическихъ стихотвореній, не выходящихъ изъ этой сферы и почти вполнѣ удачныхъ, произведутъ, какъ производили, свое впечатлѣніе на десятки тысячъ разстроенныхъ жизнью сердецъ; и тотъ, кто хочетъ отвернуться отъ жизни, кто усталъ, кто хочетъ успокоенія, тотъ иногда обратится къ Лонгфэлло. Историкъ мысли будетъ отмѣчать въ его произведеніяхъ, каковы были обиходныя потребности мысли и чувства у большинства читателей на англійскомъ языкѣ въ срединѣ XIX вѣка, и популярность Лонгфэлло можетъ въ этомъ случаѣ служить полезнымъ историческимъ и соціологическимъ указателемъ. Но въ "галлереяхъ исторіи" шаги его громко раздаваться не будутъ.


П. Крюковъ.


Апрѣль, 1882.


"Отечественныя Записки", No 7, 1882