Кукольник Нестор Васильевич
Иоанн Антон Лейзевиц

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Драматическая фантазия в пяти актах, с эпилогом, в прозе.

СОЧИНЕНІЯ
НЕСТОРА КУКОЛЬНИКА.

Сочиненія Драматическія.
III

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.
Печатано въ типографіи И. Фишона.
1852.

   

ІОАННЪ АНТОНЪ ЛЕЙЗЕВИЦЪ.

ДРАМАТИЧЕСКАЯ ФАНТАЗІЯ
ВЪ ПЯТИ АКТАХЪ, СЪ ЭПИЛОГОМЪ, ВЪ ПРОЗѢ.
(Писано въ 1837 году.)

ПЕЧАТАТЬ ПОЗВОЛЯЕТСЯ,

   съ тѣмъ, чтобы по напечатаніи представлено было въ Ценсурный Комитетъ узаконенное число экземпляровъ. С.-Петербургъ 18-го Января 1852 гола.

Ценсоръ А. Фрейгангъ.

ПОСВЯЩЕНО
ПОДВИГУ АНДРЕЕВИЧУ ГЕЙДЕНРЕЙХУ.

   

ДѢЙСТВУЮЩІЯ ЛИЦА.

   ГЕРЦОГЪ.
   ГЕРЦОГИНЯ.
   ІОАННЪ АНТОНЪ ЛЕЙЗЕВИЦЪ.
   КЛАРА, его сестра.
   ЛУИЗА, его жена.
   КАРЛЪ, его сынъ.
   ГОТГОЛЬДЪ ЕВФРАИМЪ ЛЕССИНГЪ.
   ІОАННЪ ІОАКИМЪ ЭШЕНБУРГЪ
   ІОАННЪ ХРИСТОФЪ ФРИДРИХЪ ШИЛЛЕРЪ.
   АВГУСТЪ ВИЛЬГЕЛЬМЪ ИФФЛАНДЪ.
   ІОАННЪ ДАВЫДЪ БЕЙЛЬ, актеръ.
   ФРИДРИХЪ ЛЮДВИГЪ ШРЕДЕРЪ, содержатель и директоръ Гамбургскаго театра.
   ЖОРЖЪ, МИНЦЪ, МОРЪ, ВЕЙЛЕРЪ, актеры Гамбургской труппы.
   АМАЛІЯ КЛЕЙНЪ, ЖАНЕТА РЕДЕ, ЭМИЛІЯ РИЗЕКУРЪ, актрисы той же труппы.
   ІОАННЪ МАЛЬВИЦЪ, Венгерскій Графъ.
   ДОКТОРЪ МЕССЕРЪ
   ДИРЕКТОРЪ Брауншвейскаго театра.
   ВРАЧЪ.
   СЕБАСТИАНЪ, слуга Лензевица.
   ТРАУ, МАУЛИ, кочующіе картежники.
   ГРЕТХЕНЪ, служанка Амаліи.
   ФРИЦЪ, каммердинеръ Графа Мальвица.
   ГАНСЪ, швейцаръ въ домѣ Шредера.
   КНИГОПРОДАВЦЫ Брауншвейгскіе.
   НИЩАЯ.
   ЕЯ ДОЧЬ.
   СЛУГА Лессинга.
   СТОРОЖЪ въ Брауншвейгскомъ театрѣ. жители Гамбургскіе и Брауншвейгскіе.

Дѣйствіе первое -- въ Гамбургъ; остальныя -- въ Брауншвейгѣ.

   

АКТЪ ПЕРВЫЙ

Въ Гамбургъ.

ЯВЛЕНІЕ ПЕРВОЕ.

Комната въ гостинницѣ.

ЛЕЙЗЕВИЦЪ и КЛАРА

   ЛЕЙЗЕВИЦЪ. И такъ ты теперь совершенно счастлива, Клархенъ! Черезъ три, четыре дня твой женихъ прилетитъ изъ Любека; увезетъ тебя женой... ты счастлива, по я не завидую твоему счастію. Мужъ, жена, свадьба, все это драматическіе, ничтожные отрывки; ты можешь имѣть только одинъ характеръ, мужъ твой также только одинъ характеръ, у меня ихъ тма! Мое семейство многочисленно, какъ звѣзды; я правитель огромнаго, неизмѣримаго государства; я могу!... Господи, чего не можетъ драматическій писатель!
   Я могу человѣка живаго -- одѣть въ мантію Императора Августа и дать ему слова и привычки этого владыки древняго міра; я могу свѣту показать живую Клеопатру, не портреты нѣмые и безъ движенія, нѣтъ, людей съ костями, съ тѣломъ, съ живымъ голосомъ, какъ двойники покойныхъ. Они будутъ ходить, говорить, дѣйствовать, -- жить! Думаю, раздумываю, нѣтъ конца моимъ думамъ, нѣтъ конца моей власти
   КЛАРА. Послушай, драматическій писатель! Мнѣ кажется, ты считаешь это знаніе какою-то публичною должностью, въ родъ пастора, судьи, и тому подобное.
   ЛЕЙЗЕВИЦЪ. Почти такъ, Клархенъ! Писатель -- лице должностное, какъ судья и пасторъ. Онъ долженъ трудиться перомъ для народной нравственности, для успѣховъ народнаго просвѣщенія, какъ судья трудится для той же цѣли сохраненіемъ справедливости, а пасторъ убѣдительнымъ словомъ своей проповѣди. Писателю нѣтъ вещественной награды за исполненіе высокаго долга, но если онъ употребитъ во зло свое призваніе -- его казнятъ многіе вѣка; онъ бы заплатилъ всею славою своей жизни за холодное забвеніе по смерти... О, я буду служить вѣрно моей Германіи, до конца моей жизни; всѣ мгновенія мои соберу въ размышленія для пользы моего отечества. Напишу библіотеку сочиненій, и въ каждое вложу зерно блага, согрѣю его теплотою чистаго чувства, и оно возраститъ плодъ сладкій на могилѣ моей!
   КЛАРА. Съ нетерпѣніемъ ожидаю начала твоей службы. Доброе сердце твое и несомнѣнный талантъ должны тебѣ доставить почетную извѣстность, тихую жизнь, а это главное. Что слышно о твоемъ Юліѣ?
   ЛЕЙЗЕВИЦЪ. Сегодня рыпается судьба моего Юлія; утромъ я опять заходилъ къ Шредеру...
   КЛАРА. Кто это Шредеръ?...
   ЛЕЙЗЕВИЦЪ Ты забыла всѣ фамиліи, Клархенъ, кромѣ одной! Шредеръ -- директоръ, содержатель здѣшняго театра. Во всѣхъ отношеніяхъ замѣчательный человѣкъ! Его жизнь -- богаче самыхъ занимательныхъ Французскихъ романовъ съ убѣдительнымъ заглавіемъ: les aventures. Жаль, что Лессингъ оставилъ Гамбургъ; вотчимъ Шредера, Аккерманъ, не похожъ на пасынка; онъ бы поладилъ съ Лессингомъ; хорошій писатель, лучшій Германскій актеръ, онъ бы умѣлъ уважать преобразователя нашей сцены. Жаль, что уваженіе къ матери не позволяетъ Шредеру дѣйствовать совершенно независимо. Г-жа Аккерманъ привыкла къ восточной роскоши, полюбила деньги, и для денегъ готова жертвовать чистотою сцены; едва, едва она не погубила собственнаго сына; по ея милости, онъ былъ уже плясуномъ; не доставало несчастнаго случая, она бы сдѣлала его паяцомъ. Г-жа Аккерманъ предсѣдательница во всѣхъ совѣтахъ; не знаю, понравится ли ей мой Юлій?
   КЛАРА. Понравится! Никакого сомнѣнія! Сегодня его прочтутъ, примутъ, въ двѣ недѣли разучатъ, съиграютъ и...
   ЛЕЙЗЕВИЦЪ. Сыграютъ! Сыграютъ моего Юлія! Я увижу, услышу себя; мою душу осуществятъ въ живой картинѣ! Тысяча глазъ устремится въ священный сумракъ волшебной камеры, гдѣ такъ таинственно, такъ торжественно совершаются жертвы Мельпомены.
   Чудныя впечатлѣнія! Басъ не разскажешь! Воздухъ надъ Лессинговой Сарой странно сладострастенъ; кажется, невидимые струны протянуты въ писанныхъ облакахъ театра, играютъ сладостныя пѣсни, глаза прикованы къ этимъ живымъ мертвецамъ, душа въ обаяніи, сердце тонетъ въ слезахъ, слушаешь голоса съ другаго свѣта... упадетъ занавѣсъ... будто отъ сладкаго сна разбудили вѣстію о смерти любимаго человѣка...
   Я не шучу, Клара! Нѣтъ, не шучу... Повѣрь, въ театръ воздухъ напитывается мыслями, чувствами, мечтами поэта... онъ согрѣваетъ толпу... Юлій, мой Юлій! Что если не согрѣешь, не прослезишь, не утѣшишь никого... Съ шумомъ принесешь отцу своему -- одну насмѣшку... Нѣтъ... Двѣ, три сцены выкупятъ остальное. Я читалъ Юлія Бойэ; онъ человѣкъ опытный, со вкусомъ ..
   КЛАРА. Что-жъ Бойэ? Хвалитъ?..
   ЛЕЙЗЕВИЦЪ. Онъ въ восхищеніи!.. Мало Бойэ; я посылалъ моего Юлія во всѣ концы Германіи ко всѣмъ членамъ Геттингенскаго союза литераторовъ. Ты помнишь Бюргера?-- Чудакъ! Ему больше всего понравилась сцена, когда отецъ Юлія съ братомъ пьютъ вино предъ картиной Анхиза и Энея Но любовь братьевъ соперниковъ ему не по сердцу; онъ бы желалъ Гораціанской Оды въ лицахъ. Вотъ его драма!..
   Стольберги очень довольны; особенно мой милый Любекскій посланникъ, Графъ Фридрихъ; онъ знаетъ многія сцены наизусть.
   Да что, Клара! Набожный Миллеръ, будущій Меланхтонъ, и тотъ хвалитъ исполненіе; ему не нравится Фатализмъ, разлитой во всемъ созданіи, но эта неизбѣжность смерти даетъ чудныя тѣни; кажется, видишь какъ смерть дышитъ въ рѣчахъ Гвидо, въ заботливости отца, въ совѣтахъ Аспермонте; во всемъ, вездѣ смерть глядитъ на зрителей, жаждущихъ развязки и тайно изъ подъ черной мантіи показываетъ имъ кинжалъ; но кому назначенъ этотъ кинжалъ, Юлію или Гвидо?.. Неизвѣстно!..
   Бѣдный Гёльти -- умеръ! А какъ онъ искренно желалъ видѣть представленіе моего Юлія; какъ пастушески онъ восхищался сценой въ монастырь, какъ простодушно любилъ онъ Бланку, сердился на нее, ссорился, какъ съ другомъ... Милая идиллія, Гельти... умеръ отъ любви! Умеръ за то, что женщина вышла замужъ! Умеръ отъ того, что сердце искренно любило и поэзію и женщину, а двѣ истинныя, неподдѣльныя страсти въ одно и тоже время, въ одномъ и томъ же сердцѣ... Спаси меня, Господи!
   КЛАРА. О другъ мой, придетъ и твоя пора; будетъ время...
   ЛЕЙЗЕВИЦЪ. Вотъ самая пошлая пословица, созданная человѣчествомъ въ извиненіе самыхъ мелкихъ слабостей, животненныхъ наклонностей... Пословицы! Мудрость народная!... Человѣчество любитъ повторять свои глупости и свои умныя рѣчи -- равно; глядь,-- пословица; потворная лесть, соблазнительная прелесть для толпы -- и мудрость народная умножилась еще одною глупостью... Будетъ время... Нѣтъ, любовь къ женщинѣ не посѣтитъ моего сердца.
   КЛАРА. Не забавно, а досадно слушать подобныя тирады изъ небывалой драмы. А на лице какія доказательства, что сердце твое совершенно приготовлено къ самой пылкой, можетъ быть, безумной любви... Вспомни сцену въ монастырь, эту истинно удивительную сцену!
   ЛЕЙЗЕВИЦЪ. А ты ее любишь?
   КЛАРА. Еще бы я не любила лучшаго мѣста въ трагедіи моего брата; за слезы всѣхъ женщинъ тебѣ поручится Клара, а женщины умѣютъ чувствовать; эта сцена произведетъ такое глубокое, раздирающее впечатлѣніе, какого ты и самъ подозрѣвать не можешь. Не будетъ рыданій, не будетъ шумнаго вопля взволнованной толпы, но за то глаза каждаго будутъ украшены слезами горькаго умиленія; ты ихъ увидишь; сцена продолжительна; ты увидишь эти слезы; никто не успѣетъ скрыть твоего тріумфа.
   ЛЕЙЗЕВИЦЪ. Тріумфа!.. И ты надѣешься?..
   КЛАРА. Одна эта сцена поставитъ тебя на ряду съ Лессингомъ.
   Не думаешь ли ты, что нравится одно превосходное?.. Не думаешь ли ты, что въ знаменитыхъ образцахъ твоего искуства все совершенно? Весьма не многія мѣста; но эти молніи, поразивъ единожды, заставляютъ вѣрить изяществу самыхъ обыкновенныхъ тирадъ и положеніи. Побѣжденный зритель изъ благодарности ищетъ покой нищи къ удивленію; онъ увѣренъ, что ты въ силахъ растрогать его вездѣ, гдѣ угодно, и эту силу онъ замѣчаетъ въ самыхъ незначащихъ словахъ и считаетъ обязанностью быть въ постоянномъ восторгѣ.
   ЛЕЙЗЕВИЦЪ. Сестра моя, утѣшительница, мой Лессингъ. Ты вѣрно читала его драматургію, ты вѣрно замѣтила тамъ одну мысль, въ которой заключено почти тоже; постой; Лессингъ всегда со мной; я отыщу это мѣсто.

(Роется въ чемоданѣ.)

   КЛАРА. Полно! Прочти мнѣ лучше сцену любимицу; сегодня она принадлежитъ еще не многимъ, а завтра -- она будетъ собственностію цѣлаго свѣта.
   ЛЕЙЗЕВИЦЪ (схвативъ и перелистывая тетрадь Юлія). Изволь! Изволь! Вотъ неожиданный вызовъ! Читать эту сцену, сто разъ... тысячу разъ... и такому критику... Гдѣ же она?.. Ахъ! вотъ...
   ЛЕЙЗЕВИЦЪ Считаетъ).
   

ПЕРВОЕ ЯВЛЕНІЕ ВТОРАГО АКТА
ИЗЪ ТРАГЕДІИ
ЮЛІЙ ТАРЕНТСКІЙ.

Декорація: пріемная комната въ монастырѣ Св. Юстины.

МОНАХИНЯ и ЮЛІЙ входитъ и говоритъ:

   Позовите игуменью! (Монахиня уходитъ) Я долженъ съ нею видѣться. (входитъ игуменья) Я хочу говорить съ сестрою Бланкою.
   ИГУМЕНЬЯ. Принцъ, вамъ извѣстно запрещеніе вашего родителя.
   ЮЛІЙ. Игуменья, сегодня отцу моему совершилось 77 лѣтъ, а я его наслѣдный Принцъ.
   ИГУМЕНЬЯ. Я понимаю васъ, по я знаю мои обязанности. И вашему сыну въ подобныхъ обстоятельствахъ я дамъ тотъ же отвѣтъ.
   ЮЛІЙ. Вы мнѣ отвѣчаете за Бланку! Я хочу отвести ее въ мой домъ.
   ИГУМЕНЬЯ. Я могу только сожалѣть объ васъ...
   ЮЛІЙ. Я сказалъ вамъ, вы за нея отвѣчаете! Не трудно видѣть послѣдствія обыкновенной печали, но если я замѣчу, что огорченіе на лицѣ ея вдавило глубже хотя единую черту, я приму мѣры...
   ИГУМЕНЬЯ. Принцъ! Мы только овцы; у насъ есть пастырь!
   ЮЛІЙ (нѣсколько разъ прошедъ взадъ и впередъ по комнатѣ). Давно ли вы въ монастырѣ?
   ИГУМЕНЬЯ. Девятнадцать лѣтъ.
   ЮЛІЙ. Что разлучило насъ со свѣтомъ -- благочестіе или только эти стѣны? Вы никогда не знали любви?
   ИГУМЕНЬЯ. Перестаньте, Принцъ, (плачетъ) Я плакала девятнадцать лѣтъ и еще слезы!
   ЮЛІЙ. Не правда ли, онъ проливалъ слезы у этой рѣшетки, и потомъ умеръ? Не такъ ли?
   ИГУМЕНЬЯ. О мой Рикардо! (послѣ мгновеннаго молчанія, уходя) Вы увидите Бланку!

-----

   КЛАРА (схвативъ за руку Лейзевица). Театръ зарыдаетъ или люди безчувственны.
   ЛЕЙЗЕВИЦЪ (продолжаетъ читать.)

ВТОРАЯ СЦЕНА.

ЮЛІЙ ОДИНЪ.

   Чего не сдѣлаетъ любовь! Какъ много можетъ подъ этой женщиной одно воспоминанье, тѣнь любви; него же не возможетъ исполнить во мнѣ надежда, ея душа! О, кто въ силахъ просуществовать этотъ мѣсяцъ!..
   Бланка -- ради тебя, я готовъ многіе годы моей жизни провести въ мрачной темницѣ, куда бы отъ блистательнаго солнца проникало столько свѣту, сколько нужно для освѣщенія твоего лица! Увидѣть Бланку! Увидѣть въ эту минуту! Знаю, за это свиданіе, я заплачу моимъ спокойствіемъ. Гм!.. Но что оно? Жалкій остатокъ прошедшаго спокойствія, а одинъ взоръ ея стоитъ самаго глубокаго покоя величайшаго изъ мудрецовъ.

(Бланка съ Игуменьей входятъ; Юлій бѣжитъ къ нимъ на встрѣчу.)

   ЮЛІЙ. О, моя Бланка!
   БЛАНКА (отступая). Принцъ, не оскорбляйте святыни...
   ЮЛІЙ. Бланка, не нарушай клятвы!
   БЛАНКА. Да, я надѣюсь сдержать слово, данное Небу.
   ЮЛІЙ. Но ты не клялась Небу. Твои обѣты до него не достигли. Геній, хранитель нашей любви, удержалъ ихъ и въ день брака возвратить ихъ тебѣ, какъ свадебный подарокъ.
   БЛАНКА. Я отреклась навсегда и отъ васъ и отъ свѣта; къ подножію алтаря сложила я вѣнецъ невѣсты, принесла въ жертву небу себя, еще болѣе, мою любовь! Ахъ, я вся была проникнута любовью, она была для меня -- все... Если бы я, посвящая себя небу, не пожертвовала моею любовью, тогда бы я не принесла ему въ даръ ничего, кромѣ насмѣшки. Въ тотъ торжественный день, это покрывало -- пало стѣною-разлучительницею между мною и свѣтомъ. Ни одинъ вздохъ, ни одно желаніе не смѣетъ туда возвратиться... Когда захочу предаться пріятнымъ мечтамъ, я должна думать о вѣчности; когда захочу говорить съ чувствомъ, я должна молиться. У меня тѣсное сердце. Любовь къ вамъ и любовь къ небу въ одно и то же время не могутъ въ немъ помѣститься... Я невѣста, обреченная небу и теперь еще разъ повторяю мое отреченіе, въ вашемъ присутствіи, и только для этого согласилась васъ видѣть.
   ЮЛІЙ. Твои слова могли бы убить меня, если бы ты говорила правду. Любовь слила насъ въ одно единственное существо; мы можемъ погибнуть вмѣстѣ, но разлучиться -- никогда. дѣва, дива, нѣкогда вся твоя жизнь была заключена въ любви ко мнѣ!
   БЛАНКА. Да, но та жизнь излилась въ молитвѣ и воздыханьяхъ; я живу другою жизнію. Возьмите вашъ портретъ, послѣдній единственный остатокъ нашей любви. Возьмите! Мнѣ нельзя имѣть при себѣ изображенія мужчины.
   ЮЛІЙ. Никогда! Никогда! Я не могу взять его, хотя бы ты мнѣ возвратила и мое сердце и мое спокойствіе.
   БЛАНКА (отдавая портретъ игуменьѣ). А вы, глядя на мой портретъ, не забывайте, что оригинала уже нѣтъ, что проливаетъ слезы уже другая Бланка. Простите на вѣки! Я знаю ваше сердце, Принцъ: осчастливьте имъ скорѣе другую Дѣву; я буду молиться и за васъ и за вашу супругу.
   ЮЛІЙ. Если такъ, молись за себя. Человѣкъ единожды родится и любитъ единожды.
   БЛАНКА. Для себя я буду просить силы забыть прошедшее... Простите!
   ЮЛІЙ (удерживая ее). Бланка, вспомни невинные дни нашей юности! Припомни все дарованное намъ любовью, печали и радости, дѣйствительность и мечты, жизнь и дыханіе; вспомни, какъ любовь наша облегчала самыя тяжелыя обязанности и придавала важность самымъ пустымъ!
   Но ты не можешь ихъ помнить! Такому чувству не даровано воспоминаній... Блаженствуя вчера, мы вѣрили, что нѣтъ конца нашимъ радостямъ; сегодня вчерашняя страсть обратилась въ холодность. Но и блѣдный образъ, все таки образъ... О, Бланка, вспомни о нашихъ бесѣдахъ въ Лимонной рощѣ; вспомни о слезахъ при встрѣчѣ, о слезахъ при разлукѣ!..
   БЛАНКА (въ глубокой задумчивости). Странно! И вамъ это снилось; мнѣ снилось то же.
   ЮЛІЙ. И я клянусь тебѣ, эти дни должны возвратиться, подъ нашими лимонными деревьями, или подъ пальмами Азіи или подъ сѣверными соснами, гдѣ, не знаю, но все равно. Я приду къ тебѣ, хотя бы путь этотъ былъ труднѣе пути ко славѣ, хотя бы по сторонамъ въ кустарникахъ рычали тигры, истомленные голодомъ и жаждой. Только смерть можетъ воспрепятствовать моему намѣренію; но нѣтъ, я чувствую всю свою силу; ея станетъ на столѣтія, бланка. Молю васъ, оставьте меня.
   ЮЛІЙ. Придетъ время, когда отъ всѣхъ твоихъ настоящихъ страданій останется только грустное воспоминаніе, и то, чтобы придать болѣе занимательности вечерней бесѣдъ о прошедшемъ. На этихъ рукахъ я вынесу тебя изъ твоей темницы; первое чувство твое -- будетъ похоже на радость пробужденнаго, когда онъ увѣряется, что страшный сонъ его былъ только сонъ.
   БЛАНКА. Оставьте меня! Вы слышите, звонятъ къ молитвѣ...

-----

   КЛАРА. О довольно! Довольно! Эти строки безсмертны! Я смотрю на нихъ съ невольнымъ уваженіемъ.
   ЛЕЙЗЕВИЦЪ (цѣлуя ея руки). О Клара! Если бы я могъ высказать всю бурю моего сердца: твое одобреніе для меня въ эти мгновенія -- райское чувство; мнѣ воображается, что теперь именно прочитали мою сцену у Шредера, что даже старуха Аккерманъ похожа на мою игуменью, что я торжествую... Боже!.. Смотри... Нѣсколько минутъ -- и все совершилось . Я побѣгу къ Шредеру... Францъ Вейлеръ, актеръ, въ родѣ секретаря Шредера, обѣщалъ меня увѣдомить ровно въ 10 часовъ о успѣхъ моего Юлія... Я знаю, я убѣжденъ... первыя сцены выдержатъ самую строгую критику, дѣйствіе быстро, языкъ блистателенъ, разговоръ плавенъ, естественъ, не соскучатъ и это мнѣ поможетъ...
   О небо, дай мнѣ себя увидѣть, услышать! Возврати меня моей стихіи! Мое отечество -- театръ; мое поле -- на этомъ дрожащемъ полу; скрылъ каждой половицы имѣетъ, для меня свою пріятную мелодію; шелестъ кулиссъ, какъ птицѣ ропотъ листьевъ; подымется занавѣсь, я проснулся, живу; -- упадетъ, я сплю, утопаю въ сновидѣньяхъ... Исторія мимо глазъ моихъ ведетъ свои великія тѣни; каждую я бросаю на этотъ магическій полъ; Мѣрю; годится! И странно! Все въ мірѣ мнѣ кажется созданнымъ для театра; онъ -- повтореніе міра; но между безчисленными предметами есть любимцы; душа ихъ носитъ, сердце голубитъ, разумъ хлопочетъ о малѣйшихъ подробностяхъ любимца; много въ душу западаетъ высокаго.. Плодородныя зерна, дай Богъ возлелеять васъ безъ бури, безъ града...
   КЛАРА. Что ты намѣренъ писать послѣ Юлія?..
   ЛЕЙЗЕВИЦЪ. Агриппину, Клара, Агриппину!.. Чудная трагедія!-- Какой помощникъ, Тацитъ! а люди, эти желѣзные развратники, съ философіей и съ соблазномъ; съ познаніемъ Платона и съ насмѣшкой надъ его любовью! Какія лица!-- Неронъ!-- Не Рассина; это звучный тиранъ и только! Нѣтъ; Неронъ Тацита, кровавый, какъ его тога, поэтъ героическихъ подвиговъ; малодушный мучитель, ученикъ Сенеки, питомецъ Бурра, сынъ Агриппины, повелитель міра... А Сенека!-- Драматическій писатель для развратнаго Рима; философъ афористическій; съ будущею необыкновенною смертію, великій льстецъ ничтожнаго Нерона, или Бурръ -- говорящая сталь; или Дворъ Нерона: невольницы, эти одушевленные мраморы Элады, страстныя пѣсни Испаніи или эти буйныя Египтянки, живой огонь, палящія чары;-- толпа нахлѣбниковъ, прославленныхъ развратомъ, силой или удачной пѣсней.-- Не забудь, характеръ времени обложитъ античной рамой всю трагедію; вѣкъ Нерона станетъ въ театрѣ со своей религіей, философіей, понятіями, обычаями, нравами, даже мебелью и сосудами и посреди этого разгульнаго, сладострастнаго, блистательнаго міра -- вдругъ возвысится колоссальная статуя олицетвореннаго честолюбія; безъ страстей; ихъ поглотила одна; безъ чувствъ -- ихъ стёрло честолюбіе; блѣдная, желтая, мертвая статуя; въ ней нѣтъ жизни -- но она взглянетъ, и эти взоры ярче солнца небеснаго, глубже бездоннаго моря.
   Давно уже, на яву и во снѣ я вижу Агриппину; то она честолюбствуетъ, какъ женщина; -- то какъ женщина, какъ матерь, ноетъ пронзительныя жалобы на сына; кинжалъ и ядъ въ рукахъ ея, какъ два древніе диска; и она мѣтко играетъ въ игру, которую только Агриппина или ея достойный сынъ могутъ назвать игрою... Вдругъ сомнѣніе заглянуло въ честолюбивую душу и началась великолѣпная трагедія.-- Два человѣческія чувства, -- въ одно и то же время, -- материнское и сыновнее, брошены подъ жерновъ обстоятельствъ.-- Что изъ этого выйдетъ? думаетъ зритель. Кто будетъ хитрѣе въ злобѣ, изворотливѣе въ борьбѣ, ужаснѣе въ побѣдѣ? "Я" говоритъ громко Агриппин . "Я" глухо стонетъ Неронъ -- и вотъ барка везетъ Агриппину въ Байю; она разрушается; волны поглощаютъ многихъ; остальныхъ скрываетъ мракъ ночи.-- Декорація перемѣняется.
   Неронъ торжествуетъ смерть матери; условленные огни дали знать о разрушеніи барки, то есть о вожделѣнной кончинъ; Неронъ обнимаетъ ужасныхъ участниковъ въ развратъ, какъ братьевъ, послѣ долгой разлуки: Бурръ не одобряетъ поступка, но доволенъ послѣдствіями; Сенека уже придумываетъ для Нерона рѣчь, которую онъ долженъ по случаю смерти матери говорить въ Сенатъ. "Не мучь напрасно старой головы, учитель," говоритъ Неронъ: "рѣчь моя давно готова. Ботъ она."
   "Кто?" спрашиваетъ Сенека, поблѣднѣвъ и выкативъ глаза.
   "Моя рѣчь!" отвѣчаетъ Неронъ...
   "Погоди!" дрожащимъ голосомъ говоритъ испуганный философъ: "Погоди. Эта тѣнь можетъ быть заставитъ перемѣнить рѣчь и будетъ говорить сама за тебя и о тебѣ." Всѣ оглянулись и кубки посыпались на полъ; собесѣдники превратились въ каменную группу, а тѣнь съ растрепанными и мокрыми волосами, въ одеждъ влажной и сбѣжавшейся вокругъ тощаго тѣла, медленно близится къ Нерону... И здѣсь я хочу опустить занавѣсъ четвертаго акта.
   Пятый... (Бьетъ десять часовъ). Совершилось! Клара, совершилось! Не обвиняй меня, не смѣйся; я бѣгу къ Шредеру... Я доскажу Агриппину послѣ, завтра, сегодня, по прежде я долженъ узнать судьбу Юлія...

(Убѣгаетъ. Клара беретъ со стола свѣчу и провожаетъ его).

   

ВТОРОЕ ЯВЛЕНІЕ

Прихожая въ домѣ Г-жи Аккерманъ.

ШРЕДЕРЪ и МИНЦЪ. ГАНСЪ въ углу спитъ.

   ШРЕДЕРЪ. А! Г. Минцъ! Рано же вы пришли читать піэсы, присланныя въ Конкурсъ. Все кончено!
   МИНЦЪ. Простите, Г. Директоръ! У меня жена больна.
   ШРЕДЕРЪ. Уважительная причина! Я самъ ничего не слышалъ и не слушалъ; моя жена также больна... И я безпрестанно бѣгалъ изъ залы въ спальню, и теперь иду туда...
   МИНЦЪ. Такъ она больна?.. А какъ же безъ нея пойдутъ спектакли? Дѣло невозможное! Г-жа Ризекуръ стара, надоѣла, никто не поѣдетъ, а блаженной памяти дѣвица Гартъ, нынѣ госпожа Шредеръ, не даромъ называлась Петербургской волшебницей. Знаете ли, Г. Директоръ, Г-жа Аккерманъ, почтенная родительница ваша, дѣвица Гартъ, нынѣ ваша много уважаемая супруга, такъ много хорошаго наговорили мнѣ о Петербургѣ, что я хочу сдѣлать художническое путешествіе въ этотъ городъ; тамъ, говорятъ, очень насъ любятъ. Кто ни пріѣдетъ оттуда, всѣ съ деньгами; а мы здѣсь бьемся, какъ рыба объ ледъ, а все плохо...
   ШРЕДЕРЪ. Позвольте, Г. Минцъ, одно замѣчаніе. Люди съ талантами всегда найдутъ честный кусокъ хлѣба въ отечествѣ; но есть таланты особаго рода, объ нихъ надо хлопотать, помогать имъ уѣхать въ Америку...
   МИНЦЪ. Конечно, весьма справедливое замѣчаніе. Но чѣмъ же кончился Конкурсъ?
   ШРЕДЕРЪ. Истинно не знаю. Болѣзнь жены свела меня съ ума. Матушка распорядилась сегодня нашимъ Комитетомъ. Читалъ Жоржъ, Моръ, Амалія Клейнъ.-- Ахъ! вотъ новость, Г. Минцъ! Мы ангажировали премиленькую дѣвицу на первыя роли. Прелесть... Я боюсь за жену; въ дѣвицѣ Клейнъ она найдетъ опасную соперницу...
   МИНЦЪ. Слышалъ, слышалъ! Два первые дебюта совершенно удались; что-то будетъ дальше. Когда третій?
   ШРЕДЕРЪ. Да вотъ сегодня рѣшили. Она будетъ играть Лессингову Сару.
   МИНЦЪ. Ого! Роль вашей супруги и Г-жи Ризекуръ. Неосмотрительность! Ужасная неосмотрительность! Будетъ тревога; а вы сами будете играть Мелефонта!
   ШРЕДЕРЪ. Нѣтъ, Жоржъ! Мы будемъ играть въ очередь; разъ мы съ женой, другой разъ Жоржъ съ Амаліей.
   МИНЦЪ. Очень хорошо, Г. Директоръ! но когда же наши новые балеты?..
   ШРЕДЕРЪ. Не говорите мнѣ объ этихъ глупостяхъ. Г. Аккерманъ отказался отъ содержанія театра потому, что я пересталъ плясать по его дудкѣ Амура и Прометея. Матушка тоже на меня сердита, но какъ имъ угодно; теперь я хозяинъ; балеты будутъ, но изрѣдка; ни въ одну трагедію не допущу вставочныхъ танцевъ; какъ имъ угодно; этихъ пошлостей допускать нельзя. Но милости нашего гаэрства мы лишились Лессинга; онъ назвалъ Гамбургъ столицей паяццовъ и уѣхалъ въ Вольфенбютель.. Я надѣюсь на вкусъ публики, и увѣренъ, что она меня поблагодаритъ за то, что я рѣшился питать душу сочной и умной пищей и пересталъ дурачить глаза разноцвѣтными огнями. Можетъ быть, меньше денегъ, но за то больше чести и честности. Мы можемъ объявить три четыре конкурса въ годъ и всегда будемъ имѣть столько же истинно прекрасныхъ драматическихъ произведеній...
   МИНЦЪ. Весьма справедливо! Но чѣмъ же кончился первый конкурсъ?
   ШРЕДЕРЪ. Войдите въ залу, прошу васъ; тамъ все узнаете, а я не понялъ ничего, бѣдная моя жена весьма страдаетъ... Я побѣгу къ ней. Войдите, Г. Минцъ, войдите...

Уходитъ.

   

МИНЦЪ, одинъ.

   Это презабавно! Молодые супруги! Самый дѣятельный, страстный директоръ потерялъ голову отъ минутной болѣзни жены. Онъ бредилъ этимъ конкурсомъ, удивилъ всѣхъ директоровъ, ему прислали цѣлую библіотеку трагедій -- и въ самый день суда -- г. судья не у дѣлъ, а мѣсто его заступаетъ женщина, для которой трагедія безъ балета -- опіумъ.. По вотъ уже всѣ расходятся... Любопытно: кто побѣдитель?..
   

МИНЦЪ, и толпа актеровъ и актрисъ разбираютъ плащи и салоны и расходятся.

   ЖОРЖЪ. Что это, Минцъ? Неужели на конкурсъ!
   МИНЦЪ. Именно! Говори, Жоржъ, кто побѣдитель?
   ЖОРЖЪ. Разумѣется, Клингеръ.
   МИНЦЪ (уходя и хлопнувъ дверью). Надоѣлъ!
   ЖАНЕТА. Жоржъ! Вы съ нами!
   ЖОРЖЪ. Нѣтъ, съ вашего позволенія.-- Да впрочемъ вамъ нечего бояться. Ужъ васъ вѣрно никто не обидитъ! Васъ всѣ знаютъ.
   МОРЪ. Что касается до Жанеты, то она дѣйствительно пользуется огромною извѣстностью. И Жоржъ правъ! Амалія всего два раза показалась на сценъ и требуетъ еще почти вездѣ путеводителя.

(Уходитъ.)

   АМАЛІЯ. Жоржъ, растолкуйте, что онъ хочетъ сказать?
   ЖОРЖЪ. Милая Амалія! Учитесь не понимать. Въ вашемъ званіи и съ вашей красотой это иногда необходимо.
   АМАЛІЯ. Ушелъ! Но за что онъ на меня сердится, Жоржъ?
   ЖОРЖЪ. За то, что васъ любитъ. Почти всегда мы сердимся на другихъ за собственныя глу