Кумов Роман Петрович
Отец Георгий

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Роман Кумов.

Отец Георгий.

И долго на свете томилась она,
Желанием чудным полна...
М. Лермонтов

I

   Отец Георгий Кожин навсегда покидал город. Надоели ему длинные и ровные, как нитка, улицы -- с едкой белой пылью и беспокойно стучащими мостовыми, высокие однообразные дома-казармы, постоянная замкнутость -- словно в четырех стенах -- в площадях и улицах, загороженных отовсюду домами и высокими заборами, среди шума и стука, без далей -- за город, на синеватую степь и маленькую тихую речку. И надоела ему городская жизнь -- вся строго собранная в маленькие бездушные формы и безрезультатно разошедшаяся в них... Надоел постоянный шум собравшихся вместе многих людей, говоривший обо всем, что происходит на свете, но -- никогда ничего не изменивший на свете... Потянуло в даль, как тянет узника в лазурное царство весенняя степь... Потянуло к тому безграничному простору, который так часто стоял пред очами в юности, -- где можно было проявить свои силы, в каких великих и необычайных формах они ни выразились бы... На свободу и дело потянуло отца Георгия... Он был еще молод, и жизнь не успела закрепить в нем близоруких и животных привычек, которые гноят человека при жизни и бесследно стирают с него печать бытия, как только крест на могиле его похилится и разрушится, и маленький бугорок земли сравняется с остальною землею и зацветет простенькими белыми цветами... Он был еще молод, и в нем теплился святой и благородный "человек". И, поэтому, когда подошел к нему порыв -- оставить город и ехать "на дело", он встряхнулся весь и ожил...
   С самого утра в доме стояли шум и крики. Люди бегали по всем комнатам -- сдвигали все со своего места и думали о том, как все это можно было бы уложить получше... Постепенно в столовой комнате -- большой и высокой -- появлялись увязанные в далекий путь вещи... Необычайно громко раздавались в пустой зале торопливые шаги, и голос, спрашивающий что-нибудь, гудел в нем свободно и звонко. И над общим беспорядком, царившим в доме, медлительно и точно отбивали свои удары еще не снятые со стены часы и напоминали всем о прежней жизни, полной порядка, аккуратности и мелочности...
   К вечеру вся столовая была загромождена вещами. Только в кабинете отца Георгия оставались неубранными стол и кресло. Кухарка вышла на крыльцо и закричала вниз, в темноту, какому-то Ваське, чтоб он позвал ломовых... Ломовые скоро пришли -- в стучащих, как дерево, сапогах и с общими, словно деревянными, движениями... Они, стараясь делать все осторожнее и тише, -- громко стучали на каждом шагу и били об углы выносимую мебель...
   -- Кажется, все, -- облегченно вздохнула жена отца Георгия, Нина Константиновна.
   -- Кажется, все, -- отозвался тоже уставший отец Георгий.
   -- Ну, Ипатьевна, они пусть едут на вокзал и сносят вещи. А ты, немного погодя, отправишься туда на извозчике и сдашь вещи в багаж... -- приказывала Нина Константиновна кухарке.
   На улице послышался стук о каменную мостовую: подводы с имуществом Кожиных тронулись...
   Ипатьевна тоже скоро уехала; и отец Георгий с женой остались одни в пустом доме... Они ходили из комнаты в комнату, взявшись за руки, и, как дети, смеялись и радовались тому, как звонко отдаются во всех углах молодые шаги их, и как по-праздничному светло в их доме...
   -- Весело! -- говорил отец Георгий.
   -- Весело, -- соглашалась матушка.
   -- Что-то мы сделаем с тобою? А?
   -- Что-нибудь сделаем!..
   -- С тобою, конечно, сделаем! -- и отец Георгий особенно громко и весело стучал по полу, и звук шел -- далекий и звонкий -- по всем комнатам...
   ...Они выехали из дома, когда на кафедральном соборе часы прозвонили три четверти одиннадцатого. Было темно: на небе стояли весенние облачка и набрасывали на землю совсем черные тени. Кропил маленький дождь и было свежо в воздухе.
   Вокзал сверкнул пред ними длинным рядом огней. Запахло нефтью и гарью. Где-то на путях сталкивались вагоны и отрывисто свистел паровоз...
   -- Скоро поезд придет? -- справился отец Георгий у носильщика, забиравшего его вещи.
   -- Так точно: подходит! -- ответил тот.
   В вокзале было мало народа. Все, как это обычно бывает, были словно одеты одною одеждою путешествующих, под которой нельзя разобрать: кто, куда, зачем едет? Близкий приход поезда обнаруживался сильно: мелькали носильщики с вещами в руках, пассажиры беспокойно смотрели в окно -- в глубокую темноту, готовые выбежать туда при всяком известии о приходе поезда...
   А поезд -- товарно-пассажирский -- подошел к вокзалу тихо, и только яркие передовые огни его резко прорезали ночную темноту за окном. Двери на платформу быстро отворились, и пассажиры, толкаясь и крича, начали протискиваться к поезду.
   Отец Георгий с женой заняли в последнем вагоне небольшую лавочку. Здесь, как и в вокзале, было мало пассажиров: рядом, на двух смежных лавочках, спали двое мужчин, закрывшихся с головою одеялами, в углу сидела женщина с ребенком. Около лавочки, занятой отцом Георгием, было открыто окно. Огонь от фонаря проникал наружу, но там темнота поглощала его и была оттого особенно черная...
   Поезд скоро тронулся. Мимо окна проплыли вокзальные огни и на мгновенье залили собою внутренность вагона. Потом нахлынула тьма, побежали стучащие однообразные звуки из-под колес, и заколебался -- неярко и неровно -- золотистый огонек вагонного фонаря. Дождь пошел наискось и начал попадать в окно.
   -- Ниночка, хочешь спать? -- спросил отец Георгий.
   -- Нет, я посижу!..
   Она придвинулась к окну и, облокотившись, стала смотреть в темноту.
   -- Хорошо теперь в поле! Мы приедем на хутор на другой день Благовещенья. Самая весна начнется... В городе я уж и забыла, какая весна бывает...
   -- Да, по весне приедем, Ниночка! Только что-то будет: и хорошо, и жутко!..
   -- Оставь! Все будет по-хорошему!..
   -- Прежде вот читали мы про идеальных пастырей. Как то теперь придется выполнить те идеалы в действительности!..
   -- Выполним, ГOра!
   -- С тобою -- пожалуй выполним! -- согласился отец Георгий и замолчал...

II

   Всякий раз, как отец Георгий обращался назад -- к своему прошлому, он обыкновенно видел себя там с пытливым задумчивым лицом. Эта задумчивость появилась в нем давно. Когда-то, еще в семинарии, он гостил в имении своей тетки. Имение было степное: барский дом стоял у самого начала полевого раздолья, а сзади него ютились белые хаты хутора. На противоположной стороне за хатами, между бледными поникшими вербами, подымалась небольшая церковь. Однажды вечером сидел он у окна и смотрел в даль, как таял пышный летний день, и одевала мир тенями короткая белесоватая ночь. Степные дали уже слились, и от них несло прохладой и травой. В это время приехал из дома работник и привез печальную весть, что барыня, мать Георгия, умерла. При этом известии он остался в том же положении, у окна: только подернулось пред ним густым туманом вечернее поле, и погасли вдруг далекие чистые звезды... Он как-то мгновенно ушел в себя. В молодой голове поднялись один за другим вопросы... Они вставали, как преграда, там, где прежде было ровно, и затрудняли мысль, и она проходила сквозь них -- робкая, спотыкающаяся, страдающая...
   Долго стояли в душе его эти вопросы. И было лицо его постоянно пытливое и задумчивое...
   И этот порыв к разрешению вставших в душе его вопросов стер -- незаметно и начисто -- все явления жизни, свершавшиеся около него.
   И все, проходившее мимо него и задевавшее его, бессознательно складывалось в его душе -- и он рос, как дикая яблонька у склона горы -- под жаром вечерних и утренних зорь, под зноем летнего дня, под дальние громы и тихие дожди. И как в мелкой кудрявой листве яблоньки оседали таинственно и просто -- дальние громы, тихие дожди, ясные зори, -- так и в нем складывались незаметно случайные встречи, долгие думы, неясные порывы... Он рос, и с каждым мгновением все более и более у него было силы, и эта сила стояла уже недалеко от жизни, надвинувшись на нее, как горный могучий поток -- над долиною...
   В эту пору созревания сил он женился. Первая встреча его с будущей женою произошла случайно. Он гостил у своего товарища по семинарии -- в глухом селе средней России, среди лесов и болот. Однажды, возвращаясь с охоты вечером, он запутался в многочисленных лесных тропинках и, решив, что все равно -- верного пути ему не найти, пошел без дороги, вдоль какого-то болота. Над лесом всходила луна. Деревья стояли серебристые, тихие, зачарованные. Он выпачкался в грязи и намочился о ветви, полные росы. В ногах чувствовалась усталость. Маленькое изящное ружьецо, подарок сестры, резало плечи. В одном месте он начал подниматься на возвышенную лесную полянку, всю окруженную белесоватыми березками, когда в стороне послышались плески и шум воды: очевидно, недалеко была мельница. Он быстро сбежал с горки и торопливо пошел по направлению к невидимой мельнице. Лес скоро поредел, и между высокими темными ольхами побежала пешеходная тропинка. Она привела к плетню какого-то сада и ловилась около него -- все ближе и ближе к шуму воды... Наконец, он вышел на открытое место; ольхи отошли далеко по сторонам, а посредине, по белому песку, побежала дорожка. Она переходила по мостику, чрез канаву, во двор -- большой и неогороженный, и там терялась... По одну сторону мостика шумела низенькая черная мельница, полуприкрытая старой ветвистой вербой, по другую -- по берегу канавки -- тянулся ольховый молодняк... У канавы, под молодыми ольхами, он увидел огонек и людей: что-то варили на тагане и весело смеялись. Он подошел и кашлянул. Смех прекратился.
   -- Здравствуйте! Скажите пожалуйста, как пройти на Липяги?
   -- На Липяги? -- голос спрашивающего мужчины, молодого, в белой офицерской форме, задрожал от смеха... -- Да вы оттуда шли! И, кажется, далеко ушли уже. Верст десять...
   -- Запутался. Охотился, а тут стемнело. В лесу дорожек много, ну я и не попал на свою...
   -- А что же у охотника не видно добычи? -- спросил молодой задорный женский голос из тени широкого ольхового куста.
   -- Оставь, Валя! -- остановил его другой, такой же молодой, -- из другой ольховой тени. -- Куда вам идти теперь в Липяги! -- обратился он уже к несчастному охотнику. -- Оставайтесь у нас ночевать... Вы голодны?
   -- Благодарю вас... Немного -- да!
   -- И отлично. У нас сейчас галушки будут готовы. Вы едите галушки?
   -- Ем.
   -- Прекрасно. Располагайтесь, как вам угодно.
   Он остался. И потом этот тихий вечер под ольхами, у канавы с песчаными бережками всегда был в его памяти -- такой благодатный и светлый... Офицер был хозяин мельницы, а две барышни -- его сестры. Старшая из них -- с кроткими синими глазами, высоким открытым лбом, мягкими тонами речи -- стала его невестой...
   То под длинными густыми тенями ольх и берез, то на недалеких песчаных горах, то на зеркальной глади мельничного пруда -- на лодке -- прошло время его жениховства. Здесь произошел обмен мыслей и чувств, здесь образовалось то сильное и кроткое, и святое, с которым они оба вышли потом в жизнь.
   Большей частью -- вечерами -- они уходили в соседние песчаные горы. Пески золотились под последними солнечными лучами, среди них тихо поднимался кагальник, изумрудною зеленью сверкали можжевеловые кусты. Внизу тянулся далеко лес и невнятно шумел вершинами. И вдали -- Бог знает где -- на серых каменистых горах белели здания какого-то монастыря... Они входили на горы, останавливались на вершинах их и смотрели на далекий монастырь... Нина крестилась на едва заметный острыми дрожащими блестками крест монастыря и обыкновенно говорила:
   -- Когда я была маленькая, мы часто ездили туда... Если б ты знал, как там хорошо!
   На песчаных горах -- в виду далекого древнего монастыря -- они обыкновенно долго говорили о своих молодых надеждах.
   Свадьбу сыграли в том же лесу, на той же старой мельнице. Когда молодые приехали из церкви, был вечер. Небольшой деревянный домик горел огнями. Около мельничного колеса пылал костер из смолистых веток можжевельника, и вода, разбиваясь о колесо, расцвечивалась многоцветными звездочками. Когда молодые подъезжали к крыльцу, старый мельник, дед Севастьяныч, остановив их, посыпал их брачные одежды хмелем и сказал:
   -- Там барин будет еще вас осыпать, а здесь -- я... Расти, родимая, себе на утеху и мужу... не забывай нашу мельницу и мельника Севастьяныча!..
   Она -- ласковая и сияющая -- поцеловала старика. Тот пошел, утирая глаза и бормоча что-то ласковое и нежное...
   Потом, через полгода, он посвятился и переехал в город. И прожил в нем два года, пока не увидел, что здесь нет нужной шири и свободы для великого и святого служения. Тогда он оставил город и его жизнь, и поехал с женой в далекий бедный хутор...

III

   Поезд подошел к станции, на которой нужно было вставать Кожиным, на рассвете. Только что вышли они на платформу, как к ним подошли два старика-крестьянина.
   -- Вы не новый батюшка на Лебяжий хутор? -- спросили они.
   -- Да, на Лебяжий хутор.
   -- Так за вами, значит, подводы тут есть... Две... От общества. Вот вы как уберетесь и, значит, садитесь...
   -- Спасибо, спасибо... Как же вас звать?
   -- Меня Иваном Северьяновым Кузнецовым, а его Никитой Васильевым Парамоновым. Крестьяне мы. На Лебяжьем хуторе проживаем...
   -- Ну, Иван Северьяныч, так-то: попьем мы чайку да и тронемся!
   -- Хорошо, батюшка! Пейте и поедем!
   После чая Кожины пошли смотреть присланные за ними подводы. Это были обыкновенные хуторские повозки, наполненные глубоко сеном и покрытые сверху рогожками.
   -- Нина, -- смотри, как хорошо!
   -- Отлично, Гора... Давно уж я на сене не ездила... А когда жила на мельнице, то приходилось часто...
   -- За сеном ездить? -- улыбнулся отец Георгий.
   -- Да. Залезешь на самый верх арбы и едешь. Вся в сене... И заснешь, бывало...
   -- Ну, Ниночка, -- давай укладываться. Иван Северьяныч! Пожалуйста, помогите нам вещи уложить!
   -- Сейчас, батюшка, сейчас!.. Где ваши вещи будут?
   -- А пойдемте вместе, и я захвачу что-нибудь.
   -- Пойдем, Васильич! -- пригласил Северьяныч своего товарища.
   Вещи были уложены на одной подводе, на другую сели батюшка и матушка.
   -- Ну, трогай, Северьяныч!
   -- Пошли-и-и! С Господо-ом! Но! поганые!
   И повозки тихо покатились по мягкой высыхающей земле...
   -- Из города, слышно, едете? -- спросил, проехав станционный поселок, Иван Северьяныч.
   -- Из города, Северьяныч!
   -- Почему ж, значит, из города? Сами, что ли, пожелали, или уж так нужно было?
   -- Сам. Надоел город...
   -- Надоел? Это бывает. К нам на лето паны приезжают, на дачах живут. Говорят: и не приведи Господи летом в городе быть! А зимой, будто, хорошо. И на зиму уезжают опять в город...
   -- А вот мы к вам навсегда едем: и на лето, и на зиму!
   -- Да, такое, конечно, дело... А все ж, я думаю -- в городе лучше?
   -- Не знаю, Северьяныч. Мне лучше на хуторе...
   -- Так... Нно, милые, нно!.. Ишь подлая: супостатничает! -- и Северьяныч привстал и ожесточенно начал хлестать маленькую, постоянно перебирающую ушами пристяжную.
   -- А вот допрежь вас был священник, так все говорил, -- хочу в город! Хоть умереть, да в городе. Смерть, говорит, и скука тут. И достиг своего желания: поехал в город лечиться и -- умер там.
   -- А хороший был у вас тот батюшка?
   -- ...Да как вам сказать, -- замялся Северьяныч. -- Ничего, можно сказать. Выпивал только. А то бы добрый был. Даже многим помогал...
   -- Долго он у вас был?
   -- Да долго. Приехал молодой, а помер стариком: уж совсем седой был.
   -- Что ж, вспоминают у вас о нем теперь?
   -- Вспоминают! У нас нету другого священника, ну и крестить кому надо иль хоронить -- на другой хутор езжай! Очень даже часто вспоминали его...
   -- Нет, а так -- что вот, мол, был у нас добрый батюшка. Всегда желал миру добра. Жил для мира!..
   Северьяныч беспокойно заерзал на своем сиденьи.
   -- Оно, конечно, говорят... -- краснел почему-то он... -- Но!.. Нно!.. поганка, опять супостатит, -- и снова кнут ожесточенно и внимательно стегал маленькую пристяжную...
   -- Нина, тебе хорошо сидеть?
   -- Прекрасно...
   -- Ты слышала?
   -- Да, слышала.
   -- Жутко мне!
   -- Ну что ты, Гора! Успокойся! Бог даст, все будет у нас хорошо, -- и она отыскала руку отца Георгия и пожала ее... Отец Георгий взял в свои руки маленькую белую ручку жены и поцеловал ее...
   -- Северьяныч! А как звали покойного батюшку?
   -- Отец Никита был.
   -- А что, у отца Никиты была матушка?
   -- Нет, померла она у него... В давних годах померла. Один он был... Во всем доме, значит, один... Работник во хлигеле на дворе жил...
   -- Бедный! -- промолвила матушка.
   -- Да уж какой бедный! Наш брат, скажем, на миру живет, все у него есть хотя какое-нибудь развлечение. А он -- в духовном сане и -- один. Бывало пьяненький сидит на скамеечке в садике и плачет: ушла от меня Надя! Остался я... Сильно тосковал он по покойнице!
   Дорога -- мягкая, почти песчаная -- терялась вдали. Отец Георгий молчал, погруженный в свои думы. Матушка смотрела в сторону от дороги, и было лицо ее ясное и тихое, как день. Северьяныч погонял лошадей и тянул какую-то длинную монотонную песню...
   -- А вам, батюшка, встреча будет, -- вдруг обернулся он к своим седокам, -- мужики выйдут с хлебом-солью. Наказывали, чтоб не передавать, значит, вам до сроку, да мне сдается лучше передать. Все какое приготовление может у вас будет...
   -- Какая встреча, Северьяныч?
   -- Встреча! Мир решил, значит, учинить вам встречу! У гумнов. Встречать вас будут... Версты полторы от хутора. Видите, вон плетни идут и вербы за ними. То оливады у нас. А за оливадами сейчас гумны. Там и хутор недалеко... За вербами не видно церкви. Невысокая она у нас: широкая и приземистая!..
   -- Так!..
   И над повозкой опять стояло молчание... А степь, блестя, уходила по сторонам -- просторная, светлая, весенняя... Маленькие бугорки горели яркой весенней зеленью. Порой мелькали золотистые пятна -- первые степные цветы. Дул ветерок, и в нем была ласка наступавшей весны. Под тряску езды дремалось. Но отец Георгий не спал и думал о том, как произойдет у него первая встреча с прихожанами...
   -- Подъезжаем, батюшка! Уж близко гумны. За вербами направо смотрите, -- и Северьяныч тыкал кнутом туда, где были гумны.
   Повозки повернули вдоль старых плетней, за которыми стояли высокие развесистые вербы -- все в легком желтоватом пуху.
   Когда проехали плетни и высокие вербы за ними, -- открылось большое пространство, желтое от ковыля и прошлогоднего сена. Потянулись гумны... На самом конце их стояла хатка, покачнувшаяся набок, темная, как осенний дождь, дырявая. Около нее толпились люди. Они заволновались при появлении повозок, вынырнувших из-под верб, потом как-то сразу столпились и направились к подводам.
   Отец Георгий с матушкой вышли из повозки и пошли вперед...
   -- Гора, не волнуйся пожалуйста! -- просила матушка.
   -- Я не волнуюсь, -- ответил побледневший отец Георгий.
   Толпа сошлась с батюшкой скоро. Не доходя до места встречи, она подалась немного назад и выдвинула наперед трех стариков. Двое несли на длинном деревянном подносе хлеб-соль, третий -- икону.
   -- Здравствуйте, братцы! -- поздоровался с подошедшими отец Георгий.
   -- Здравствуйте, батюшка! Здравствуйте, матушка! -- зашумели все сразу и вдруг, будто опомнившись, смолкли. А старый длинноусый дед, несший икону, приосанился и сказал:
   -- Миром решили мы встретить тебя, батюшка, и хлеб-соль с иконою поднести. Будь у нас милостивцем-батюшкою. На том мир тебе челом бьет!
   И он поклонился низко-низко и поднес отцу Георгию икону. Отец Георгий взял в руки икону и поцеловал ее. И, не отпуская ее из рук, ответил:
   -- Из города иду я к вам. Иду, чтобы служить вам по истине... Что будет впереди -- не знаю. Но горит мое сердце к вам любовью... Труден путь мой. Но -- воля Бога на это!.. Надеюсь, вы поможете мне в моем деле пастыря и священника!
   И "мир" склонил голову. Он слышал что-то загадочное и обещающее в этих словах... И в молчании, и в раздумьи пошли они все вперед: батюшка с иконою в руках, за ним -- два старца, несшие хлеб-соль и недоумевающие -- почему эти "хлеб-соль" не взяты у них, потом матушка и народ. А сзади всех громыхал на своей повозке Северьяныч. Кучка любопытных собралась около него, и он рассказывал ей, что батюшка -- добрый, а матушка -- молчит, но по всему видно -- разумная.
   И так, в молчании, вошли они в село и подошли к низенькой деревянной церкви. У самого входа ее опустилась мохнатая ветка древнего вяза и -- старая -- зеленела новыми весенними листиками. Около крыши задорно и весело чирикали птички...
   Отец Георгий вошел по темным шатающимся ступенькам в церковь. Она была совсем маленькая и оттого смотрела уютно. Святые на стенах были нарисованы с добрыми, кроткими лицами, в воздухе пахло ладаном и полевыми цветами.
   Отец Георгий вошел в алтарь и благоговейно склонился пред престолом. Престол был тоже маленький, и простая утварь стояла на нем -- скромно и свято. Как раз против престола находилось длинное и узкое окно, и сквозь него были видны желтые гумна, пушистые вербы, весенняя распускающаяся степь. В алтаре был старичок-сторож. Он подошел к отцу Георгию под благословение и спросил у него: нужно ли достать ризы? Отец Георгий ответил, что нужно, и старичок-сторож отворил дверцу шкафа, стоявшего в углу, и вынул оттуда синие шелковые полинявшие ризы. Отец Георгий надел их, все пропитанные ладаном, и, оправляясь, стал пред престолом. А в церкви народ в ожидании откашливался и тихо волновался.
   Таинственно прошуршала завеса, падая в сторону, и царские врата открыл новый батюшка. Крестьяне закрестились...
   Батюшка вышел на средину церкви, полной народа, и -- бледный и сосредоточенный -- благоговейно возгласил:
   -- Благословен Бог наш... всегда, ныне и присно, и во веки веков!..
   -- Аминь! -- дрожа, пропел старческий голос на клиросе. Начался молебен.
   После молебна отец Георгий не говорил приветственного слова. Крестьяне, выходя из церкви, недоумевали, почему сегодняшняя "встреча" прошла так странно... Старики вспоминали, как когда-то точно так же они встречали покойного отца Никиту, и тот был весел и все время, пока шли к селу, расспрашивал их про хуторские дела...
   Они не знали, что пережил отец Георгий за это время -- от встречи до церкви. Только он один, страдая, понимал, да чутким женским сердцем чувствовала его жена, что он настраивается на иной новый лад. Что-то перестраивалось в нем из того, что не было еще перестроено, и новые струны натягивались у него в душе одна за другою и крепли. И уже чудилась на них иная песнь -- песнь любви и подвига, когда придет пора и ударит по ним ожесточенно и звонко...

IV

   Домик, в котором поселился новый батюшка, был общеизвестный. Он стоял на маленькой площади -- около церкви и весь зарос деревьями. Место было низменное, и вода находилась недалеко: во дворе батюшкина домика зеленело болотце и росли камыши. Кругом нависли седые мохнатые ветлы. Но народ говорил, что почва на маленькой площади была "ржавая". И, действительно, в батюшкином дворе не было старых деревьев: как только подрастало дерево и начинало своими ветвями выглядывать за двор -- на маленькую площадь, с ним вдруг начиналась перемена, -- он желтело и сохло, бледные листья свертывались в трубочку, и скоро все дерево стояло твердое и сухое, как труп.
   Комнаты в доме были высокие и большие. От наклонившихся к окнам ветвей в них всегда стояли узорчатые тени. Матушка -- опытною, умелою рукою -- быстро разместила по длинным высоким комнатам привезенную мебель. И уже на другой день после приезда отец Георгий сидел с женой почти в той же милой и уютной обстановке, которую они оставили далеко-далеко, в городе...
   Матушка заметила, что в характере отца Георгия за это время произошла перемена; он сделался замкнутее. Уже не слышно было от него речей о жуткости. И она радовалась этому...
   Пока в жизни крестьян с приездом отца Георгия не произошло ничего нового. Крестьяне говорили, что новый батюшка -- добрый. И как неопровержимое доказательство доброты его приводили рассказы о том, как он приглашал мужиков к себе в кабинет, расспрашивал их о жизни хутора и -- угощал чаем. При этом обыкновенно присутствовала матушка: она брала у крестьянина пустой стакан и наливала чаю, и, положив в него сахару, сама размешивала его. И была она при этом такая простая и добрая, как ангел. Некоторые, уходя от батюшки, дорогою умилялись до слез этою добротою и этою внимательностью. И придя в свои низкие белые хатки, рассказывали, что батюшка -- добрый, а матушка -- сущий ангел во плоти...
   А на дворе стояли светлые весенние дни. Они спускались на землю рано утром, и, полные света и ласки, сгоняли легкую изморозь, насевшую ночью на крышах, и грели холодную землю, глубоко простывшую от морозов. Земля мякла и теплела, и тихо пробивались сквозь нее зеленые молодые ростки... А дни приходили все ярче и теплее и все дольше оставались на земле. Как в чудесной сказке, вырастали ночами в степи белые пышные цветы, одевались зеленою одеждою вербы и сильно набухали почки на вишнях.
   Шла шестая неделя Великого поста. Утром и вечером по хутору стояли длинные печальные звоны... Было много говеющих: в Великом посту на хуторе не было священника, и никто из крестьян не говел. Отец Георгий служил "по-старинному": рано утром начинал службу, вычитывал все длинные кафизмы и сам читал канон. В среду и пятницу он говорил слово -- о Боге, Бесконечной Любви. Он видел, что крестьяне знают Бога, внимательного к человеческим грехам и чуткого ко всякой жертве -- трудовой копейкой или тоненькой желтой свечкой, но не знают Бога, воплощение чистой и святой любви, пришедшего когда-то на бедную маленькую землю пострадать за людей.
   Он говорил о Боге-Любви, и в церкви было тихо. Крестьяне слушали слова доброго батюшки, и от них им было хорошо. Кроткими, простодушными очами они поднимались вверх -- к самому Престолу Великого Бога и наивно и доверчиво, как дети, смотрели на Него. И оттого радость спускалась в их непривыкшее к ласке сердце, и стояли они -- растроганные и умиленные...
   Батюшка скоро узнал всех своих прихожан. Они были все похожи один на другого. В кабинете ли за чаем, или при выходе из церкви, или в случайных встречах на кривых улицах хутора, всегда пред ним стоял один и тот же человек: измученный заботою о куске хлеба, никогда не мечтавший подняться вверх и окинуть единым оком все окружающее, приходивший смиренно в церковь, как в дом Бога, о Котором он слышал всю свою жизнь и Которого никогда не представлял себе сознательно и ясно.
   Только один необычный прихожанин оказался у отца Георгия.
   На той же площади, где был домик отца Георгия, на противоположной стороне ее, стоял старый большой дом. По виду он напоминал городские строения: был крыт железом, обнесен высоким фигурчатым забором и выходил на улицу широкой стеклянной верандой. Около него никогда не было видно движения, только ночью, в крайнем окне, мелькал свет, прикрытый зеленым абажуром. Крестьяне говорили, что в доме живет "профессор"... Говорили, что он давно приехал откуда-то издалека, купил у общества место и выстроил дом. Он был странный: никогда не говорил с крестьянами и как будто даже избегал их. Иногда его видели уходящим с ружьем и собакой в степь. Иногда он стоял на своей веранде, прислонившись лбом к стеклу, и обычно был бледный. У него не было прислуги: за провизией он сам ездил на станцию, а в его отсутствие дом сторожила огромная желтая цепная собака.
   Отец Георгий как-то возвращался домой вечером от тяжело больного крестьянина. У "профессорского" дома он встретил самого "профессора": то был в длинном пальто, в широкой шляпе. У него была маленькая седая борода и длинные усы. Глаза смотрели неясно, будто что-то вспоминая. Отец Георгий снял шляпу и поклонился. Профессор ответил: "Здравствуйте!" -- и торопливо скрылся в калитку. Через неделю после этого отец Георгий гулял в степи с матушкой. Когда они подходили к памятным им гумнам, из-за верб вдруг показался профессор -- с ружьем и собакой. Увидев гуляющих, он остановился в нерешительности. Потом медленно пошел по дороге -- навстречу отцу Георгию и матушке. Они встретились и поклонились друг другу