# Подготовление новой европейской мысли

Петр Лаврович Лавров

(Отрывки).

## ПОДГОТОВЛЕНІЕ НОВОЙ ЕВРОПЕЙСКОЙ МЫСЛИ.


(ОТРЫВКИ.)


1. Средневѣковая оппозиціонная мысль.


Новая Европа въ области мысли началась съ XVII-го вѣка. Но ничто не появляется въ исторіи, какъ и въ природѣ вообще, внезапно. Какъ-бы ни поразительно отличалось данное явленіе отъ другихъ, ему предшествовавшихъ, оно имѣетъ свои источники въ прошедшемъ; оно подготовлялось болѣе или менѣе длиннымъ рядомъ предвѣстниковъ, которымъ не доставало лишь нѣкоторыхъ характеристическихъ чертъ, чтобы принадлежать новому тину, недоставало лишь связности и послѣдовательности, чтобы образовать новый періодъ явленій. Но этотъ недостатокъ былъ тѣмъ не менѣе важнымъ и рѣшительнымъ недостаткомъ для разсматриваемыхъ явленій. Они остались не болѣе, какъ отрывочными предвѣстниками новаго міросозерцанія, и изслѣдователь, отмѣчая ихъ генетическое отношеніе къ послѣдующему, все-таки относитъ ихъ къ прежнему порядку вещей.

Точно такіе-же предвѣстники есть и у новой европейской мысли; мы замѣчаемъ ихъ въ эпоху самой мрачной и отдаленной средневѣковой жизни; какъ оторванныя искры отъ какого-то общаго, но скрытаго отъ насъ пламени, они мелькаютъ тамъ и тамъ въ самую глухую пору умственнаго развитія европейскихъ обществъ; въ вѣка, предшествовавшіе XVII-му столѣтію, эти предвѣстники дѣлаются для насъ болѣе ясными и конкретными. Тотъ строй, который носится предъ воображеніемъ первыхъ средневѣковыхъ мыслителей, какъ идеалъ теоретическій и практическій, не удовлетворяетъ въ это время уже очень многихъ. Мистики и схоластики, народные пѣвцы и придворные сатирики, послѣдователи арабскихъ комментаторовъ Аристотеля и поклонники Платона, юристы и филологи, алхиники и колдуны -- всѣ, сознательно или безсознательно, переходятъ въ оппозицію противъ прежняго порядка вещей. Правда, они борятся весьма неудобными орудіями, большею частію признавая тѣ-же авторитеты, противъ которыхъ составляютъ оппозицію, ссылаясь на тѣ-же источники, на которые опирались и защитники прежняго общественнаго строя. Если у иныхъ отъ времени до времени и встрѣтимъ мысль новаго времени, то отрывочно, болѣе въ видѣ догадки, и они сами въ подобныхъ случаяхъ являются какими-то уединенными предчувствователями будущаго. Отсюда ихъ неудача; оттого они принадлежатъ не новой Европѣ, а старой. Они не спокойные, твердо увѣренные въ своей правотѣ, строители новаго зданія; они волнующіеся, сомнѣвающіеся, страдающіе скептики и отрицатели. Они -- люди оппозиціи, но сами хорошенько не знаютъ, что именно имъ нужно. Они только сознаютъ, что существующее не хорошо, и мечутся, ищутъ лучшаго, каждую минуту думая, что вотъ, вотъ они попали на настоящую дорогу, вотъ, вотъ -- открыли истину. Условія этого лучшаго имъ неизвѣстны, и потому они пытаются его открыть всюду. Методы изслѣдованія еще не выработаны, и потому изслѣдователи расходятся по всѣмъ направленіямъ. Конечно, при подобныхъ пріемахъ, всего вѣроятнѣе встрѣтить у одного и того-же автора, въ одномъ и томъ-же сочиненіи, чуть не на одной итой-же страницѣ, замѣчательную истину рядомъ съ самой дикой фантазіей; всего вѣроятнѣе ожидать, что неудача предпріятій будетъ общимъ правиломъ, а удача -- исключеніемъ; что самые замѣчательные умы скорѣе внушатъ уваженіе по своимъ стремленіямъ, чѣмъ по результатамъ, ими достигнутымъ, что лишь иные, почти случайно, попадутъ на истинный путь и войдутъ по праву въ пантеонъ величайшихъ героевъ человѣчества. Все это такъ и было. Даже въ XVII-мъ вѣкѣ, въ ряду замѣчательнѣйшихъ двигателей человѣческой мысли, въ сочиненіи, заключающемъ одно изъ самыхъ блестящихъ завоеваній новаго времени, въ знаменитыхъ "Пяти книгахъ гармоніи міра. Іоганна Кеплера находимъ чисто-фантастическія представленія о гармоніи сферъ и о таинственномъ значеніи чиселъ. Лучшіе умы тратятъ долгіе годы на алхимическія и астрологическія розысканія. Результатъ умственной работы Роджера Бэкона, Раймунда Луллія, Парацельса, Джіордано Бруно крайне незначителенъ сравнительно съ безспорною даровитостью авторовъ. Одинъ Коперникъ во все это время дѣйствительно стоялъ въ первомъ ряду двигателей человѣчества, да еще небольшая группа математиковъ въ своей спеціальной области положила въ XVI-мъ вѣкѣ прочное основаніе будущему. Уже далеко ниже, болѣе поддерживаемые обстоятельствами, чѣмъ собственнымъ геніемъ, стоятъ гуманисты, современники Эразма и Рейхлина, анатомы школы Везалія, открыватели дальнихъ странъ, идущіе за Колумбомъ, за Васко де-Ганою, за американскими конквистадорами. Во всѣхъ прочихъ сферахъ мысли, мыслители и ученые этого періода, вообще говоря, отстоятъ весьма далеко отъ тѣхъ, которые смѣнили ихъ въ XVII-мъ вѣкѣ.

Тѣмъ не менѣе во всѣхъ упомянутыхъ сферахъ мысли не лишены интереса оппозиціонныя попытки, даже неудачныя, подготовлявшія новую мысль. Неудача попытокъ указывала послѣдователямъ, куда идти нельзя, какой путь не приведетъ въ цѣли. Между тѣмъ мысль росла, неудовольствіе противъ старой рутины, противъ вѣками накопившихся ошибокъ и заблужденій увеличивалось, и отдѣльныя струи научнаго пониманія міра и жизни пробивались наружу, сбѣгались въ болѣе замѣтные ручейки, преодолѣвали мало-по-малу препятствія, чтобы, наконецъ, потечь широкою и быстрою рѣкою, которую, какъ слѣдуетъ надѣяться, не въ силахъ уже преградить и замутить всѣ реакціонныя попытки еще уцѣлѣвшей средневѣковой рутины, желающей бороться съ стремленіемъ новой мысли.

Католическій культъ, вооруженный всѣми средствами матеріальной и нравственной силы, былъ тѣмъ великимъ центромъ, изъ котораго вытекала вся жизнь средневѣковаго человѣчества и противъ котораго были направлены всѣ стремленія пробуждавшейся оппозиціи. Съ одной стороны мы видимъ католическую церковь" вождемъ всѣхъ политическихъ, общественныхъ и нравственныхъ отправленій средневѣковаго человѣка; съ другой -- только-что возникавшая мысль подготовляла борьбу съ господствующимъ авторитетомъ католичества. И прежде чѣмъ реформаціонное движеніе нанесло ему самый чувствительный ударъ, протесты противъ него были уже довольно сильные и постоянные. "Любятъ представлять средніе вѣка эпохою наивныхъ вѣрованій, говоритъ Доранъ; но вѣра безъ примѣси сомнѣнія есть даже не идеалъ, это -- утопія. Подобная утопія никогда не осуществится..." Отсюда протесты, сопровождающіе католическую доктрину со времени ея происхожденія и которые не прекратятся, пока будутъ существовать поклонники этой доктрины. Протесты эти высказались въ средніе вѣка въ самихъ разнообразныхъ формахъ: то религіозное чувство возмущалось противу господствующей церкви; то разумъ боролся съ предразсудками; то невѣріе проявлялось въ философіи, въ литературѣ и въ нравахъ. "Средневѣковыя ереси, продолжаетъ Лоранъ, были гораздо радикальнѣе протестантизма; даже тѣ, которыя оставались въ предѣлахъ традиціоннаго католичества, оставляли далеко за собою робкія реформы XVI-го вѣка."

Оппозиціонное движеніе въ средне-вѣковую эпоху проявлялось, какъ въ области практической жизни, такъ и въ области теоріи. Человѣкъ дѣйствуетъ не только подъ прямымъ вліяніемъ потребностей и влеченій: онъ руководится и идеалами. Эти идеалы представляютъ ему, какова-бы должна была быть его жизнь, чтобы онъ самъ сознавалъ ее соотвѣтственною его личному достоинству и справедливости. Осуществленіе своего идеала невозможно для большинства, да едва-ли возможно и для какой-либо отдѣльной личности. Самыя ожесточенныя общественныя схватки происходятъ во имя столкновенія различныхъ идеаловъ жизни, которыми руководятся различныя общественныя партіи. Но ясно сознанный идеалъ требуетъ въ личности и въ партіи довольно значительной степени развитія и разумнаго критическаго отношенія къ явленіямъ жизни. Тамъ, гдѣ это развитіе недостаточно, всегда присутствуютъ рядомъ нѣсколько различныхъ идеаловъ, изъ которыхъ каждый представляетъ одностороннее утвержденіе какого-либо начала, правильнаго само въ себѣ, но изуродованнаго своею односторонностью. Различіе этихъ идеаловъ приводитъ ихъ въ столкновеніе, но недостатокъ, критики не дозволяетъ обществу видѣть, что они несовмѣстимы по своей сущности. Различныя личности, а иногда одна и та-же личность, стремятся одновременно защитить ихъ всѣхъ теоретически или воплотить практически. Конечно, это оказывается невозможнымъ. Начинаются безконечныя жалобы на испорченность человѣческой природы, на испорченность общества. Начинается рядъ новыхъ попытокъ осуществленія одностороннихъ идеаловъ въ ихъ исключительность. Но съ ними уже примириться не могутъ, потому что другіе односторонніе идеалы уже вошли также въ общественныя привычки. И борьба длится, внося разрывъ въ общество и въ самую мысіь человѣка, пока не появится убѣжденіе, что всѣ односторонніе идеалы ложны въ своей исключительности и непримиримы Въ своей односторонности; что надо отрѣчься отъ всѣхъ ихъ и поставить новый идеалъ, болѣе гуманный и всеобщій, который-бы не отрицать прежнихъ идеаловъ, не собиралъ ихъ какъ несогласимня части въ невозможное цѣлое, а поглощалъ ихъ, какъ элементы, въ своетъ высшемъ единствѣ.

Предъ средневѣковымъ человѣкомъ стоялъ одинъ признанный и громко проповѣдуемый идеалъ -- идеалъ католической церкви, какъ онъ опредѣлился въ его реальномъ, практическомъ примѣненіи. Но это былъ идеалъ преданія; онъ создался въ отрицаніе блестящей цивилизаціи античнаго міра, вслѣдствіе того, что идеалы этой цивилизаціи становились доступными все меньшему и меньшему числу людей. Онъ былъ искуственно поддержанъ впродолженіи всего перваго періода среднихъ вѣковъ, потому что католическая церковь имѣла организацію, способную охранить за личностью право на развитіе нѣкоторыхъ человѣческихъ сторонъ. И все-таки, въ сущности, онъ оставался только идеаломъ преданія, торжественнымъ отрицаніемъ всѣхъ сторонъ классическаго міра. Внѣ этого идеала, жизнь выставляла, во имя человѣческихъ потребностей и влеченій, другіе идеалы, несравненно болѣе понятные и близкіе средневѣковому человѣку и діаметрально противуположные католическому идеалу. Какъ идеалы, выставленные не преданіемъ, а самою жизнію, они руководили большинствомъ дѣйствій свѣтскихъ людей, и самое духовенство, представитель и проповѣдникъ христіанскаго міросозерцанія, входило въ безпрестанныя сдѣлки съ жизненными идеалами семьянина, чувственнаго человѣка, собственника, феодала, ученаго, политическаго дѣятеля, мыслителя, художника. Отсюда выходило безпрестанное порицаніе преступности свѣтской жизни и безпрестанное нарушеніе принциповъ и практики, установленныхъ католическимъ духовенствомъ. Отсюда возникло то раздвоеніе, которое мы видимъ въ жизни средневѣковаго человѣка: съ одной стороны стремленіе католической церкви захватить подъ свое безусловное вліяніе всѣ сферы жизни; съ другой -- отрицаніе этого вліянія и ересь. Поэтому впродолженіи всѣхъ среднихъ вѣковъ не прекращались голоса, высказывавшіе болѣе или менѣе ясное отрицаніе католическаго идеала въ его частностяхъ. Эти голоса были сначала очень уединенны, потомъ ихъ стало больше, они стали громче, и, наконецъ, въ тринадцатомъ вѣкѣ они высказались уже такъ громко, что изъ частныхъ библіографическихъ явленій перешли въ явленія историческія, обусловивъ собою то, что можно назвать пробужденіемъ европейской мысли.

Нелюбовь въ католическому духовенству была весьма распространена въ средневѣковомъ обществѣ, и слѣдствіемъ ея должна была явиться неизбѣжно склонность въ отрицанію и ересямъ. Но ереси религіозныя лишь тогда получаютъ историческое значеніе, когда онѣ встрѣчаютъ помощь въ національномъ движеніи, въ вопросѣ политическомъ и общественномъ, затрогивающемъ практическіе интересы значительныхъ массъ. Тогда эти ереси получаютъ прочный центръ, изъ котораго уже онѣ ведутъ свою пропаганду и въ тѣ страны, гдѣ не существуетъ подобныхъ данныхъ. Тѣмъ не менѣе, и при своемъ распространеніи, ереси развиваются съ особеннымъ успѣхомъ тамъ, гдѣ встрѣчаютъ общественную почву, заключающую готовые элементы для своего развитія. Тутъ онѣ утверждаются и представляютъ самое сильное сопротивленіе.

Такъ было и теперь. Оппозиціонное движеніе противъ католицизма, опираясь премущественно на практическіе вопросы, развилось въ пропаганду еретиковъ; на первый разъ оно выставило требованія чистоты нравовъ духовенства, проповѣди на народномъ языкѣ, сближенія между духовными и свѣтскими лицами; нашло себѣ опору въ національной оппозиціи славянъ противъ окрестныхъ имъ расъ и въ національной оппозиціи провансаловъ противъ преобладанія національностей, надъ которыми Провансъ господствовалъ своей литературой;-- наконецъ, оппозиція выросла въ обширное движеніе, разлившееся по Европѣ, и требовавшее со стороны папъ самыхъ энергическихъ мѣръ противодѣйствія. Нельзя не убѣдиться, при разсмотрѣніи этого движенія, что дуалистическая теорія катаровъ, точно также какъ болѣе близкое къ установившемуся католичеству ученіе вальдезцевъ, играло здѣсь крайне-маловажную роль. Для общественныхъ движеній теоретическіе вопросы суть лишь знамена, подъ которыми идетъ ожесточенная борьба между практическими стремленіями. Лишь для весьма небольшого меньшинства борьба теоретическая получаетъ важное значеніе.

Католицизмъ не могъ провести въ жизнь средневѣкового общества своихъ практическихъ идеаловъ и вызвалъ оппозицію во имя этихъ самыхъ идеаловъ. Еще менѣе онъ могъ дать простора человѣческой мысли, которая, какъ-бы ни была она подавлена" всегда стремится къ дѣятельности и независимому разрѣшенію одолѣвающихъ ее сомнѣній. Оставивъ въ сторонѣ сущность своего ученія, католическое духовенство замкнулось въ одной формальной сферѣ своего развитія и довело ее до крайнихъ границъ полнѣйшаго индиферентизма къ требованіямъ человѣческой идеи. Отвергая всякую попытку реформы, всякое критическое отношеніе къ окружающимъ явленіямъ, оно требовало абсолютнаго подчиненія разума мертвой буквѣ своихъ догматовъ и буллъ. Мысль, повидимому, замерла, и общество погрузилось въ какую-то бездну мрака и болѣзненной апатіи. Но подобное состояніе долго продолжаться не можетъ. За него, обыкновенно, принимаютъ часто отсутствіе всякаго душевнаго движенія, полный духовный индиферентизмъ, существующій въ неразвитой личности, задавленной житейскими заботами, и совершающей всѣ жизненныя отправленія, чуждыя этимъ заботамъ, подъ механическимъ вліяніемъ привычки. Въ подобныхъ случаяхъ обряды исполняются, надлежащія слова и дѣйствія совершаются, но все это не сопровождается никакимъ душевнымъ волненіемъ, никакою перемѣною настроенія духа; слѣдовательно, здѣсь отсутствуетъ и вѣра. Для личностей, вышедшихъ изъ такого подавленнаго состоянія, большею частью слова принятыя на вѣру вызываютъ какую-либо дѣятельность мысли: человѣкъ при этомъ что-либо себѣ воображаетъ или приходитъ къ какому-либо заключенію. Но образы, имъ высказываемые, и выводы, имъ дѣлаемые, не суть результаты вѣры: это процессы мышленія, совершающіеся по законамъ, обусловленнымъ особенностями личности. При тѣхъ-же словахъ разныя личности воображаютъ или заключаютъ иное, и степень различія обусловливается различіемъ духовнаго развитія личностей. Чѣмъ дѣятельнѣе мысль личности, въ области-ли воображенія или въ области пониманія, тѣмъ своеобразнѣе міръ образовъ и понятій, связываемый человѣкомъ съ словами, принятыми на вѣру, тѣмъ менѣе можетъ человѣкъ уступить выработанный имъ образъ или усвоенное имъ понятіе; тѣмъ тѣснѣе сживается онъ со своимъ личнымъ внутреннимъ убѣжденіемъ. И чѣмъ даровитѣе личность, тѣмъ мысль ея сильнѣе работаетъ, тѣмъ неизбѣжнѣе для нея критическое отношеніе къ установленному порядку, слѣдовательно, тѣмъ значительнѣе опасность сознательно-еретическаго міросозерцанія. Оно проявляется или въ прямомъ невѣріи, или въ скептическомъ индиферентизмѣ, для котораго міръ религіозныхъ представленій и понятій теряетъ всякое жизненное значеніе, или въ лицемѣрномъ употребленіи религіозныхъ мотивовъ, какъ средствъ, для достиженія жизненныхъ цѣлей не только чуждыхъ, но и противуположныхъ религіознымъ идеаламъ. Все это и уживалось вмѣстѣ въ средневѣковомъ обществѣ. И такъ какъ впродолженіи всѣхъ среднихъ вѣковъ формальная сторона вездѣ преобладаетъ надъ сущностію мысли, то среднемъновая школа должна была создать схоластику, т. е. требованіе школьнаго систематизированія католическаго міросозерцанія. Но это-же самое вызывало личности на дѣятельность мысли, слѣдовательно, должно было привести и къ еретическимъ толкованіямъ, и къ сомнѣнію, и къ скептицизму.


2. Эпоха пробужденія европейской мысли.


Вышеприведенное положеніе, что XIII столѣтіе можетъ служить важною эпохою въ развитіи среднихъ вѣковъ, высказываемо было не разъ, особенно въ области исторіи мысли, и въ этомъ отношеніи вліяніе введенія арабскихъ текстовъ въ обиходъ европейской эрудиціи признано почти всѣми историками съ тѣхъ поръ, какъ изслѣдованія Журдена установили, что именно около начала XIII вѣка Европа ознакомилась съ важнѣйшею часть" этого матеріала, который лишь отрывочно былъ извѣстенъ ранѣе (послѣднее преимущественно доказалъ не очень давно Прантль). Другой историкъ, авторъ "Аверрозса", Ренанъ говорить слѣдующее {Е. Renan: "Averroès", 223.}: "Введеніе арабскихъ текстовъ въ предметы изученія запада раздѣляетъ ученую и философскую исторію среднихъ вѣковъ на двѣ совершенно различныя эпохи. Въ первую -- ухъ человѣческій, для удовлетворенія своего любопытства, имѣетъ лишь жалкіе обломки римскихъ школъ, нагроможденные въ компиляціяхъ Марціана Капелла, Беды, Исидора и въ нѣкоторыхъ техническихъ трактатахъ, спасенныхъ отъ забвенія ихъ практическимъ характеромъ. Во вторую эпоху,-- это опять древняя наука, которая возвращается на западъ, но на этотъ разъ въ болѣе полномъ видѣ, въ арабскихъ комментаріяхъ или въ оригинальныхъ произведеніяхъ греческой науки, которымъ римляне предпочитали; сокращенія ихъ. Медицина, сначала ограниченная Целіенъ Авреліаномъ, компиляціею Гаріопонтуса, находитъ снова Гипократа и Галена. Астрономія, заключавшаяся въ нѣсколькихъ трактатахъ Гигина или Беды, въ нѣсколькихъ стихахъ Присціана, возвращается помощью Альфергана, Табетъ-бенъ-Коры, Альбумазара въ точности древней науки. Арифметика, ограниченная въ продолженіи столькихъ вѣковъ простыми пріемами абака или счета помощью пальцевъ (indigitatio), обобщается новыми пріемамъ философія получаетъ аристотелизмъ въ полномъ его составѣ, т. е. энциклопедію древнихъ наукъ".

Прантль точно также говоритъ {Р. Prantl; "Gesch. der Logik im Abendlande" III (1867) 1--2.}: "Нельзя достаточно обратить вниманія на то, что такъ называемое возрожденіе древности въ области философіи, математики и естествознанія совершилось преимущественно уже въ XIII вѣкѣ при посредствѣ знакомства съ Аристотелемъ и съ арабской литературой... " "Какая разница отъ предшествовавшихъ вѣковъ заключалась уже въ томъ, что съ этихъ поръ существовала не только логика, ко рядомъ съ ней, съ одинаковымъ правомъ на вниманіе, существовали еще метафизика, физика, этика и политика. Конечно, все это былъ только аристотелизмъ, и аристотелизмъ, навязанный внѣшнимъ образомъ, поэтому непонятый въ своей глубинѣ, чаще совершенно непонятый и испорченный; но невольное расширеніе горизонта умозрѣній, вышедшее изъ занятій сочиненіями Аристотеля, имѣетъ во всякомъ случаѣ болѣе цѣны для исторіи философіи, чѣмъ весь предшествовавшій платонизмъ, бывшій до тѣхъ поръ въ ходу. И, конечно, при возрожденіи древности, способность умозрительнаго пониманія вещей потонула-бы въ тяжелой массѣ матеріяла, увлекательнаго по своей новости, или уступила-бы мѣсто бездонной платонической мистикѣ, если-бы умственная дисциплина не укоренилась такъ крѣпко впродолженіи двухъ столѣтій путемъ чтенія Аристотеля. Поэтому мы должны во всякомъ случаѣ считать прогрессомъ притокъ аристотелевскаго и арабски-аристотелевскаго матеріяла".

Но не въ одной сферѣ школьныхъ занятій эта эпоха можетъ быть признана точкою раздѣла для среднихъ вѣковъ. Имѣя преимущественно въ виду борьбу папства и имперіи, Грегоровіусъ характеризуетъ {Gregorovius: "Gesch. d. Stadt Rom im Mittelalter", V (1865) и слѣд.} XIII-ый вѣкъ слѣдующимъ образомъ: "Послѣ героической поры юности, послѣ рыцарскаго и религіознаго одушевленія XII-го столѣтія, XIII-ый вѣкъ выказываетъ болѣе зрѣлое человѣчество, въ его мужественной и сознательной силѣ; оно горячо борется за гражданское устройство, оно уже вкушаетъ богатую жизнь, облагороженную трудомъ, знаніемъ и искуствомъ. XIII-ое столѣтіе представляетъ высшую точку среднихъ вѣковъ, когда церковь торжествуетъ въ самомъ блестящемъ проявленіи своего могущества, и старая нѣмецкая имперія, вмѣстѣ съ Гогенштауфенами, прощается съ исторіею, чтобы дать мѣсто самостоятельнымъ національнымъ государствамъ и національной культурѣ. Имперія, въ послѣднемъ гигантскомъ напряженіи, продолжала еще при Фридрихѣ второмъ борьбу за свое законное существованіе противъ двухъ стремленій времени, соединенное могущество которыхъ должно было ее сокрушить. Она боролась съ міровымъ владычествомъ церкви и папства, и послѣднее вступило въ союзъ, также какъ во второй половинѣ XII-го вѣка, съ итальянскими демократіями, которыя оружіемъ туземнаго латинскаго горожанства разрушили германскую феодальную систему, выражавшуюся въ имперіи, какъ устарѣлый и чужеземный институтъ... XIII-ое столѣтіе есть время возстанія гражданъ противъ феодальнаго дворянства, ересей противъ папства".

Впрочемъ, большинство историковъ охотнѣе видятъ въ предъидущемъ ХІІ-мъ вѣкѣ начало второго періода среднихъ вѣковъ и для этого приводятъ многія основанія. Въ послѣдніе годы ХІ-го вѣка начинаются крестовые походы. Въ то-же время происходитъ первая борьба номиналистовъ съ реалистами; это эпоха Ансельма и Росцелина, Абеляра и Бернара клервойскаго. Наконецъ, въ XII-мъ вѣкѣ развиваются тѣ роскошныя лирика и эпика, которыя характеризуютъ средніе вѣка, и составляютъ одно изъ лучшихъ наслѣдій этого періода. Какъ ни безспорно блестящи эти явленія, но едва-ли они оправдываютъ раціональную точку дѣленія средневѣковой исторіи въ началѣ XII-го вѣка.

Раціональною точкою дѣленія можетъ быть признано событіе, которымъ завершилось какое-нибудь развитіе и началось новое, но въ этомъ отношеніи начало крестовыхъ походовъ едва-ли можетъ имѣть особое значеніе. Оно было приложеніемъ предыдущаго взгляда на вещи въ частному, случаю, не болѣе. Продолжаясь около двухъ столѣтій, крестовые походы представляютъ сами въ себѣ различные фазисы развитія, обнимаютъ довольно значительный періодъ и за точку раздѣленія приняты быть не могутъ.-- Они, конечно, могутъ быть разсматриваемы, какъ завершеніе прежняго порядка, въ томъ смыслѣ, что, къ концу крестовыхъ походовъ, между прочимъ, и подъ ихъ вліяніемъ (конечно, и подъ вліяніемъ другихъ, болѣе важныхъ, обстоятельствъ) общее оппозиціонное стремленіе Европы совершенно опредѣлилось. Въ такомъ случаѣ ихъ конецъ могъ-бы считаться важнѣйшею точкою дѣленія, чѣмъ начало. Но едва-ли и въ нихъ нельзя указать эпохи перелома, послѣ которой они измѣняютъ совершенно свой характеръ. Это -- взятіе Константинополя и основаніе латинской имперіи въ 1204 г. При этомъ событіи, даже для довольно близорукихъ наблюдателей, могъ совершенно исчезнуть религіозный ореолъ этихъ предпріятій, одушевлявшихъ одно время всю Европу и потребовавшихъ неизмѣримыхъ жертвъ деньгами и людьми. Характеръ похода Фридриха II нисколько не похожъ уже на характеръ похода Барбаруссы, Ричарда и Филиппа. Одновременно почти съ походомъ крестоносцевъ на христіанскую имперію имѣлъ мѣсто и другой весьма характеристическій эпизодъ крестовыхъ походовъ, это походъ дѣтей 1212 или 1213 г. На этомъ, слишкомъ явно-патологическомъ явленіи, часть европейскаго общества могла съ достаточною ясностью видѣть, какъ слѣдовало понимать и взрослыхъ религіозныхъ энтузіастовъ. Поэтому вѣрнѣе будетъ, и въ періодъ крестовыхъ походовъ, принять за точку раздѣленія начало XIII вѣка.

Несравненно болѣе значенія имѣетъ второй упомянутый пунктъ. Споры Росцелина съ Ансельмомъ и Абеляра съ Бернаромъ не лишены важности, но едва-ли менѣе важна полемика Берстара въ предшествующемъ столѣтіи; а Іоанну-Скотту Эригену уже безспорно глѣдуетъ придать еще болѣе значенія. Затѣмъ, идя въ другую сторону, эпоха Альберта Великаго, Фоны Аквината, Роджера Бэкона, Дунса Скотта и Бонавентуры можетъ считаться въ развитіи схоластики наиболѣе * характеристичною, слѣдовательно, точку дѣленія пришлось-бы передвинуть къ концу XIII вѣка. И тутъ едва-ли не вѣрнѣе опереться на основное событіе, а не на его результаты. Блестящая эпоха схоластики въ концѣ XIII вѣка была слѣдствіемъ притока въ европейскія школы арабскихъ комментаріевъ Аристотеля,-- формы, полученной парижскимъ университетомъ при Филиппѣ-Августѣ, и появленія нищенствующихъ орденовъ, но всѣ эти явленія принадлежатъ началу XIII вѣка. Тогда-же въ первый разъ осужденъ на парижскомъ соборѣ Аристотель и вслѣдъ за тѣмъ онъ является признаннымъ учителемъ схоластическихъ теологовъ. Во всякомъ случаѣ, примѣръ Прантля, въ его весьма дѣльной "Исторіи логики", на которую уже приведена ссылка, позволяетъ, въ области логики и схоластической философіи, принять дѣленіе схоластики по притоку новаго матеріала: указывая на несамостоятельность средневѣковыхъ писателей, при разнообразіи ихъ умственнаго развитія, Прантль говоритъ {Prantl: "Gesch. d. Logik." III, 2.}: "Оставляя въ сторонѣ это различіе въ степени развитія, всѣ они шли лишь на помочахъ притекшаго матеріала, и это поразительно ясно уже изъ того обстоятельства, что во второй половинѣ среднихъ вѣковъ нѣтъ ни одного чистаго платоника, тогда какъ въ XII вѣкѣ намъ встрѣчается еще не одинъ разъ опредѣлительный платонизмъ. Авторитетъ аристотелевскаго матеріала, разомъ открытаго, дѣйствовалъ такъ сильно и такимъ подавляющимъ образомъ, что понадобился лишь авторитетъ новаго притока матеріала, чтобы раздуть снова платонизмъ въ эпоху возрожденія чрезъ флорентинскую академію". Слѣдовательно, и здѣсь точка дѣленія въ началѣ XIII вѣка оправдывается изъ самого хода событій.

Конечно, этого нельзя сказать въ отношеніи развитія средневѣковой поэзіи и, съ этой спеціальной точки зрѣнія, раздѣленіе средневѣковой жизни въ началѣ XIII вѣка было-бы дѣйствительно неумѣстно. Но правильна-ли, подобная точка зрѣнія! Эпика и лирика среднихъ вѣковъ могутъ-ли быть признаны новымъ элементомъ общества или только художественнымъ отраженіемъ созрѣвшаго и даже перезрѣвшаго стараго? Едва-ли не вѣрнѣе принять послѣднее. Впрочемъ, и тутъ есть обстоятельство, которое, можетъ быть, не лишено значенія для разсматриваемаго вопроса. Конечно, сатирическая литература имѣетъ свои образцы ранѣе, но, безспорно, она особенно развилась въ XIII вѣкѣ. Къ началу его относятся и антиклерикальныя произведенія Вальтера фон-деръ-Фогельвейде. Крестовый походъ на югъ Франціи вызываетъ желѣзныя діатрибы трубадуровъ. Въ первые годы XIII вѣка сожженъ одинъ изъ авторовъ французской редакціи поэмы Лиса и въ XIII вѣкѣ это самое характеристическое произведеніе средневѣковой сатиры имѣетъ самое обширное число обработокъ, которыя дѣлаются все болѣе и болѣе рѣдкими. Во второй половинѣ вѣка уже появляется Рютбэфъ, а подъ конецъ и первая часть романа Розы. Это развитіе сатиры достаточно важно, чтобы и съ этой точки зрѣнія признать за XIII вѣкомъ характеръ, нѣсколько отличный отъ предшествующихъ столѣтій.

Указанные пункты могутъ считаться важнѣйшими возраженіями противъ принятой здѣсь точки дѣленія. Устранивъ, какъ думаемъ, ихъ, мы считаемъ себя въ правѣ не останавливаться на другихъ возможныхъ возраженіяхъ и допустить, что съ XIII вѣкомъ начинается для исторіи Европы новый періодъ. Въ то самое время, какъ папство достигаетъ высшей точки своей власти, самостоятельность мысли пробуждается въ университетахъ и въ ересяхъ. Новое движеніе умовъ находитъ себѣ опору ва самомъ императорѣ. Правда, католицизмъ торжествуетъ на всѣхъ пунктахъ: латинская имперія утверждается въ Константинополѣ; огромное населеніе и блестящая цивилизація южной Франціи раздавлены для поддержки католической церкви; новыя могучія орудія папства, два нищенствующіе монашескіе, ордена, распространяются на всей Европѣ, занимаютъ всѣ кафедры, господствуютъ въ наукѣ и въ народной проповѣди; инквизиція строго слѣдитъ за всякимъ разномысліемъ въ религіи; схоластика выставляетъ самыхъ могучихъ представителей школьной науки, Альберта Великаго и Фону Аквината. Гогенштауфены окончательно уничтожены, послѣдній изъ нихъ гибнетъ на эшафотѣ, и самый опасный противувѣсъ значенію паны -- германско-римская имперія -- доведена до послѣдней степени слабости внутренними безпорядками; на французскій престолъ садится король-монахъ" англійское королевство признаетъ себя папскимъ леномъ. Но это торжество лишь кажущееся. Еретики гибнутъ въ одномъ мѣстѣ" но они возстаютъ съ новою силою въ другомъ: едва основанные Францисканцы выставляютъ изъ своей среды и проповѣдниковъ "вѣчнаго евангелія", и предвѣстника новой науки, Роджера Бэкона. Сатира трубадуровъ замолкла, но она распространяется съ новою силою среди сѣверно-французскихъ труверовъ и жонглеровъ" среди нѣмецкихъ, фламандскихъ, англійскихъ сатириковъ, въ литературѣ повѣствователей. Англійскій король признаетъ себя вассаломъ папы, но это самое вызываетъ самый громкій фактъ политической исторіи средневѣковой Англіи -- великую хартію. Германская имперія ослабѣваетъ, и нѣмецкіе феодалы тратятъ свои силы въ безконечныхъ междоусобіяхъ, но это выдвигаетъ впередъ новую, болѣе прочную силу,-- союзы городовъ. Въ борьбу съ. католическимъ закономъ, установленнымъ римской куріей, и съ правомъ сильнаго, лежащимъ въ самой сущности феодализма" вступаютъ юристы, опирающіеся на воспоминанія древняго Рима, на силу договоровъ, хартій, городскихъ учрежденій. Въ концѣ этога вѣка папство, недавно еще столь могучее, получаетъ самый сильный ударъ изъ страны, всегда наиболѣе ему вѣрной, отъ "расы избранной", по словамъ проповѣдниковъ XIII вѣка, отъ Франціи; еще немного лѣтъ, и начинается "вавилонское плѣненіе церкви".


## 3. Средневѣковые дуалисты.


Казалось-бы, что говоря объ оппозиціонномъ движеніи противъ католическаго строя, мы должны были-бы обратить особенное вниманіе на ереси, такъ сильно развившіяся въ началу XIII вѣка, что нужно было все могущество католической организаціи и вся энергія одного изъ замѣчательнѣйшихъ папъ, Иннокентія III (1198--1215), чтобы нанести ересямъ рѣшительный ударъ, отнять у нихъ политическое вліяніе въ Европѣ, и предоставить слѣдующимъ папамъ истребить окончательно ихъ приверженцевъ, но не всегда реформаторы суть представители новаго. Весьма часто вся ихъ оппозиція заключается въ томъ, что ихъ возмущаютъ болѣзненныя проявленія вреднаго, отживающаго начала, именно то, что доказываетъ отсутствіе въ немъ жизненности; они-же пытаются всѣми силами устранить эти проявленія и вдохнуть искуственную, временную жизнь въ то, чему жить нельзя, да и не нужно. Въ подобномъ случаѣ не слѣдуетъ смотрѣть на средневѣковый протестантизмъ, какъ на естественнаго представителя новаго времени. Какъ ни привлекателенъ онъ бываетъ своею нравственною чистотою, своимъ высокимъ самоотверженіемъ, какъ ни драматична его отчаянная борьба за право совѣсти, но историкъ не долженъ быть подкупленъ величіемъ страданія, точно такъ-же, какъ и блескомъ успѣха. Онъ долженъ въ самыхъ принципахъ ортодоксальныхъ или еретическихъ сектъ искать ихъ историческаго значенія. Поэтому мы только упомянемъ о кровавой борьбѣ противъ сектъ, которая началась съ первыхъ годовъ XIII вѣка и ведена была съ самою беззастѣнчивою жестокостію, впродолженіи двухъ столѣтій. Конечно, мы говоримъ лишь о катарахъ (чистыхъ, богомилахъ, альбигойцахъ, bons hommes и т. под.), которые одни могли имѣть большое вліяніе на событія, вслѣдствіе своего распространенія и живой поддержки, встрѣченной ими въ національныхъ вопросахъ современнаго имъ міра. Самую извѣстную обработку ихъ драматической исторіи читатели могутъ найдти въ трудѣ Карла Шмидта {С. Schmidt: "Histoire et doctrine de la secte des Cathares ou Albigeois" (1849).-- Изъ новѣйшихъ трудовъ, см Осокинъ: "Исторія альбигойцевъ" (Еаз.у 1869); "Peyrat.Les albigeois et l'inquisition" 1871.}, котораго розысканія въ истекшія послѣ того 20 лѣтъ дополнены лишь розысканіями славянскихъ писателей, труды которыхъ освятили лучшіе славянскіе элементы движенія, но мало могли внести новаго въ результаты, полученные Шмидтомъ для періода, когда центромъ движенія сдѣлалась южная Франція.

Эта секта можетъ представить особенный интересъ русскому читателю въ томъ отношеніи, что она была первымъ активнымъ дѣйствіемъ славянской мысли на европейскую цивилизацію. Развившись въ славянскихъ земляхъ изъ преобразованныхъ традицій древняго дуализма, она образовала собою самый сильный центръ въ Болгаріи и Босніи, въ формѣ богомильства. Тамъ секта долго черпала новыя силы для борьбы на западѣ. Танъ она продержалась всего крѣпче до самаго того времени, когда турецкое завоеваніе прекратило возможность развитія самостоятельной мысли и дѣятельности на другіе народы у южныхъ славянъ. Изъ славянскихъ странъ, въ особенности изъ Далмаціи, катаризмъ перешелъ въ Италію; разлился по ней; выслалъ проповѣдниковъ въ южную Францію, сплелся съ интересами провансальской цивилизаціи, съ ея стремленіемъ преобладать надъ европейскою мыслью въ XII вѣкѣ; получилъ тамъ весьма сильный центръ распространенія" политическую опору во владѣтеляхъ Тулузы; сталъ дѣйствовать, во всей сѣверной Франціи и Фландріи; имѣлъ приверженцевъ въ Германіи и въ Италіи, даже въ Англіи; раздѣлилъ значительную часть Европы на діоцезы для своихъ епископовъ; имѣлъ свои. соборы, свои секты; смѣло выступалъ на диспуты съ католическимъ духовенствомъ и въ началѣ XIII вѣка представлялъ численно и качественно противника, весьма опаснаго для католицизма.

Главная сила распространенія ереси катаровъ заключается, какъ это обыкновенно бываетъ при успѣшной пропагандѣ, въ практической сторонѣ ученія. Тотъ идеалъ, который ставило христіанство передъ своими сектами, требовался и отъ совершенныхъ (perfecti) между катарами. Собственность, плотская любовь, даже жизнь между свѣтскими людьми была для нихъ смертнымъ грѣхомъ, но, послѣдовательнѣе католицизма, они признавали, что лишь совершенные и составляютъ церковь, и ихъ совершенные дѣйствительно стремились къ осуществленію своего идеала, такъ что сами враги ихъ должны были признать за ними жизнь, внушающую уваженіе, хотя и обвиняли ихъ во всякихъ тайныхъ преступленіяхъ, никѣмъ и никогда недоказанныхъ, даже ренегатами, писавшими противъ своихъ прежнихъ единовѣрцевъ. Все, что возмущало современниковъ въ католическомъ духовенствѣ, было отвергнуто катарами. Ихъ обрядность была доведена до крайней простоты. Главою ихъ церкви былъ не первосвященникъ, честолюбіе и личныя страсти котораго были всѣмъ извѣстны, а Духъ Святой. Такимъ образомъ, идеалъ католичества казался осуществленнымъ, въ то-же время, какъ всѣ оппозиціонныя стремленія противъ него находили себѣ удовлетвореніе.

Менѣе значенія имѣла теоретическая точка зрѣнія катаровъ, но и она представляла рѣшеніе самаго важнаго для человѣка метафизическаго вопроса въ формѣ самой доступной неразвитому мышленію большинства. Какъ наслажденіе и страданіе суть основные элементы психическаго сознанія, такъ добро и зло представляютъ самыя элементарныя нравственныя категоріи, и вопросъ о происхожденіи добра и зла былъ едва-ли не первый метафизическій вопросъ, представившійся человѣку. Самое простое, для неразвитого ума, рѣшеніе этого вопроса, состояло въ представленіи двухъ существъ, чувствующихъ и сознательныхъ подобно человѣку, но изъ которыхъ одно желаетъ и можетъ всегда дѣлать лишь добро, а другое -- лишь зло. Отсюда антропологическое или антропоморфическое представленіе двухъ борющихся началъ добра и зла, какъ оно проявилось во множествѣ первобытныхъ мифологій, развилось въ ученіи Авесты, боролось съ христіанствомъ въ манихеизмѣ, вошло въ самое развитіе христіанства въ сектахъ присцилліанистовъ и павликіанъ, даже частью въ ученіи Августина. Оно-же легло въ основаніе теоретическаго построенія катаровъ и богомиловъ. Впрочемъ, должно замѣтить, что и въ средневѣковомъ католицизмѣ, представленіе борьбы началъ добра и зла занимало гораздо болѣе мѣста, чѣмъ можно-бы предполагать по общему построенію католическаго міросозерцанія.

Когда Иннокентій III вступилъ на престолъ, то борьба съ ересями заключала для католицизма вопросъ о его существованіи. Распространенію сектъ приходилось противиться всѣми существующими средствами. Вліяніе церкви на общество еще было достаточно велико, чтобы она нашла средства дѣйствовать, особенно, когда ей могли помочь хищническіе и кровожадные инстинкты феодальнаго общества. Одинъ путь представлялся самъ собою: крестовые походы привели къ завоеванію Константинополя; уже однажды земли виконта Безье видѣли крестоносцевъ, предводимыхъ папскимъ легатомъ и раззоряющихъ земли еретиковъ; употребивъ это орудіе болѣе энергически и въ болѣе обширныхъ размѣрахъ, можно было надѣяться покончить съ ересью. Когда на папскомъ престолѣ находился человѣкъ, подобный Иннокентію, въ энергіи дѣйствій со стороны католицизма сомнѣваться нельзя.

Какъ ни многочисленны были враги католической іерархіи въ это время, но она имѣла въ своихъ рукахъ такія силы, съ которыми борьба представляла еще иного трудностей. Большинству враговъ католицизмъ могъ противуставить болѣе послѣдовательную систему, чѣмъ какая либо изъ оппозиціонныхъ системъ. Онъ имѣлъ за себя привычки массы къ формамъ католической обрядности. Феодалы грабили церкви, буржуа пѣли пародіи на клерикаловъ, но и тѣ, и другіе признавали авторитетъ папы и боялись малѣйшаго отступленія отъ предписаній и требованій, католическаго духовенства. Если были лица способныя презирать отлученіе отъ церкви, какъ Рейнеке-Лисъ, то это были единицы: для большей части общества личное отлученіе было пятномъ, помѣхою въ жизни, разстройствомъ въ духовномъ благосостояніи, а интердиктъ, наложенный на цѣлое общество,-- общественнымъ несчастіемъ. Немыслящее большинство состояло изъ идолопоклонниковъ, для которыхъ вся религія заключается въ привычкѣ и въ обрядѣ; пока оно не отвыкнетъ отъ обряда въ той формѣ, которую ему представляетъ извѣстная религія, до тѣхъ поръ оно слѣпо будетъ поклоняться всему, что связано съ исполненіемъ обряда, и повиноваться тѣмъ, отъ которыхъ зависитъ его исполненіе. Только пріучая его къ другой обрядности, можно сломить силу прежней. До тѣхъ-же поръ неудовольствія, насмѣшки, даже явная борьба противъ духовенства могутъ уживаться рядомъ съ самымъ безусловнымъ повиновеніемъ ему въ данную минуту. Кромѣ катаровъ, никто изъ противниковъ католицизма не представлялъ массѣ общества средства обойтись безъ привычныхъ обрядовъ католицизма, слѣдовательно, и не оказывалъ дѣйствительнаго вліянія на массы.

Но противъ самыхъ опасныхъ враговъ католицизмъ могъ надѣяться на успѣхъ вслѣдствіе своей организаціи, которой Европа въ XIII вѣкѣ не представляла ничего равносильнаго. Національности были враждебны между собою. Въ средѣ каждой изъ нихъ, государственное единство было мифомъ. Королевская власти встрѣчала на каждомъ шагу препятствія своимъ распоряженіямъ и могла ихъ осуществить лишь силою. Междоусобныя войны между феодалами не превращались. Вражда между сословіями становилась все сильнѣе. Люди пауки были крайне малочисленны, разрознены. Университеты только-что получили свою организацію. Долговременность переписыванія сочиненій была существеннымъ препятствіемъ къ ихъ распространенію. Не было ни одного общественнаго элемента, который-бы, въ случаѣ опасности, ногъ разсчитывать на энергическую и многочисленную поддержку.

Между тѣмъ католическая іерархія позволяла дѣйствовать одновременно и согласно на множествѣ пунктовъ. Энергическая личность изъ Рима могла привести въ дѣйствіе могущественныхъ епископовъ, многочисленныхъ проповѣдниковъ, вліять на государей, на феодаловъ, на буржуазію, на массы, направить въ данный центръ силы разныхъ націй и совокупить во едино ихъ разнообразныя стремленія. Даже въ томъ случаѣ, когда-бы большинство орудій не уступило вліянію, все-таки католицизмъ былъ въ состояніи концентрировать ихъ на данное дѣло въ достаточномъ числѣ и впродолженіи достаточнаго времени, чтобы сломить всякое сопротивленіе.

Въ разсматриваемую эпоху самый опасный врагъ для католической іерархіи былъ катаризмъ. Онъ откровенно отрекся отъ католицизма, противупоставилъ его теоріи свою теорію, его обрядамъ свои обряды, его организаціи свою организацію. Чрезъ нѣкоторое время его распространеніе могло сдѣлаться достаточно сильнымъ для того, чтобы побѣда была сомнительна, но теперь онъ еще имѣлъ одинъ могущественный центръ на западѣ,-- Лангедокъ, одну могущественную опору,-- провансальскую цивилизацію. Она была вліятельна и сильна, но недостатокъ государственной организаціи на югѣ Франціи, какъ и вездѣ, и недостатокъ рѣшимости въ князьяхъ этой страны прямо отказаться отъ католицизма и дать катаризму политическое значеніе, составляли ея внутреннюю слабость. Къ тому-же богатый югъ Франціи, охраняемый такъ долго отъ очень раззорительныхъ войнъ, составлялъ предметъ зависти для хищныхъ и раззоренныхъ сосѣдей, разохоченныхъ разсказами о богатой добычѣ, полученной ихъ соотечественниками, при разграбленіи Константинополя. Трудно было устоять этой южно-французской цивилизаціи противъ усилій папства, если-бы оно рѣшилось послѣдовательно употребить противъ нея всѣ усилія.

Иннокентій III съумѣлъ воспользоваться всѣми средствами католицизма. Онъ выждалъ время, разсчиталъ удары, взялъ въ соображеніе личный характеръ противниковъ и возможныхъ союзниковъ, писалъ всюду самые восторженные призывы королямъ, князьямъ и крестоносцамъ, давая въ то-же время самыя коварныя, холодно-разсчитанныя и подробныя инструкціи легатамъ. Ему помогла политическая неспособность Раймунда VI тулузскаго и Педро аррагонскаго. Ему послало счастье на помощь неумолимаго фанатика и искуснаго военноначальника, въ лицѣ Симона Монфора. Раймундъ былъ сначала усыпленъ до того, что самъ дѣйствовалъ противъ своихъ союзниковъ. Потомъ, послѣ кроваваго паденья Безье и Каркассонье, все обрушилось на него. Битва при Убедѣ (1213), гдѣ погибъ Педро, нанесла рѣшительный ударъ надеждамъ южной Франціи и ея самостоятельности. Лютеранскій соборъ 1215 г. постановилъ лишить навсегда Раймунда его владѣній и передать ихъ Симопу Монфору.

Борьба была кончена. Декретъ латеранскаго собора, фактически устанавливая права духовныхъ соборовъ низлагать свѣтскихъ владѣтелей и отдавать ихъ землю другому лицу, подписывалъ и протоколъ гибели южно-французской самостоятельной цивилизаціи, какъ оппозиціоннаго центра папскому авторитету; съ тѣмъ вмѣстѣ кончалась и историческая роль катаровъ. Карлъ Шмидтъ, говоря о средствахъ, употребленныхъ Иннокентіемъ для доставленія торжества "началу внѣшняго единства католической церкви", прибавляетъ {Schmidt: "Histoire" I, 332.}: "Онъ не достигъ этого торжества, такъ какъ крестовый походъ не истребилъ еретиковъ: но онъ достигъ уничтоженія самостоятельности южныхъ провинцій Франціи и надолго разрушенія ихъ благоденствія и ихъ блестящей цивилизаціи". Оно не совсѣмъ такъ. Вопросъ шелъ совсѣмъ не о томъ, останется-ли въ Европѣ тысяча-другая еретиковъ, проповѣдующихъ дуализмъ. Противъ разрозненныхъ лицъ или даже общинъ у католицизма всегда было-бы довольно силы. Подобнаго сопротивленія Иннокентію опасаться было нечего и онъ могъ спокойно предоставить своимъ наслѣдникамъ давить ересь, гдѣ она проявится. Катаризгь въ XIII вѣкѣ былъ дѣйствительно опасною для католицизма силою, именно потому, что онъ опирался на самостоятельную національность и на вліятельную цивилизацію, слѣдовательно, имѣлъ возможность играть историческую роль, которая могла совершенно измѣнить общественныя формы Европы. Если-бы борьба началась вѣкомъ позже или если-бы даже личности Раймунда VI тулузскаго и Педро аррагонскаго представляли болѣе энергіи, государственнаго пониманія и практической умѣлости, то нельзя, вовсе ручаться, чтобы католицизмъ могъ оспорить у катаризма югъ Франціи, и даже нельзя сказать, удержалъ-ли бы сѣверъ ея свою централизующую силу и не повліяла-ли бы на исторію Европы Тулуза сильнѣе, чѣмъ Парижъ. Энергическая борьба, поднятая Иннокентіемъ противъ провансальской цивилизаціи, была однимъ изъ рѣшительныхъ моментовъ въ исторіи Европы, потому что сломила силу, которая могла направить эту исторію географически, этнографически и культурно совсѣмъ иначе. Только беззастѣнчивость въ употребленіи средствъ, самыхъ возмутительныхъ по своей жестокости, по своему лицемѣрію и по своей несправедливости, могла, при недостаткѣ въ рядахъ противниковъ энергіи, ума и мужества, доставить столь быстрое и полное торжество католицизму.

Да, торжество его было полное. Катаризмъ сошелъ въ разрядъ второстепенныхъ фактовъ исторіи. Онъ послужилъ поводомъ къ благодарнымъ заявленіямъ свободы мысли, къ энергическому отстаиванію своихъ убѣжденій со стороны преслѣдуемыхъ, къ изысканному развитію жестокости преслѣдователей, къ многочисленнымъ казнямъ. Онъ вошелъ, какъ эпизодъ, въ исторію доминиканцевъ; въ исторію расширенія власти королей Франціи и преобладанія сѣвера надъ югомъ, въ исторію оппозиціонной мысли, подготовлявшей движенія протестантизма въ XVI-мъ вѣкѣ; но онъ потерялъ навсегда возможность быть въ исторіи человѣчества самостоятельнымъ, руководящимъ началомъ. Иногда онъ снова вспыхивалъ болѣе ярко, казался приверженцамъ и врагамъ снова сильнымъ, но основы его силы были навсегда подорваны. Короли Франціи и инквизиція совершили исправно, подъ руководствомъ папъ, дальнѣйшее дѣло. Къ концу XIV-го вѣка провансальская цивилизація на югѣ Франціи почти исчезла, уступивъ мѣсто господству сѣверо-французскаго племени. Еще ранѣе, въ половинѣ XIII-го вѣка, катаризмъ не существовалъ уже въ сѣверной Франціи. Въ 1403 г. катары упоминаются въ послѣдній разъ на западѣ Европы.

Сильная организація католицизма и рѣшицость его глазъ въ XIII и XIV-мъ вѣкахъ употребить всѣ средства для уничтоженія ереси, увѣнчались успѣхомъ. Оппозиція противъ злоупотребленій католическаго культа и чувство человѣческой справедливости были недостаточно развиты въ европейскомъ обществѣ, чтобы оно могло сбросить вѣковыя привычки повиновенія, и отказаться отъ постыдной роли истребленія цѣлой цивилизаціи. Хищничество сѣверныхъ бароновъ Франціи воспользовалось событіями для разграбленія юга; хищничество собирателей французской земли воспользовалось тѣмъ-же для округленія своихъ владѣній. Борьба катаризма началась слишкомъ рано. Довольно многочисленные и вліятельные, чтобы привлечь вниманіе, любовь однихъ и ненависть другихъ, еретики были еще не довольно сильны и не довольно хорошо организованы, чтобы выдержать борьбу. У нихъ не оказалось достаточно энергическихъ предводителей на югѣ Франціи. Цивилизація-же Италіи опиралась на слишкомъ иныя начала, чтобы тамъ борьбу можно было считать серьезною. По организаціи страны, тамъ легко было проявляться всѣмъ стремленіямъ, но борьба мелкихъ центровъ не дозволяла Италія никакого опредѣляющаго дѣйствія на другія страны въ сферѣ практической жизни. Какъ только провансальская цивилизація пала, катаризмъ для Италіи сталъ лишь однимъ изъ эпизодовъ ея разнообразной жизни и исчезъ безъ особенныхъ потрясеній, такъ какъ не представлялъ никакой самостоятельной силы. Въ другихъ странахъ Европы катаризмъ развился въ началѣ XIII-го вѣка лишь въ отдаленныхъ, разрозненныхъ мѣстностяхъ и имѣлъ еще противъ себя формальныя привычки массъ. Мало-по-малу, эти привычки оказали свое дѣйствіе, и однообразный уровень католическаго культа и католическихъ формулъ потопилъ случайныя проявленія энергической оппозиціи. Все. что осталось въ исторіи Европы отъ катаризма,-- это подготовительная, такъ сказать, техническая работа для реформаціоннаго движенія Германія.

Можетъ быть, не лишенъ важности вопросъ о томъ, должно-ли смотрѣть на гибель катаризма, какъ на помѣху прогрессивною развитію человѣчества? Заключало-ли это ученіе въ себѣ такіе элементы, которые обѣщали Европѣ новыя и болѣе человѣчныя формы жизни и мысли, чѣмъ тѣ, которыя установились господствующимъ міросозерцаніемъ?-- Вопросы эти должны быть, конечно, совершенно отдѣлены отъ другихъ относительно преимущества, которое могло обѣщать развитію Европы преобладаніе южно-французской цивилизаціи надъ сѣверо-французскою, которая восторжествовала вслѣдствіе данныхъ событій исторіи. Послѣдніе вопросы рѣшить едва-ли возможно, не вдаваясь на столько въ міръ гипотезъ, что рѣшенія потеряютъ всякое научное значеніе. Что касается до первыхъ, то они проще и, какъ кажется, допускаютъ категорическій отвѣтъ.

Если благо человѣчества заключается въ свободномъ развитіи всѣхъ физическихъ и духовныхъ силъ личности, если прогрессъ человѣчества заключается въ развитіи и расширеніи научнаго пониманія міра и жизни, и въ воплощеніи въ общественный строй уваженія къ личности и справедливости въ междучеловѣческихъ отношеніяхъ, то катаризмъ не былъ прогрессивнымъ движеніемъ въ человѣчествѣ. Онъ представлялъ столь-же безусловное поклоненіе мистическимъ и неопредѣленнымъ представленіямъ, какъ и теорія его противниковъ; критика и свобода мысли въ немъ столь-же мало имѣли мѣста, какъ и въ католическомъ лагерѣ. Конечно, пока катаризмъ былъ гонимъ, онъ проповѣдывалъ вѣротерпимость и право человѣка вѣрить сообразно своей совѣсти. Но это всегда бывало и бываетъ во всѣхъ гонимыхъ сектахъ, въ I вѣкѣ такъ-же, какъ и въ XIX. Истинная вѣротерпимость и уваженіе свободѣ совѣсти познаются не въ періоды гоненія, а въ періодъ торжества вѣрованій. Но религія катаровъ, въ своемъ метафизическомъ строѣ, не даетъ ни малѣйшаго основанія думать, чтобы, по самой своей сущности, она обѣщала болѣе свободы критикѣ, чѣмъ какая-либо другая изъ сектъ, недопускающихъ независимаго и самостоятельнаго сужденія.

Практическій-же строй катаризма заключалъ въ себѣ все то, что составляло существенное зло въ строѣ его противниковъ. Тотъ-же односторонній идеалъ, который стоялъ предъ вождями католицизма, пытались осуществить и совершенные. То-же раздѣленіе между духовными и мірянами, которое вызвало такія жестокія нападки на католицизмъ, существовало и въ отдѣленіи совершенныхъ отъ вѣрующихъ. Конечно, катары жили вѣрнѣе своему идеалу и мы не слышимъ о злоупотребленіяхъ, ими совершенныхъ, такъ и должно было быть, потому что такъ всегда бывало въ гонимой сектѣ, куда идутъ не по рутинѣ, не изъ мірскихъ благъ а по убѣжденію и съ твердою рѣшимостью отстаивать свои вѣрованія цѣною жизни. И здѣсь для вѣрованій опасно не время гоненія, а время торжества. Чѣмъ сдѣлались-бы совершенные вѣка черезъ два неоспоримаго господства катаризма? Сохранили-ли бы они ту простоту жизни, которая внушала къ нимъ такое уваженіе въ XII и XIII вѣкахъ? На это отвѣтить положительно, конечно, нельзя, но въ требованіяхъ своего замкнутаго положенія, въ жизни на счетъ вѣрующихъ, въ сознаніи, что они одни составляютъ церковь катаризма, скрывались всѣ условія самыхъ жестокихъ злоупотребленій совершенныхъ и ни одного условія для развитія цѣльной человѣческой личности, человѣческой дѣятельности и равноправности людей. Въ сущности катаризмъ не приносилъ человѣчеству ничего новаго. Строй мысли и практическій идеалъ катаровъ были тѣ-же самые, которые находимъ во всемъ средневѣковомъ обществѣ. Новы были лишь внѣшнія формы.

Но старая сущность, входящая подъ новыми формами въ исторію человѣчества, не есть явленіе прогрессивное. Новизна формъ и большая нравственная высота личностей, ихъ проповѣдующихъ, не дозволяютъ массѣ замѣтить, что ей представляютъ прежнюю сущность, всѣ недостатки которой она не только замѣтила, но и вытерпѣла. Общественное неудовольствіе, накопившееся вѣками и долженствующее вести къ основному измѣненію строя мысли и жизни, ослабѣваетъ, удовлетворяется временно измѣненіемъ формъ, и общество успокоивается на формахъ, чтобы чрезъ нѣсколько времени замѣтить, какъ онѣ мало существенны. Поэтому торжество ереси, неизмѣняющей ни строя мысли, ни практическаго идеала, есть задержка въ развитіи идеала, а не успѣхъ его. Еслибы катаризмъ восторжествовалъ, то скорѣе можно было-бы ожидать остановки въ европейской мысли, чѣмъ ея быстрѣйшаго движенія. Примѣромъ тому можетъ служить исторія XVI вѣка.

Катаризмъ былъ прогрессивнымъ лишь въ томъ отношеніи, что онъ былъ проявленіемъ оппозиціи іерархическому строю католицизма, но рядомъ съ этой отрицательной стороной онъ не давалъ ничего положительнаго. Положительная сторона была не въ немъ Она была въ развивающихся университетахъ съ ихъ бродячимъ населеніемъ въ девятки тысячъ слушателей; она была въ сатирическихъ пѣсняхъ галіардовъ, сочинителей фабліо, составителей Лиса; она была въ сочувствіи къ человѣку даже при его слабостяхъ, въ уваженіи къ наукѣ даже въ ея схоластическихъ пустякахъ; она была въ томъ невольномъ отвращеніи, которое чувствовали и вѣрующіе при ауто-да-фе инквизиціи, въ томъ сочувствіи къ людямъ, гибнущимъ за убѣжденія, которое не могли не возбудить катары-мученики. Своею гибелью катаризмъ несравненно болѣе содѣйствовалъ прогрессу человѣчества, чѣмъ когда-либо могло содѣйствовать тому его торжество.

Такимъ образомъ, самая энергическая секта противниковъ католицизма въ XIII вѣкѣ не можетъ быть помѣщена въ числѣ предвѣстниковъ новой Европы. Она принадлежала къ многочисленнымъ попыткамъ воплотить въ общественныя вѣрованія и въ общественный строй тѣ-же начала, которыя породили ортодоксальныя секты, но съ нѣсколько измѣненными формами. Какъ заявленный врагъ средневѣкового порядка вещей, катаризмъ давалъ слишкомъ мало.

Но не лишено значенія то обстоятельство, что въ самой средѣ католицизма, въ его самыхъ уважаемыхъ проповѣдникахъ мы встрѣчаемъ проявленіе тѣхъ самыхъ оппозиціонныхъ началъ, которыя одушевляли катаровъ. Изъ всѣхъ отношеній мысли къ католическому преданію, мистицизмъ былъ, повидимому, самымъ ортодоксальнымъ ученіемъ. Изъ всѣхъ защитниковъ католицизма въ XIII и XIV вѣкахъ нищенствующіе ордена казались самыми надежными. То, чѣмъ были въ предыдущемъ періодѣ монахи Клюни, то, чѣмъ въ будущемъ должны были сдѣлаться для папства іезуиты, тѣмъ были въ это время Францисканцы и доминиканцы. Между тѣмъ изъ среды мистики вышла въ концѣ XII и началѣ XIII вѣка ересь вѣчнаго евангелія, долженствовавшаго, по мнѣнію вѣровавшихъ сектаторовъ, замѣнить евангеліе Христа; -- ересь, въ основѣ которой лежала мысль, что религія не есть истина, разъ навсегда установленная, но что, сообразно времени, человѣчеству нужны новыя откровенія, новыя вѣрованія. Это ученіе связывало монтанизмъ Тертульяна съ воспитаніемъ рода человѣческаго Лессинга. Подобно катарамъ, оно стремилось къ усиленному аскетизму, къ обновленію церкви, вооружалось противъ іерархіи католическаго духовенства, видѣло въ Духѣ Святомъ главу истинной церкви. Это ученіе, рожденное въ головѣ уединеннаго мистика, породило опасныя ереси внутри церкви почти вслѣдъ за своимъ появленіемъ, но самыми энергическими проповѣдниками его чрезъ небольшой періодъ времени явились именно надежнѣйшія опоры католицизма -- Францисканцы.


"Дѣло", No 11, 1872