Куприн Александр Иванович
Последнее слово

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 9.20*37  Ваша оценка:


   Александр Иванович Куприн

Последнее слово

   Текст сверен с изданием: А. И. Куприн. Собрание сочинений в 9 томах. Том 5. М.: Худ. литература, 1972. С. 124 -- 129.
  
  
   Да, господа судьи, я убил его!
   Но напрасно медицинская экспертиза оставила мне лазейку, -- я ею не воспользуюсь.
   Я убил его в здравом уме и твердой памяти, убил сознательно, убежденно, холодно, без малейшего раскаяния, страха или колебания. Будь в вашей власти воскресить покойного -- я бы снова повторил мое преступление.
   Он преследовал меня всегда и повсюду. Он принимал тысячи человеческих личин и даже не брезговал -- бесстыдник! -- переодеваться женщиной. Он притворялся моим родственником, добрым другом, сослуживцем и хорошим знакомым. Он гримировался во все возрасты, кроме детского (это ему не удавалось и выходило только смешно). Он переполнил собою мою жизнь и отравил ее.
   Всего ужаснее было то, что я заранее предвидел все его слова, жесты и поступки.
   Встречаясь со мною, он всегда растопыривал руки и восклицал нараспев:
   -- А-а! Ко-го я вижу! Сколько ле-ет... Ну? Как здоровье?
   И тотчас же отвечал сам себе, хотя я его ни о чем не спрашивал:
   -- Благодарю вас. Ничего себе. Понемножку. А читали в сегодняшнем номере?...
   Если он при этом замечал у меня флюс или ячмень, то уж ни за что не пропустит случая заржать:
   -- Что это вас, батенька, так перекосило? Нехоро-шо-о-о!
   Он наперед знал, негодяй, что мне больно вовсе не от флюса, а от того, что до него еще пятьдесят идиотов предлагали мне тот же самый бессмысленный вопрос. Он жаждал моих душевных терзаний, палач!
   Он приходил ко мне именно в те часы, когда я бывал занят по горло спешной работой. Он садился и говорил:
   -- А-а! Я тебе, кажется, помешал?
   И сидел у меня битых два часа со скучной, нудной болтовней о себе и своих детях. Он видел, как я судорожно хватаю себя за волосы и до крови кусаю губы, и наслаждался видом моих унизительных мучений.
   Отравив мое рабочее настроение на целый месяц вперед, он вставал, зевая, и произносил:
   -- Всегда с тобой заболтаешься. А меня дела ждут. На железной дороге он всегда заводил со мною . разговор с одного и того же вопроса:
   -- А позвольте узнать, далеко ли изволите ехать? И затем:
   -- По делам или так?
   -- А где изволите служить?
   -- Женаты?
   -- Законным? Или так?
   О, я хорошо изучил все его повадки. Закрыв глаза, я вижу его, как живого. Вот он хлопает меня по плечу, по спине и по колену, делает широкие жесты перед самым моим носом, от чего я вздрагиваю и морщусь, держит меня за пуговицу сюртука, дышит мне в лицо, брызгается. Вот он часто дрожит ногой под столом, от чего дребезжит ламповый колпак. Вот он барабанит пальцами по спинке моего стула во время длинной паузы в разговоре и тянет значительно: "Н-да-а", и опять барабанит, и опять тянет: "Н-да-а". Вот он стучит костяшками пальцев по столу, отхаживая'отыгранные пики и прикрякивая: "А это что? А это? А это?.." Вот в жарком русском споре приводит он свой излюбленный аргумент:
   -- Э, батенька, ерунду вы порете!
   -- Почему же ерунду? -- спрашиваю я робко.
   -- Потому что чепуху!
   Что я сделал дурного этому человеку, я не знаю. Но он поклялся испортить мое существование и испортил. Благодаря ему я чувствую теперь глубокое отвращение к морю, луне, воздуху, поэзии, живописи и музыке.
   -- Толстой? -- орал он и устно, и письменно, и печатно. - Состояние перевел на жену, а сам... А с Тургеневым-то он как... Сапоги шил... Великий писатель земли русской... Урра!..
   -- Пушкин? О, вот кто создал язык. Помните у него: "Тиха украинская ночь, прозрачно небо"... А женато его, знаете, того... А в Третьем отделении, вы знаете, что с ним сделали? А помните... тсс... здесь дам нет, помните, как у него эти стишки:
  
   Едем мы на лодочке,
   Под лодочкой вода...
  
   -- Достоевский?.. Читали, как он однажды пришел ночью к Тургеневу каяться... Гоголь -- знаете, какая у него была болезнь?
   Я иду на выставку картин и останавливаюсь перед тихим вечерним пейзажем. Но он следил, подлец, за мною по пятам. Он уже торчит сзади меня и говорит с апломбом:
   -- Очень мило нарисовано... даль... воздух... луна совсем как живая... Помнишь, Нина, у Типяевых приложение к "Ниве"? Есть что-то общее...
   Я сижу в опере, слушаю "Кармен". Но он уже тут как тут. Он поместился сзади меня, положил ноги на нижний ободок моего кресла, подпевает очаровательному дуэту последнего действия, и я с ненавистью чувствую каждое движение его тела. И я также слышу, как в антракте он говорит умышленно громко, специально для меня:
   -- Удивительные пластинки у Задодадовых. Настоящий Шаляпин. Просто и не отличить.
   Да! Это он, не кто, как он, изобрел шарманку, граммофон, биоскоп, фотофон, биограф, фонограф, ауксето-фон, патефон, музыкальный ящик монопан, механического тапера, автомобиль, бумажные воротники, олеографию и газету.
   От него нет спасения! Иногда я убегал ночью на глухой морской берег, к обрыву, и ложился там в уединении. Но он, как тень, следовал за мною, подкрадывался ко мне и вдруг произносил уверенно и самодовольно:
   -- Какая чудная ночь, Катенька, не правда ли? А облака? Совсем как на картине. А ведь попробуй художник так нарисовать -- ни за что не поверят.
   Он убил лучшие минуты моей жизни -- минуты любви, милые, сладкие, незабвенные ночи юности. Сколько раз, когда я брел под руку с молчаливым, прелестным, поэтичным созданием вдоль аллеи, усыпанной лунными пятнами, он, приняв неожиданно женский образ, склонял мне голову на плечо и произносил голосом театральной инженю:
   -- Скажите, вы любите природу? Что до меня -- я безумно обожаю природу.
   Или:
   -- Скажите, вы любите мечтать при луне?
   Он был многообразен и многоличен, мой истязатель, но всегда оставался одним и тем же. Он принимал вид профессора, доктора, инженера, женщины-врача, адвоката, курсистки, писателя, жены акцизного надзирателя, помещика, чиновника, пассажира, посетителя, гостя, незнакомца, зрителя, читателя, соседа по даче. В ранней молодости я имел глупость думать, что все это были отдельные люди. Но он был один. Горький опыт открыл мне, наконец, его имя. Это -- русский интеллигент.
   Если он не терзал меня лично, то повсюду он оставлял свои следы, свои визитные карточки. На вершине Бештау и Машука я находил оставленные им апельсинные корки, коробки из-под сардинок и конфетные бумажки. На камнях Алупки, на верху Ивановской колокольни, на гранитах Иматры, на стенах Бахчисарая, в Лермонтовском гроте -- я видел сделанные им надписи:
   "Пуся и Кузики, 1903 года, 27 февраля".
   "Иванов".
   "А. М. Плохохвостов из Сарапула".
   "Иванов".
   "Печорина".
   "Иванов".
   "М. Д... П. А. Р... Талочка и Ахмет".
   "Иванов".
   "Трофим Живопудов. Город Самара".
   "Иванов".
   "Адель Соловейчик из Минска".
   "Иванов".
   "С сей возвышенности любовался морским видом С. Никодим Иванович
   Безупречный".
   "Иванов".
   Я читал его стихи и заметки во всех посетительских книгах; и в Пушкинском доме, и в Лермонтовской сакле, и в старинных монастырях. "Были здесь Чику-новы из Пензы. Пили квас и ели осетрину. Желаем того же и вам". "Посетил родное пепелище великою русского поэта, учитель чистописания Воронежской мужской гимназии Пистоль".
  
   "Хвала тебе, Ай-Петри великан,
   В одежде царственной из сосен!
   Взошел сегодня на твой мощный стан
   Штабс-капитан в отставке Просин".
  
   Стоило мне только раскрыть любую русскую книгу, как я сейчас же натыкался на него. "Сию книгу читал Пафнутенко". "Автор дурак". "Господин автор Не читал Карла Маркса". Или вдруг длинная и безвкусная, как мочалка, полемика карандашом на полях. И, конечно, не кто иной, как он, загибал во всех книгах углы, вырывал страницы и тушил книгой стеариновые свечки.
   Господа судьи! Мне тяжело говорить дальше... Этот человек поругал, осмеял и опошлил все, что мне было дорого, нежно и трогательно. Я боролся очень долго с самим собою... Шли года. Нервы мои становились раздражительнее... Я видел, что нам обоим душно на свете. Один из нас должен был уйти.
   Я давно уже предчувствовал, что какая-нибудь мелочь, пустой случай толкнет меня на преступление. Так и случилось.
   Вы знаете подробности. В вагоне было так тесно, что пассажиры сидели на головах друг у друга. А он с женой, с сыном, гимназистом приготовительного класса, и с кучей вещей занял две скамейки. Он на этот раз оделся в форму министерства народного просвещения. Я подошел и спросил:
   -- Нет ли у вас свободного места?
   Он ответил, как бульдог над костью, не глядя на меня:
   -- Нет. Тут еще один господин сидит. Вот его вещи. Он сейчас придет.
   Поезд тронулся. Я нарочно остался стоять подле. Проехали верст десять.
   Господин не приходил. Я нарочно стоял, молчал и глядел на педагога. Я думал, что в нем не умерла совесть.
   Напрасно. Проехали еще верст с пятнадцать. Он достал корзину с провизией и стал закусывать. Потом они пили чай. По поводу сахара произошел семейный скандал.
   -- Петя! Зачем ты взял потихоньку кусок сахару?
   -- Честное слово, ей-богу, папаша, не брал. Вот вам ей-богу.
   -- Не божись и не лги. Я нарочно пересчитал утром. Было восемнадцать кусков, а теперь семнадцать.
   -- Ей-богу!
   -- Не божись. Стыдно лгать. Я тебе все прощу, но лжи не прощу никогда. Лгут только трусы. Тот, кто солгал, тот может убить, и украсть, и изменить государю и отечеству...
   И пошло, и пошло... Я эти речи слыхал от него самого еще в моем бедном детстве, когда он был сначала моей гувернанткой, а потом классным наставником, и позднее, когда он писал публицистику в умеренной газете.
   Я вмешался:
   -- Вот вы браните сына за ложь, а сами в его присутствии лжете, что это место занято каким-то господином. Где этот господин? Покажите мне его.
   Педагог побагровел и выкатил глаза.
   -- Прошу не приставать к посторонним пассажирам, когда к вам не обращаются с разговорами. Что это за безобразие, когда каждый будет приставать? Господин кондуктор, заявляю вам. Вот они все время нахально пристают к незнакомым. Прошу принять меры. Иначе я заявлю в жандармское управление и занесу в жалобную книгу.
   Кондуктор пожурил меня отечески и ушел. Но педагог долго не мог уняться...
   -- Раз вас не трогают, и вы не трогайте. А еще в шляпе и в воротничке, по-видимому, интеллигент... Если бы это себе позволил мужик или мастеровой... А то интеллигент!
   Интел-ли-гент! Палач назвал меня палачом! Кончено... Он произнес свой приговор.
   Я вынул из кармана пальто револьвер, взвел курок и, целясь педагогу в переносицу, между глаз, сказал спокойно:
   -- Молись.
   Он, побледнев, закричал: -- Карррау-у-ул!
   Это слово было его последним словом. Я спустил курок.
   Я кончил, господа судьи. Повторяю: ни раскаяния, ни жалости нет в моей душе. Но одна ужасная мысль гложет меня и будет глодать до конца моих дней -- все равно, проведу я их в тюрьме или в сумасшедшем доме:
   "У него остался сын! Что, если он-унаследует целиком отцовскую натуру?"
  
   <1908>

Оценка: 9.20*37  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru