Кудашева Раиса Адамовна
Сестрица-певица

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

СЕСТРИЦА-ПѢВИЦА.

Разсказъ.

I.

   Наташа только что вернулась изъ пансіона. Ей отперла стряпуха Марѳа, единственная прислуга, которая, снявъ съ Наташи драповую кофточку-сакъ, сейчасъ же ушла въ кухню. Наташа прошла гостиную, маленькую, но высокую комнату, заглянула въ спальню сестры и, наконецъ, прошла въ свою комнату, гдѣ она спала и готовила уроки. Онѣ жили вдвоемъ съ сестрой Таней, оставшись два года тому назадъ круглыми сиротами. Онѣ не бѣдствовали, потому что отецъ оставилъ имъ довольно хорошій капиталъ, но значительно сократили свои расходы. При отцѣ все было на широкую ногу. Наташа теперь съ грустью вспоминаетъ ихъ роскошную квартиру, лошадей, свою няню Марковну, съ которой ей такъ не хотѣлось разставаться... А ея прежняя комнатка? развѣ можно сравнить ее съ этой?... Эта только чиста и свѣтла, а та... та была похожа на хорошенькую коробочку.
   Наташа уже второй годъ училась въ пансіонѣ. Ей было одиннадцать лѣтъ, и она должна была перейти въ третій классъ. Каждый разъ по приходѣ изъ училища она невольно начинала вспоминать о своей прежней веселой жизни. Теперь у нихъ уже нѣтъ лошадей, не готовятъ такихъ вкусныхъ пирожныхъ, какъ бывало, при папа!... Ей уже не даритъ такихъ чудныхъ куколъ и дорогихъ книгъ, не шьютъ нарядныхъ платьевъ... И дѣвочка, возвращаясь изъ училища, обыкновенно обсуждала своей постоянно работающею головкой всѣ эти интересовавшіе ее вопросы.
   Но въ этотъ день Наташа была занята другими мыслями и, должно быть, не особенно пріятными. Бѣлый высокій лобикъ дѣвочки недовольно хмурился, а на большіе глаза то и дѣло набѣгали слезы. Она сжимала по временамъ худенькія руки и шептала пересохшими губами:
   -- Я скажу, скажу! Я не хочу, чтобъ надъ ней смѣялись!...
   Наташа взглянула на часы; было около половины третьяго. Еще цѣлый часъ до обѣда, а раньше обѣда сестрица не вернется. Она, Наташа, должна непремѣнно сказать это сестрицѣ, а если та долго не придетъ, она, пожалуй, потеряетъ смѣлость.
   Сестрица!... какъ она любитъ ее и какъ хочетъ огорчить ее сейчасъ. Но что же дѣлать? Наташа не можетъ допустить, чтобы всякая маленькая дѣвчонка могла смѣяться надъ ея обожаемою сестрицей. Наташа знала, что сама нѣсколько виновата въ томъ, что въ пансіонѣ смѣются, но она не жалѣла... Еслибы не смѣялись теперь, засмѣялись бы послѣ, когда уже дѣла нельзя бы было поправить. Нѣтъ, такъ лучше, и сестрица, навѣрное, согласится съ ней...
   Наташа была нервнымъ, страшно впечатлительнымъ ребенкомъ, быть можетъ, нѣсколько изнѣженнымъ воспитаніемъ. Ее баловали всѣ: и отецъ, и бабушка, и сестрица, и знакомые, и вся многочисленная прислуга. Ее жалѣли особенно еще потому, что ея мать умерла черезъ нѣсколько часовъ послѣ ея рожденія; сестрица замѣнила ей мать. Если Наташа бывала больна (а это случалось довольно часто), сестрица цѣлыя ночи просиживала у ея постельки, не довѣряя никому ухода за своею любимицей. Все, что только желала Наташа, исполнялось немедленно. Ее растили въ ласкѣ и холѣ, какъ нѣжный тепличный цвѣтокъ, заботливо оберегая, отъ всякаго рѣзкаго дыханія холоднаго вѣтра. А Наташа всегда была слабенькой: такой родилась, такой и осталась до сихъ поръ.
   Учиться ей было не трудно, такъ какъ она была очень способна; да и никто не принуждалъ ее, она училась своею охотой. Но если ей случалось не знать урока или получить выговоръ,-- ее чуть не въ обморокѣ привозили домой: такъ сильно на нее это дѣйствовало. Почти цѣлую недѣлю спустя послѣ такихъ случаевъ Наташа часто и много задумывалась, плакала, плохо спала и кричала по ночамъ, теряла аппетитъ, блѣднѣла, худѣла. Танѣ нѣсколько разъ приходилось объясняться съ учительницами и классными дамами, которыя, мало-по-малу, стали относиться къ Наташѣ гораздо снисходительнѣе.
   Дѣти часто бываютъ злы, сами того не сознавая. Дѣвочки знали болѣзненную нервность Наташи, и имъ нравилось иногда пугать или дразнить ее. Онѣ любили эту тоненькую, блѣдную дѣвочку съ большими странными глазами и, при случаѣ, всегда готовы были помочь ей и успокоить ее; но имъ слишкомъ забавно было видѣть, какъ широко открывались эти испуганные глаза, какъ блѣднѣло худенькое личико, и дѣвочка начинала дрожать всѣмъ тѣломъ. Другая, на мѣстѣ Наташи, не стала бы обращать вниманія, не повѣрила бы, но Наташа не могла подозрѣвать во лжи другихъ, потому что сама была слишкомъ правдива.
   Она ничего не скрывала отъ подругъ, напротивъ, любила разсказывать имъ, какъ онѣ съ сестрицей жили при папа и какъ живутъ теперь; какія у нея игрушки и книги, какъ смѣшно говорить Марѳа, и кто приходитъ къ нимъ въ гости. Наташа, разсказывая, всегда увлекалась и увлекала своихъ слушательницъ: около нея собиралась иногда половина класса, и самыя бойкія притихали, заслушиваясь маленькой разсказчицы.
   Самымъ любимымъ предметомъ для разсказовъ Наташи была, конечно, сестрица. Весь классъ зналъ, что она была хорошенькая, добрая-добрая, съ ласковыми сѣрыми глазами и милою улыбкой, что она хорошо одѣвалась и пѣла... такъ чудно пѣла.
   Наташа закрывала глаза и качала головой, потому что не находила словъ, чтобы выразить всю прелесть пѣнія своей сестрицы.
   -- А кто твоя сестрица? Чѣмъ она занимается? Уроки даетъ?-- спрашивали нѣкоторыя, также имѣвшія взрослыхъ сестеръ.
   Наташа широко открывала глаза, видимо затрудняясь въ отвѣтѣ. Моя сестрица?!-- переспрашивала она.-- Она... она...
   И обыкновенно отвѣчала:
   -- Моя сестрица -- пѣвица.
   Скоро всѣ, не исключая и нѣкоторыхъ классныхъ дамъ, знали, что у Наташи Ржевской старшая сестра пѣвица. И ей самой иногда кричали (чѣмъ доставляли ей большое удовольствіе):
   -- Здравствуй, сестрица пѣвицы! Вонъ идетъ сестрица пѣвицы!...
   Все и пошло съ этого.
   Наташа была спокойна, весела, хорошо училась, даже нѣсколько порозовѣла къ веснѣ; одно, что немного смущало ея душу, была мысль о приближавшихся экзаменахъ.
   Дѣвочки вдругъ вспомнили, что давно ничѣмъ не дразнили Наташу, а подходилъ уже конецъ года. Посовѣтовавшись между собой, онѣ рѣшили напасть на самое дорогое ей существо, на ея сестрицу-пѣвицу.
   -- Скажемъ, что пѣвицей быть очень гадко, стыдно!... Что лучше быть кѣмъ угодно, только не пѣвицей... Что никто изъ богатыхъ и знатныхъ людей никогда не бываетъ знакомъ съ пѣвицами!...
   И вотъ сегодня вся эта шумная ватага дѣвочекъ напала во время рекреаціи на Наташу, гулявшую по пустой залѣ съ одной подругой.
   -- Ржевская, знаешь ли?! Наташа Ржевская, кто твоя сестра? Наташа, слушай-ка...
   Дѣвочка стояла одинокая противъ этой толпы, ея подруга тотчасъ почувствовала, что будетъ потѣха, и немедленно перешла на сторону зачинщицъ. Всѣ эти вопросы, смѣхъ и уже заранѣе довольныя лица дѣвочекъ нагнали на Наташу страхъ: о, на точно предчувствовала что-то недоброе.
   -- Погодите же, господа, она не можетъ понять всѣхъ разомъ!-- остановила крикъ одна изъ забіякъ.-- Слушай, Наташа, ты намъ, кажется, говорила, что твоя сестра пѣвица?
   -- Да...-- несмѣло отвѣтила дѣвочка, оглядывая ихъ уже испуганными глазами.
   -- Она просто поетъ? да? дома?! ну, говори же!...-- приставали къ ней.
   -- Да, просто...-- отвѣтила также робко Наташа, не понимая, чего отъ нея хотятъ.
   -- Ахъ! такъ какая же это пѣвица!-- воскликнули нѣкоторыя въ разочарованіи отъ неудавшейся шутки.-- Это и мы такъ пѣть можемъ!... Дома-то! сколько угодно... А мы думали, она,-- настоящая пѣвица!...
   Наташа вдругъ вспыхнула, точно ее обидѣли.
   -- Нѣтъ, она настоящая!-- горячо сказала она.-- Она съ осени или, можетъ быть, на лѣто -- поступитъ въ театръ. Она будетъ пѣть на сценѣ, въ костюмѣ, и всѣ будутъ слушать и хвалить ее.
   Насмѣшницы торжествовали.
   -- А! такъ вотъ кто твоя сестра!-- протянула недавняя товарка Ржевской.-- Просто актерка.
   -- Поетъ за деньги!-- подхватила другая.-- А если она не понравится публикѣ,-- ей зашикаютъ, и она убѣжитъ.
   -- Фу, какъ тебѣ не стыдно, Наташа, что у тебя такая сестра.
   Онѣ оскорбляли ее грубо, жестоко, сразу налетѣли всѣ на беззащитную Наташу и до того ошеломили ее, что она не могла понять, въ чемъ они ее упрекаютъ.
   -- Сестра?! сестра? Но что же она сдѣлала? она -- настоящая пѣвица... Онѣ только что узнали это, и уже опять недовольны?!
   Но, прислушиваясь, она начала понимать. Онѣ именно за то и бранятъ ея милую сестрицу, что она поетъ; говорятъ, что нужно стыдиться такой сестры; что если она придетъ куда-нибудь, ее выгонять вонъ сейчасъ же.
   -- Выгонятъ? Да за что же?!-- въ негодованіи спрашивала Наташа.
   -- Да потому, что кто же изъ порядочныхъ людей знакомится съ пѣвицами!
   -- Почему же вы раньше ничего не говорили? Я вѣдь давно разсказала вамъ про... это?-- дрожащими губами прошептала Наташа.
   Шалуньи на минуту смутились. Но скоро одна нашлась.
   -- Мы спросили у нашихъ мамъ!-- звонко крикнула она.
   -- А моя мама даже говоритъ: да развѣ у васъ принимаютъ разныхъ мелкихъ людей?-- сочиняла какая-то лгунья.
   Это уже было прямое оскорбленіе, на глазахъ Наташи блеснули слезы.
   -- Мой папа былъ генералъ!-- закричала она, топнувъ ногой и съ удручающимъ жестомъ.
   -- За то сестра пѣвица!-- остановили ее.-- Скажи ей, чтобы приходила ко мнѣ подъ окно пѣть.
   -- И ко мнѣ, я копеечку дамъ!
   -- Ну, а ко мнѣ пусть не приходитъ, у насъ дворникъ съ метлой!
   Теперь онѣ могли наслаждаться эффектомъ своихъ словъ: лицо Наташи какъ-то перекосило, глаза раскрылись широко и смотрѣли съ какимъ-то злобнымъ и тупымъ ужасомъ, запекшіяся губы шевелились, силясь произнести какое-то слово. Казалось, она вотъ-вотъ упадетъ.
   -- Поди, пожалуйся Марьѣ Антоновнѣ!-- безжалостно дразнили ее.-- Ужъ конечно, сплетница! Спой ей пѣсенку, сестрица пѣвицы!
   Имъ уже становилось немного страшно. Что такое съ Наташей сегодня? Обыкновенно она пряталась, громко плакала, иногда падала на полъ, и имъ такъ интересно было поднимать ее, поить и прыскать водой, утѣшать, какъ маленькаго ребенка. У нихъ и теперь были готовы утѣшенія, и имъ было жаль дѣвочку, но... отчего же она такъ долго не плакала?
   Всѣмъ хотѣлось довести ее до слезъ;
   А Наташа не могла плакать. Она только часто-часто дышала, стоя на одномъ мѣстѣ, повернувъ къ нимъ блѣдное, искажённое отчаяніемъ лицо. Ей было такъ больно сердце, что она держалась за него обѣими руками, точно боясь, что оно разорвется. Но ни слезинки не было въ сухихъ блестящихъ глазахъ ея, напротивъ, ихъ жгло что-то. И ей было такъ тяжело, такъ душно!
   -- Злыя, злыя!-- вырвалось у ней хриплымъ шепотомъ.-- Мою сестрицу?!... И она вдругъ заплакала, горько и жалобно, прислонившись головой къ стѣнѣ, отвернувшись, чтобъ онѣ не видали ея слезъ. Этотъ тихій плачъ, этотъ больной стонъ раненой дѣтской души вдругъ точно отрезвилъ злыхъ шалуній, наблюдавшихъ за нею. Онѣ переглянулись, не смѣя подойти къ ней съ утѣшеніями; всѣ онѣ почему-то поняли, что тутъ было что-то другое, чѣмъ тогда, когда онѣ пугали ее дурными отмѣтками или насмѣхались надъ ея любовью къ Марьѣ Антоновнѣ. Серьезныя, онѣ шептались, точно ободряя другъ друга.
   Но одна дѣвочка, первая начавшая говорить съ Наташей, вдругъ прошептала:
   -- Какъ она плачетъ! Посмотрите, какъ она горько плачетъ!
   И всѣ стали смотрѣть, какъ вздрагивали худенькія плечики Наташи, какъ она, всхлипывая, стукалась головой объ стѣну. Всѣ вспомнили, какъ она сказала:
   -- Злыя, злыя!
   -- Правда, мы злыя!-- прошептала вдругъ одна со слезами на глазахъ,-- За что мы ее?
   -- У ней только одна сестрица и есть на свѣтѣ!-- подхватила другая.-- И потомъ она больная: всему вѣритъ, всего боится.
   Но никто не рѣшился подойти къ Наташѣ, всѣмъ было стыдно. Онѣ потоптались у двери и, одна за другой, выскользнули изъ комнаты.
   Наташа осталась одна. Она продолжала плакать до тѣхъ поръ, пока голова ея стала тяжела, какъ свинцовая, и глаза начали горѣть до боли. Еще всхлипывая, вздрагивая всѣмъ тѣломъ, она опустилась на лавку и безцѣльно стала смотрѣть на улицу, ничего не видя передъ собой.
   -- А, злыя! смѣяться надъ моей сестрицей!
   Но ихъ мамы думаютъ такъ же,-- значитъ, правда, что съ сестрицей никогда никто не будетъ знакомиться, что всѣ будутъ сторониться, стыдиться ея. Навѣрное, и ей теперь нельзя играть и говорить съ ними, этими дѣвочками, у которыхъ сестры -- гувернантки и конторщицы? Вотъ теперь онѣ всѣ ушли, не обращая на неё вниманія, а сперва, бывало, утѣшали и цѣловали ее? Но ей ихъ и ненужно! Ей жалко, что ея сестрица -- пѣвица... Если это какъ гадко, отчего она ей ничего не сказала, что нельзя говорить объ этомъ подругамъ?
   Она ни минуты не сомнѣвалась въ томъ, что Таня не будетъ пѣвицей, если она, Наташа, попроситъ ее. Но каково будетъ узнать сестрицѣ, что ея любимица, ея родная сестренка, узнала отъ другихъ, что пѣвицей быть нехорошо, стыдно... Она вѣрно думала, что Наташа никогда ничего не узнаетъ... А Наташа-то еще какъ гордилась своею сестрицей. Что же теперь-то?
   Ей вдругъ пришло въ голову, что подруги уже нѣсколько разъ обманывали ее. Можетъ быть и теперь такъ же? Но развѣ можно такъ зло шутить?... И вѣдь это имъ сказали ихъ мамы: значитъ, правда!... У кого бы спросить повѣрнѣй? у сестрицы нельзя: сестрица не скажетъ правды... Я спрошу у Марьи Антоновны!-- рѣшила она вдругъ. Марья Антоновна такая добрая, никогда никого не бранить. Даже если кто виноватъ, и то она всегда найдетъ, чѣмъ извинить. Ужъ если она скажетъ, что пѣвицей быть нехорошо,-- тогда кончено! сестрица сдѣлаетъ для меня, сестрица не будетъ пѣвицей!...
   Она немного успокоилась за этими думами, пошла въ дортуары вымыть глаза,-- ей не хотѣлось подводить подругъ заплаканнымъ лицомъ. Страшная тяжесть все еще лежала на ея душѣ, и страхъ охватывалъ ее при мысли о возможномъ отвѣтѣ Марьи Антоновны.
   Она пришла въ классъ позже всѣхъ, и всѣ посмотрѣли на нее при ея входѣ. Весь классъ уже зналъ, что "сестрицу пѣвицы" оскорбили въ лицѣ самаго дорогого ей человѣка. Нѣкоторыя были недовольны этимъ жестокимъ поступкомъ, другія пожимали плечами, удивляясь этой глупой довѣрчивости.
   Наташа, очень блѣдная, не поднимая глазъ, прошла на свое мѣсто и машинально достала изъ пульта книгу. Это былъ урокъ батюшки. Онъ вошелъ, прочли молитву, и батюшка вызвалъ Наташу. Она вскочила растерянная, отвѣчала безтолково и сбивчиво, и батюшка только головой покачивалъ на всегда прилежную и внимательную Ржевскую.
   -- Ржевская, тебѣ тройка!-- объявили ей послѣ урока. Въ другое время она пришла бы въ отчаяніе. Тройка изъ Закона Божія,-- это что-то неслыханное для четвертой ученицы. Но теперь она только безучастно кивнула головой, вся дрожа при мысли о Марьѣ Антоновнѣ, отъ отвѣта которой, какъ ей казалось, зависѣло ея счастіе. И вотъ моментъ наступилъ. Марья Антоновна одна около своего столика, наклонилась надъ своею работой. Наташа тихонько окликнула ее.
   -- Что тебѣ, Ржевская? Нездоровится?
   Ахъ, какое доброе лицо у Марьи Антоновны! Какъ она хорошо и ласково смотритъ. У дѣвочки навертываются на глаза слезы, и она спѣшитъ оправиться.
   -- Марья Антоновна! скажите мнѣ правду, хорошо быть пѣвицей?
   Классная дама улыбнулась: она знала о "сестрицѣ-пѣвицѣ". У Наташи отлегло на сердцѣ.
   -- Улыбается, значитъ, ничего!-- подумала она.
   -- Ты о сестрѣ спрашиваешь, милочка?-- заговорила Марья Антоновна, снова опуская глаза въ работу.-- Да какъ тебѣ сказать?...
   Она не можетъ прямо сказать, что хорошо!-- съ ужасомъ подумала Наташа.
   -- Дорога-то это такая... обманчивая!-- продолжала Марья Антоновна, не поднимая глазъ. По-моему, молодой дѣвушкѣ не слѣдуетъ идти по этой дорогѣ... Да ты не поймешь меня, моя милочка!... Скажи твоей сестрѣ, что я не совѣтовала бы ей быть пѣвицей, и бы ни за что не позволила ей этого, будь она моею дочерью... Да что съ тобой?-- вдругъ испугалась она при взглядѣ на Наташу.
   -- Ничего...-- еле выговорила Наташа и повернувшись пошла на свое мѣсто.
   Ея блѣдное лицо точно окаменѣло въ своемъ жесткомъ и жалкомъ выраженіи.
   -- О чемъ ты говорила съ Марьей Антоновной, сестрица пѣвицы?-- крикнулъ ей кто-то.
   Наташа поблѣднѣла еще больше, выпрямилась и твердо выговорила:
   -- Не называйте меня больше такъ!... Моя сестрица никогда-никогда не будетъ больше пѣть...
   И огромная жалость вдругъ сжала ея сердце, и она снова заплакала, такъ же тихо и жалобно, какъ тогда въ залѣ; къ ней подбѣжало нѣсколько дѣвочекъ, подошла Марья Антоновна.
   -- Какая у нея горячая голова!-- сказала классная дама, пробуя лобъ дѣвочки.-- Что съ ней? Ее надо будетъ отправить домой съ горничной... Странный ребенокъ!
   

II.

   И вотъ Наташа сидитъ одна въ своей маленькой комнаткѣ и думаетъ, думаетъ... Какъ сказать о происшедшемъ сестрицѣ? Даже духъ захватываетъ!... А оставить дѣло такъ невозможно.
   Голова Наташи все такъ же горяча, и она никакъ не можетъ понять, какъ это она думаетъ обо всемъ сразу: и о любимыхъ пѣсенкахъ сестрицы, и о толстыхъ щекахъ Марьи Антоновны, и о длинной лентѣ въ косѣ своей сосѣдки по классу... Пѣвица, пѣвица! вертится въ ея головѣ, и она повторяетъ вдругъ вслухъ чьи-то слова:
   -- Я пѣвицѣ копеечку дамъ!...
   -- Тебѣ чаво?-- вдругъ появляется на порогѣ Марѳа, и Наташа не знаетъ, видитъ ли она ее дѣйствительно, или только думаетъ о ней.
   -- Я ничего, я такъ...-- виновато сказала Наташа, вдругъ приходя въ себя.
   -- О!... а я думала, меня кличешь...-- и Марѳа снова отправилась въ столовую, гдѣ только-что гремѣла посудой.
   -- Эхъ, заучили нашу дѣвку!-- сокрушалась она, разставляя тарелки.-- Глазенки вылупила, а рыльцемъ -- словно смерть... И чего имъ эта наука далась!...
   Громкій звонокъ прервалъ ея размышленія, и она съ тарелкой въ рукахъ бросилась отворять.
   Это вернулась "сестрица". Она положила на стулъ въ гостиной свою папку съ нотами и, не раздѣваясь, прошла къ себѣ. Ей, должно быть, было некогда. Она торопила Марѳу съ обѣдомъ, говоря, что не будетъ ждать сегодня Наташу.
   -- Наташенька, молъ, пришла... часика этакъ въ два...-- сказала Марѳа, проходя за барышней въ столовую.
   -- Что съ ней?...-- встревожилась Таня.
   -- Я нешто знаю?... Должно головка, она ужъ всегда головкой мучается... А къ обѣду, Татьяна Владиміровна, надо блюдо достать...
   Покончивъ съ кухаркой, Таня прошла съ сестрѣ. Та сидѣла мрачная, задумавшаяся и почти не обратила вниманія на сестрицу, къ которой всегда бросалась радостно и шумно. Только слезы чаще закапали изъ глазъ...
   -- Наташа, что съ тобой?-- испуганно спросила Таня.
   Она подошла къ дѣвочкѣ, обняла ее и стала съ внимательно! нѣжностью вглядываться въ серьезное, почти суровое личико. Въ черныхъ глазахъ застыла какая-то мысль, но блѣдныя губы крѣпко сжаты, точно боялись проронить слово.
   -- Разскажи, что случилось, моя крошечка?-- начала спрашивать Таня, цѣлуя темные волосы дѣвочки.-- Чего-нибудь не звала? получила дурной баллъ?... стоитъ ли изъ-за этого такъ убиваться?... Ну, вытри глазки, будь умницей!...
   А Наташѣ отъ ея ласкъ еще хуже становилось на душѣ. Она не могла понять сама себя... Отняли ли у ней любовь къ сестрицѣ сегодня, сама ли сестрица стада другой,-- она не знала, но чувствовала, что все было совсѣмъ не то, что прежде... И любитъ она Таню, и жалѣетъ, и злится на нее за то, что она -- пѣвица!...
   -- Пойдемъ кушать!-- сказала Таня, ничего не добившись.
   Наташа послушно пошла за ней въ столовую, машинально принялась было за тарелку супа, которую поставила передъ ней Марѳа. Но пальцы ея не удержали ложки, которая, звякнувъ, упала на тарелку и обдала брызгами скатерть и салфетку, повязанную на Наташѣ.
   -- Не хочу...-- прошептала дѣвочка, еле шевеля губами.
   Марѳа и Таня переглянулись, и у обѣихъ на лицахъ мелькнула тревога. Что еще сталось съ ихъ маленькой любимицей?...
   Наташа молча просидѣла весь обѣдъ, не прикасаясь къ кушаньямъ. Она все думала, думала... Она опять переживала недавнюю сцену, и иногда исподлобья сердитыми глазами взглядывала на Таню. Жалко сестрицы!... но вѣдь она одна виновата во всемъ, во всемъ!... Зачѣмъ ты пѣвица? зачѣмъ пѣвица, беззвучно шептала она иногда, забываясь, и Марѳа кивала на нее Танѣ, тщетно прислушивавшейся къ словамъ сестры.
   -- Заговаривается Наташенька-то!-- сказала кухарка послѣ обѣда.
   -- Разстроили чѣмъ-нибудь!-- печально отвѣтила Таня.-- Она велѣла Марѳѣ сейчасъ же готовить чай и, уложивъ Наташу въ постель, сѣла за рояль. Нынче она должна была пѣть въ одномъ обществѣ, куда хотѣлъ пріѣхать, спеціально для нея, извѣстный оперный критикъ. Таня и волновалась, и радовалась предстоявшему испытанію, тщательно выбрала романсы и теперь, въ послѣдній разъ, хотѣла пройти ихъ вполголоса. Наташѣ она не помѣшаетъ, хотя та и больна; дѣвочка всегда любила ея пѣніе, и ей, Танѣ, часто приходилось, особенно во время ея болѣзней, успокоивать и усыплять ее пѣсней. Дѣвочка теперь навѣрное успокоилась, иначе бы позвала ее... Таня раскрыла ноты и взяла первый аккордъ аккомпанимента.
   Она пѣла вполголоса, почти заглушая себя роялью. Не такъ придется ей пѣть сегодня вечеромъ, когда много цѣнителей будутъ слушать ее, и когда критикъ вслухъ, передъ всѣми, произнесетъ свой приговоръ. Ея сердце замирало при воспоминаніи о нынѣшнемъ вечерѣ.
   А Наташа, услыхавъ пѣніе, стремительно, точно ее толкнулъ кто, поднялась съ подушекъ. Послѣ всего, что ей сказали нынче, еще слушать это ужасное пѣніе?! О, какъ оно ее мучитъ! Казалось, каждая нотка, взятая ея сестрой, отдавалась въ ея сердцѣ мучительной острой болью. Она вдругъ неистово вскрикнула и бросилась въ залу, спотыкаясь по пути на двери и мебель, чувствуя, что ея дрожащія ноги не слушаются ея.
   Вотъ она въ залѣ. Таня поетъ тихо, старательно, съ выраженіемъ. Она вся ушла въ любимое занятіе, по-прежнему всецѣло погруженная въ эти слова, полныя для нея смысла... И вдругъ чья-то маленькая, горячая ручейка охватываетъ ея шею, другая зажимаетъ ей ротъ и чей-то злобно-повелительный и вмѣстѣ съ тѣмъ отчаянно-жалобный голосъ кричитъ:
   -- Не смѣй... не мучь меня... не смѣй пѣть!
   Таня, перепуганная, еле узнала въ этомъ искаженномъ злобой лицѣ съ злыми и жалкими глазами кроткое личико своей Наташи. А та продолжала судорожно сжимать ея горло худыми и цѣпкими руками; и дрожа всѣмъ тѣломъ, топая по паркету босыми ногами, кричала, точно ее истязали:
   -- Не смѣй же!... не пой! не могу я!...
   Таня съ трудомъ развела ея руки и посадила къ себѣ на колѣни это худенькое тѣльце, содрогавшееся отъ жестокихъ рыданій. Прижавъ къ груди горячую, какъ огонь, дорогую темноволосую головку сестры, Таня умоляла ее успокоиться, увѣряя, что не будетъ больше пѣть, если это такъ тревожитъ ея Наташу. Прибѣжавшая на крикъ Марѳа принесла изъ столовой стаканъ воды. Наташа, прерывисто дыша, силилась взять глотокъ, стуча зубами о краешекъ стакана.
   -- Пойдемъ, я посижу около тебя, дѣточка,-- сказала Таня.-- Ты, вѣрно, испугалась тамъ, лежа одна...
   Снова уложивъ сестру, она послала Марѳу за докторомъ, старымъ знакомымъ, лѣчившимъ когда-то все ихъ семейство. У Наташи жаръ, головная боль; но откуда это внезапное отвращеніе къ пѣнію? И вѣдь какъ она кричала, какъ кричала!...
   Она сидѣла подлѣ Наташи серьезная и печальная. Дѣвочка лежала на спинѣ, вытянувшись, еле замѣтная подъ одѣяломъ. На голову Таня положила ей мокрое полотенце; глаза были закрыты... Но Наташа не спала: ея запекшіяся губы шевелились, и длинныя черныя рѣсницы трепетно вздрагивали на блѣдныхъ щечкахъ.
   Марѳа вернулась, не заставъ доктора дома. Она начала разсказывать громкимъ шепотомъ, когда вернется докторъ, и какъ она, Марѳа, наказывала прислугѣ присылать его къ нимъ.
   -- Хорошо, хорошо, ступай!-- торопливо выпроводила ее Таня, боясь, что она своей болтовней потревожить дѣвочку.
   Марѳа ушла, а она сидѣла подлѣ заснувшей Наташи съ какой-то попавшейся подъ руки работой до тѣхъ поръ, пока совершенно стемнѣло. Зажигать лампу она боялась, чтобы не разбудить сестру. Пусть спитъ: сонъ вѣдь лучшее лѣкарство.
   Однако ей было пора собираться. Почти шесть, а къ семи всѣ будутъ тамъ. Конечно, ей лучше бы было остаться возлѣ Наташи, но вѣдь сегодня -- особенный вечеръ, отъ него, можетъ быть, зависитъ вся ея сценичная карьера. Она не могла остаться, несмотря на страхъ передъ испытаніемъ, ее влекло туда страстное желаніе артистки блеснуть своими силами. Наташа проститъ ей: вѣдь имъ обѣимъ будетъ такъ хорошо въ случаѣ успѣха...
   И Таня одѣвалась въ своей комнатѣ, волнуясь радостно и весело. Какъ-то она споетъ нынче? Вдругъ у нея задрожитъ или сорвется голосъ? Вдругъ она забудетъ или перепутаетъ что-нибудь въ аріи? И въ ней поднималась радостная и непоколебимая увѣренность въ томъ, что ни одного изъ этихъ страшныхъ случаевъ не можетъ произойти съ нею.
   Потомъ мысли ея снова вернулись къ Наташѣ. Нужно сейчасъ навѣстить ее, сказать ей о своемъ уходѣ, попросить у нея прощенія въ томъ, что она оставляетъ ее одну. Взглянувъ на себя въ послѣдній разъ въ зеркало, она прошла въ комнату сестры.
   Наташа уже не спала и, обрадованная, приподнялась на подушкахъ, увидавъ Таню. Она была увѣрена, что сестрица проведетъ съ ней этотъ вечеръ; тогда бы она все высказала сестрицѣ и упросила бы ее бросить пѣніе. Но теперь, кинувъ бѣглый взглядъ на изящный туалетъ Тани, понявъ, что она уходитъ, дѣвочка сразу затихла и замкнулась въ себѣ, чувствуя, что сестрѣ не до нея.
   Таня нагнулась къ ней, крестя и цѣлуя ее, вагъ всегда дѣлала на ночь. Наташа снова легла на подушки, холодно отвѣчая на ласки Тани, оскорбленная и гордо скрывавшая это. отъ сестры...
   Наконецъ, Таня рѣшилась уйти, нѣсколько встревоженная холоднымъ молчаніемъ Наташи. Тогда дѣвочка вдругъ приподняла голову, и глаза ея расширились, точно подъ вліяніемъ какой-то мысли, внезапно пришедшей ей въ голову.
   -- Таня, Таня!-- безпокойно позвала она.
   Таня вернулась.
   Дѣвочка встала на колѣни на постели и, смотря блестящими, угрожающими глазами на сестру, сказала:
   -- Смотри, Таня, не пой тамъ! Пожалуйста, не пой!...
   И зорко глядя на сконфузившуюся дѣвушку, она поняла, что Таня будетъ пѣть непремѣнно, что она уже рѣшила тамъ пѣть... Что дѣлать? Наташа обняла Таню за шею, и на глазахъ ея заблестѣли слезы.
  &