Куприн Александр Иванович
Чем талантливее человек, тем труднее ему без России...

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 8.00*3  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Из писем А. И. Куприна В. Е. Гущику


"Чем талантливее человек, тем труднее ему без России..."

Из писем А. И. Куприна В. Е. Гущику

   Настоящий текст сосканирован с пожелтевшей вырезки из "Литературной газеты". Время публикации - примерно середина 80-х годов.
   Скан: Палек. Вычитка: В. Есаулов, октябрь 2007 г.
  
   В одном из своих парижских интервью середины 20-х годов Александр Иванович Куприн заметил: "Есть люди, которые по глупости либо от отчаяния утверждают, что и без родины можно. Но, простите меня, все это притворяшки перед самим собой. Чем талантливее человек, тем труднее ему без России". Эти слова были продиктованы горьким опытом собственной жизни в эмиграции.
   Возвращение писателя на Родину в мае 1937 года стало закономерным итогом трудного и противоречивого пути, О нем дают представление публикуемые сегодня письма. Они адресованы в Таллин (тогда -- столицу буржуазной Эстонии) проживавшему там литератору В. Е. Гущину, с которым Куприн подружился еще в дореволюционные годы в Гатчине. Переписка охватывает время с 1920 по 1927 год.
   Не всегда датированные, письма Куприна были пронумерованы адресатом, печатаются выборочно.
   Приносим глубокую благодарность Лидии Константиновне Гущин, любезно предоставившей для публикации в "Литературной газете" до сих пор неизвестные письма А. И. Куприна.
  
  
  

* * *

  
   Дорогой Владимир Ефимович!
   Не знаю и не догадываюсь, что делается с моими письмами. Я не только отвечал на каждое Ваше письмо -- простыми и заказными, но послал Вам даже однажды пару парижских куколок, матерчатых: блондинку и негритянку. Ваши же письма я получаю исправно. Это что-то загадочное и похоже на объяснение крокодила содержателем зверинца: "От головы до хвоста имеет тринадцать фут, от хвоста до головы двенадцать с половиною".
   Мы живем тускло и, кажется, скоро положим зубы на полку. Работы по моей малярной части становится все меньше и меньше: пропасть съехалось художников русских со всех концов Европы. У меня падает дух и кисть не слушается. Не могу -- ни стоять в очередях, ни вырывать кусок добычи в грызне. А попасть в нужду в la belle ville de Paris [1] -- значит погибнуть наглой смертью. Нет дня, чтобы я не вспоминал о Гатчине. Зачем уехал! Лучше голодать и холодать дома, чем жить из милости у соседа под лавкой.
   Меня очень интересует судьба худож­ника Щербова [2]. Хорошо бы было послать ему корзиночку чего-нибудь съестного и табачку. Да как это сделать? Если даже письма не доходят. <...>
   Ваш сердечно

Байбуров [3]

  
   [1] - прекрасном городе Париже (франц.).
   [2] - П. Е. Щербов -- художник-карикатурист, приятель Куприна по Гатчине.
   [3] - Так Куприн подписался из-за опасения, что его письма перехватываются.
  
  
  

* * *

  
   Дорогой друг Владимир Ефимович!
   Вы меня издали преувеличиваете. Это от скуки жизни. Но знайте, что я о Вас всегда помню и всегда люблю Вас как настоящего, живого, реального человека. Если мы, с Вами и могли друг другу сделать кислоту, то лишь мгновенную: да, вспомните, какие у нас тогда были нервы!
   Итак: basta!
   О стихах Ваших я напишу Вам подробное письмо. Впрочем, я посоветовал бы почитать стихи Тютчева, Ап. Майкова, А. Толстого (лиричные), Бунина (раннего), Бальмонта (раннего). <...>
   Проследите по этим поэтам закон размера и искусство экономии форм ради ширины мысли. Юмористические и бытовые стихи Вам даются очень хорошо. В других Вы впадаете в ложный пафос. <...>
   В случае с духовным кощунством Вы правы. Но нечего лезть на рожон, зная заранее, что из вашей сердечной тоски выйдет вопль в пустом сарае. <....>
   Ваш сердечно

А. Куприн

   P. S. Не слышали ли что о Гатчине?
  
  
  

* * *

  
   Дорогой Владимир Ефимович!
   <"..."> Стихи Ваши посылаю Вам с примечаниями. Заметьте: Вы сами этого хотели. Чур, без обиды.
   Скажу Вам, что живется мне мерзко. <...> Считая моими последовательными этапами Гатчине, Ямбург, Нарву, Ревель, Гельсингфорс, Париж, я твердо убедился, что чем глубже тыл, тем жить в нем оскорбительнее, тяжелее, гаже и непереноснее. Здесь уже прямо русская бордель и школа русского предательства. А уж литературный круг -- <...> настоящая клоака подлости, подсиживания, эгоизма и зависти...
   Помните, я работал над переводом тома "Дон Карлоса" Шиллера? Эта рукопись теперь хранится или в "Союзе Драматических писателей" (Никольская, 16?), во дворе, или у Бориса Ильича Бентовина (доктор, принимает по утрам, Разъезжая, 2). Надо предъявить вот этот отчеркнутый клочок бумаги и сообщить, что я про­шу выдать рукопись Д -К. посланному лицу.
   1921 г. -- 3/V. Париж.

А. Куприн

  
   Деньги вышлю тотчас же по получении известия о том, что рукопись у Вас. <...>
  

Ваш А. Куприн

   3/V--1921
  
  
  

* * *

  
   Здравствуйте, дорогой Владимир Ефимович, с супругою Вашею Марией Ивановной и с милыми детушками Юрием да Олегом.
   А я-то уж было думал, что Вы на меня обиделись за последнее мое кислое и желчное письмо. Нет? И слава Богу.
   Вижу, что очень тяжко Вам жить. Что скажу? Крепитесь. <...>
   Если кто-нибудь будет в Гатчине, пусть зайдет к П. Е. Щербову и спросит: не найдет ли он возможным переслать мне через Ревель, а оттуда -- с Вашей помощью -- в Париж несколько своих картин для продажи? Я бы устроил маленькую выставку, позвал <?> бы художников -- Судейкина, Яковлева, Бакста, Гончарову, дал бы заметки в газетах. Глядишь -- с Божией помощью -- я скопил бы для него и его распоряжений несколько тысяч франков. <...>
   Бедный Щербов. Сын его, Егорушка, умер от тифа в Саратове, в этом году. Вот что пишет о себе Щербов: "Рукомесло свое бросил. Служу помаленьку. Мертвело. Песенка, как видите, спета". Я заплакал читая. Эко, горя-то сколько.
   Скажу про себя. Вращаюсь в высшем свете -- финансовом и аристократическом. Обеды, завтраки и чаи у принцессы де-Помоньяк, маркизы де-Лгод, графини де-Ноайль, баронессы де-Менашт, у редакторов и писателей и т. д. вплоть до обеда у великого всемирного короля жемчугов Л. М. Розенталя. Сколько надо храбрости, чтобы входить в салоны в моем костюме -- на это во всем свете отважусь только я. Да еще с независимым видом, да ещё с та­ким французским языком!
   Костюм этот -- смокинг. Купил я его за сто франков (на заказ 1000) в лавке подержанного платья. Относится его создание к тем временам, когда носил смокинги и груди открытыми в ширину до подмышек, в длину до пупка. Стало быть, ему уже лет 12--15. Днем я ношу его с длинным галстуком, и он -- пиджак. Вечером узенькая ленточка под воротничком и вот вечерний шикарный костюм. Однако коленки, локти и отвороты блестят так, что можно в них смотреться. И ношу я его с честью, не снимая уже два года. Почему такая честь? Выпустили французские издательства три моих книги на французском языке. "Поединок", "Гранатовый браслет" и др. и "Суламифь". Приятно? Гм... Сначала да. Но выгоды очень мало. Рецензий масса, писателям интересно и оказать помощь голодающему брату из страны самоедов, и написать сотню умных строк этнографически-психологически-критического характера: о славянской душе, о восточном фанатизме, о русском мистицизме и русской меланхолии и г. д. Редкие люди подходят к нам с пониманием красоты и правдивости наших сочинений, но уж очень редкие. Публика же упорно нас не хочет читать, а стало быть, и покупать.
   Отсюда и засаленные штаны, и две темных комнатушки, и суп на три дня, и зве­риная экономия на табаке, на трамваях... Однако критика сделала нас молодыми, модными. Парижане -- по натуре уличные зеваки. Одно, время приехал казак Ашинов верхом на лошади из Москвы -- за ним бегали и его чествовали. Приехали дагомейцы -- были нарасхват.
   Тот же экзотический интерес и к нам.
   Я иногда по соседству за столом говорю такие отчаянные комплименты хоро­шеньким француженкам, что у нас в России за их двусмысленность вывели бы давно из-за стола. Ничего. Oh, ces charmants russes! [О, эти очаровательные русские! - франц.]
   Баста. Разболтался.
   Послал фильму в Америку. Жду на днях ответа. Если получу письмо и в нем отказ, шлепнусь на пол, как падающая статуя. Но, ничего, встану. Напишу еще фильму, и еще, и еще. А все же "изопью шеломом Дону".
   Не теряйте и Вы головы.
   Сегодня я вспомнил рассказ о Николе и пьянице. Тема очень мила. Надо только было рассказать ее проще. У Вас в слоге этой притчи много завитушек и чего-то пряничного -- сусального. Так писал Ростопчин свои прокламации к народу московскому в 1812 г. <...>
   Хотите писать по-настоящему -- не страшитесь суровой школы у человека, Вас любящего. <...>
  

Ваш друг А. Куприн

   20. VII. 22
  
  
  

* * *

  
   Дорогой Владимир Ефимович!
   <...> Мне живется туго. Писать негде. Подходит трехмесячный платеж за квартиру. Денег -- фью! Кроме того, начинается мучительное воспаление нервных узлов. <...>. По получении Д. К. немедленно вышлю деньги.
  
   Ваш сердечно

А. Куприн

  
   Горячо прошу кого-нибудь из гг. членов правления С. Д. П. выдать подателю сего переведенную мною пьесу Шиллера "Дон-Карлос".
   Просто до зарезу нужно!!! Заела нужда.

А. Куприн

   10 августа
  
  
  

* * *

  
   Дорогой Владимир Ефимович!
   Самое последнее, что я написал из беллетристики, был известный Вам "Однорукий Комендант". С того времени я только что и способен -- изрыгать публицистическую блевотину, перемешанную с желчью, кровью, и бессильными не то слезами, не то соплями. Видели Вы когда-нибудь, как лошадь подымают на пароход, на конце парового крана, Лишенная земли, она висит и плывет в воздухе, бессильная, сразу потерявшая всю красоту, со сведенными ногами, с опущенной тонкой головой... Это я. <...>
   Книги наши не идут. Я должен в мясную, зеленную, молочную, булочную, ко­лониальную. Чудо, которое всегда приходило мне на помощь в жестоких случаях, впервые отвернулось от меня.
   Я скулю? Простите -- невольно. Я хотел только сказать, что именно потому я так настойчиво приставал к Вам с "Дон-Карлосом", что на нем я строил радужные мечты разжиться тысячью франков. Теперь, со времени Вашего извещения о прибытии Его Светлости в Ревель, прошло более недели. Ради Бога -- как Вы его отправили? У меня трясутся коленки, и меня слабит при мысли, что он пропадет. Почта из Ревеля так неаккуратна. <...> Милый, успокойте меня. Я изнервничался как старая баба и поэтому написал кислое письмо. Простите. <...>
  
   Всем сердцем

А. Куприн

  
  
  

* * *

  
   30 Авг. (Именинник).
   Простите, что долго Вам не писал, дорогой дружище, Владимир Ефимович! Все болен (какие-то у меня ночные боли между спиною и сердцем). Падаю и разлагаюсь душевно. Стал ворчлив. <...> А главное -- хотите верьте, хотите нет -- основная причина моего молчания была бедность: колебание -- истратить полтин­ник на марку или на стаканчик вина?
   "Карлоса" получил. Большое Вам спасибо. Сейчас его оттачивает и отшлифовывает один дока по немецкому языку (в смысле невольных ошибок). Затем пущу его в печать. <...>
   Хочу домо-о-о-ой! Господи, какая тоска без языка. Ну, что это за <...> жизнь, когда ни кондуктор, ни извозчик, ни разносчик, ни швейцар, ни кабатчик, ни лакей не говорят на твоем языке. Ни пособачиться, ни отвести душу не с кем, и такая жуть без легкого, крепкого, меткого, летучего, оперенного словца. На днях я услышал новое словечко, помните "готов Тартаков"? Кто-то очень плохо шутил, а другой говорит ехидно: "Вот тут-то Менделеева и передернуло". Я очень смеялся. Обнимаю. <....>
  
   Ваш сердечно

А. Куприн

  
  
  

* * *

  
   Милый дружок Владимир Ефимович!
   <....> Ужасно жалко, что ничего не могу для Вас сделать, а сердцем хочется. У меня полно чертовских неудач. Кинопьеса в Америке молчит. Кинопьеса в Париже, кажется, неудачна. Переделал "Суламифь" в пьесу. На английский и французский языки. Пойдет ли? В Париже я одичал от одиночества и общего звериного эгоизма.
   Привет М. И. и детям.
  

Ваш А. К.

   18. IX. 1922
  
  
  

* * *

  
   Дорогой и милый Владимир Ефимович!
   <...> А во мне, под добродушной внешностью, сидит холодный наблюдатель и скептик. <...>
   Вот Вы говорите -- роскошный живой город Париж. А я бы теперь охотно сидел в Ревеле или Гельсингфорсе. Да, Париж прекрасен, и -- что здесь есть Лувр, с Венерой Милосской, Рафаэлем, Тицианом, Рембрандтом, Боттичелли, Леонардо да Винчи, есть музей Клюни с бытовыми пустячками, восходящими ко II столетию до Р. X., и т. д. Но это не наше. И, если нас прежде просили туда, - широко отворив двери, теперь смотрят: "Ох, русский! Не сделал бы какой-нибудь неприятности или неловкости. Да и вообще, зачем он тут!" Эмиграция -- дерьмо. Писательская -- собачье. Я уныл, беден и зол. Долго Вам не отвечал -- марки не было. Но я еще во что-то верю, за что-то цепляюсь. Иначе -- затаил бы дыхание и подох. <...>
  
  
  

* * *

  
   Милый Старикан!
   <...> "Дон-Карлос" пойдет в Германии. Дадут -- и то со временем -- 15000 марок. Но это менее 500 франков. За такую-то работищу! Кроме того, влезли в долги. Кроме того, истрепали нервы.
   Все это, вместе взятое, погрузило меня на самое дно черной неподвижной апатии. И всю переписку -- деловую и дружескую -- я запустил. Теперь, с весной, стал как будто оживать. Переехали в Париж <...> Впрочем, какая это, к черту, весна! Целые дни льет дождь. Квартира попалась холодная и темная. Зябнут ноги. Шумят рядом...
   <...> Вышли две мои книги на "французском языке -- "Le Duel" и "Bracelet de grenade" [*]. По 320 страниц в каждой, по 5 фр. 50 с. цена за томик. Но черта ли мне в этом? Честолюбия давно во мне нет. А какая же выгода? Русские все без денег, да и давно прочитали мое старье еще в России. А для французов мы -- папуасская литература, курьез. Но курьез уже приелся: приелись ниши -- балет, живопись, музыка, литература. Приелись мы сами. Живем бесчестными нахлебниками, без пользы и радости для хозяев, да еще все грыземся, сплетничаем и жалуемся. <...>
  
   [*] - "Поединок" и "Гранатовый браслет"
  
  

* * *

  
   <...> Не писал потому, что ровно не было о чем писать. Я всю жизнь считал себя необыкновенным удачником <...> был я как будто бы всегда в полосе доброго и веселого везения, мало трудясь для этого и мало заботясь об этом, не говоря уже о том, что из-за тысячи разных случаев я сейчас не писал бы Вам на скверной бумаге (однако пером No 86 -- самым лучшим пером в мире), а уже давным-давно и очень прочно лежал бы кверху носом в земле в любой из многочисленных точек Европы.
   Теперь же судьба <...> упорно не хочет поворачиваться лицом. Так бывает с женщиной: пока ты беззаботный всадник, легкий свистун, беспечный бродяга, странник без чемодана, одинаково готовно ночующий и в постели и под деревом -- она любит тебя послушно, терпеливо и пританцовывая, при прощанье не плачет, при встрече смеется, но когда припудрит время твою голову, испугаешься ты жизни, и станешь благоразумен, серьезен и тяжел и будешь помышлять чаще, чем надо, о завтрашнем дне и о смертном часе, то она бросит тебя и пойдет <...> к другому. <...>
   Итак, дружище, ну, что было бы хорошего для Вас, утомленного, затисканного судьбою, если бы я стал писать Вам длинные слезницы, переполненные жалобами, стонами и невразумительным желудочно-печеночно-геморроидальным бурлением? Знаю, что в мире нет сочувствия, что каждому своя заусеница больнее чужого рака и что ужасно тяжело и нудно выжимать из себя вежливые сожаления. <...>
  
  
  

* * *

  
   <...> Ах, кляну себя, что, про запас, не изучил ни одного прикладного искусст­ва, или хоть ремесла. Не кормит паршивая беллетристика. <...>
  
   13.VIII.1926
  
  
  

* * *

  
   Дорогой Владимир Ефимович!
   <...> есть вещи и явления, которыми надо долбить, не переставая, публику по голове как обухом. И мы правы. Но редактору ближе не истина, а подписчики. Нам остается обматериться и замолкнуть. <...>
  

Ваш А. Куприн

  
  
  
   Публикация Р. КАЭРА
  

Оценка: 8.00*3  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru