# Сестрица-певица

Раиса Адамовна Кудашева

## СЕСТРИЦА-ПѢВИЦА.


Разсказъ.


I.


Наташа только что вернулась изъ пансіона. Ей отперла стряпуха Марѳа, единственная прислуга, которая, снявъ съ Наташи драповую кофточку-сакъ, сейчасъ же ушла въ кухню. Наташа прошла гостиную, маленькую, но высокую комнату, заглянула въ спальню сестры и, наконецъ, прошла въ свою комнату, гдѣ она спала и готовила уроки. Онѣ жили вдвоемъ съ сестрой Таней, оставшись два года тому назадъ круглыми сиротами. Онѣ не бѣдствовали, потому что отецъ оставилъ имъ довольно хорошій капиталъ, но значительно сократили свои расходы. При отцѣ все было на широкую ногу. Наташа теперь съ грустью вспоминаетъ ихъ роскошную квартиру, лошадей, свою няню Марковну, съ которой ей такъ не хотѣлось разставаться... А ея прежняя комнатка? развѣ можно сравнить ее съ этой?... Эта только чиста и свѣтла, а та... та была похожа на хорошенькую коробочку.

Наташа уже второй годъ училась въ пансіонѣ. Ей было одиннадцать лѣтъ, и она должна была перейти въ третій классъ. Каждый разъ по приходѣ изъ училища она невольно начинала вспоминать о своей прежней веселой жизни. Теперь у нихъ уже нѣтъ лошадей, не готовятъ такихъ вкусныхъ пирожныхъ, какъ бывало, при папа!... Ей уже не даритъ такихъ чудныхъ куколъ и дорогихъ книгъ, не шьютъ нарядныхъ платьевъ... И дѣвочка, возвращаясь изъ училища, обыкновенно обсуждала своей постоянно работающею головкой всѣ эти интересовавшіе ее вопросы.

Но въ этотъ день Наташа была занята другими мыслями и, должно быть, не особенно пріятными. Бѣлый высокій лобикъ дѣвочки недовольно хмурился, а на большіе глаза то и дѣло набѣгали слезы. Она сжимала по временамъ худенькія руки и шептала пересохшими губами:

-- Я скажу, скажу! Я не хочу, чтобъ надъ ней смѣялись!...

Наташа взглянула на часы; было около половины третьяго. Еще цѣлый часъ до обѣда, а раньше обѣда сестрица не вернется. Она, Наташа, должна непремѣнно сказать это сестрицѣ, а если та долго не придетъ, она, пожалуй, потеряетъ смѣлость.

Сестрица!... какъ она любитъ ее и какъ хочетъ огорчить ее сейчасъ. Но что же дѣлать? Наташа не можетъ допустить, чтобы всякая маленькая дѣвчонка могла смѣяться надъ ея обожаемою сестрицей. Наташа знала, что сама нѣсколько виновата въ томъ, что въ пансіонѣ смѣются, но она не жалѣла... Еслибы не смѣялись теперь, засмѣялись бы послѣ, когда уже дѣла нельзя бы было поправить. Нѣтъ, такъ лучше, и сестрица, навѣрное, согласится съ ней...

Наташа была нервнымъ, страшно впечатлительнымъ ребенкомъ, быть можетъ, нѣсколько изнѣженнымъ воспитаніемъ. Ее баловали всѣ: и отецъ, и бабушка, и сестрица, и знакомые, и вся многочисленная прислуга. Ее жалѣли особенно еще потому, что ея мать умерла черезъ нѣсколько часовъ послѣ ея рожденія; сестрица замѣнила ей мать. Если Наташа бывала больна (а это случалось довольно часто), сестрица цѣлыя ночи просиживала у ея постельки, не довѣряя никому ухода за своею любимицей. Все, что только желала Наташа, исполнялось немедленно. Ее растили въ ласкѣ и холѣ, какъ нѣжный тепличный цвѣтокъ, заботливо оберегая, отъ всякаго рѣзкаго дыханія холоднаго вѣтра. А Наташа всегда была слабенькой: такой родилась, такой и осталась до сихъ поръ.

Учиться ей было не трудно, такъ какъ она была очень способна; да и никто не принуждалъ ее, она училась своею охотой. Но если ей случалось не знать урока или получить выговоръ,-- ее чуть не въ обморокѣ привозили домой: такъ сильно на нее это дѣйствовало. Почти цѣлую недѣлю спустя послѣ такихъ случаевъ Наташа часто и много задумывалась, плакала, плохо спала и кричала по ночамъ, теряла аппетитъ, блѣднѣла, худѣла. Танѣ нѣсколько разъ приходилось объясняться съ учительницами и классными дамами, которыя, мало-по-малу, стали относиться къ Наташѣ гораздо снисходительнѣе.

Дѣти часто бываютъ злы, сами того не сознавая. Дѣвочки знали болѣзненную нервность Наташи, и имъ нравилось иногда пугать или дразнить ее. Онѣ любили эту тоненькую, блѣдную дѣвочку съ большими странными глазами и, при случаѣ, всегда готовы были помочь ей и успокоить ее; но имъ слишкомъ забавно было видѣть, какъ широко открывались эти испуганные глаза, какъ блѣднѣло худенькое личико, и дѣвочка начинала дрожать всѣмъ тѣломъ. Другая, на мѣстѣ Наташи, не стала бы обращать вниманія, не повѣрила бы, но Наташа не могла подозрѣвать во лжи другихъ, потому что сама была слишкомъ правдива.

Она ничего не скрывала отъ подругъ, напротивъ, любила разсказывать имъ, какъ онѣ съ сестрицей жили при папа и какъ живутъ теперь; какія у нея игрушки и книги, какъ смѣшно говорить Марѳа, и кто приходитъ къ нимъ въ гости. Наташа, разсказывая, всегда увлекалась и увлекала своихъ слушательницъ: около нея собиралась иногда половина класса, и самыя бойкія притихали, заслушиваясь маленькой разсказчицы.

Самымъ любимымъ предметомъ для разсказовъ Наташи была, конечно, сестрица. Весь классъ зналъ, что она была хорошенькая, добрая-добрая, съ ласковыми сѣрыми глазами и милою улыбкой, что она хорошо одѣвалась и пѣла... такъ чудно пѣла.

Наташа закрывала глаза и качала головой, потому что не находила словъ, чтобы выразить всю прелесть пѣнія своей сестрицы.

-- А кто твоя сестрица? Чѣмъ она занимается? Уроки даетъ?-- спрашивали нѣкоторыя, также имѣвшія взрослыхъ сестеръ.

Наташа широко открывала глаза, видимо затрудняясь въ отвѣтѣ. Моя сестрица?!-- переспрашивала она.-- Она... она...

И обыкновенно отвѣчала:

-- Моя сестрица -- пѣвица.

Скоро всѣ, не исключая и нѣкоторыхъ классныхъ дамъ, знали, что у Наташи Ржевской старшая сестра пѣвица. И ей самой иногда кричали (чѣмъ доставляли ей большое удовольствіе):

-- Здравствуй, сестрица пѣвицы! Вонъ идетъ сестрица пѣвицы!...

Все и пошло съ этого.

Наташа была спокойна, весела, хорошо училась, даже нѣсколько порозовѣла къ веснѣ; одно, что немного смущало ея душу, была мысль о приближавшихся экзаменахъ.

Дѣвочки вдругъ вспомнили, что давно ничѣмъ не дразнили Наташу, а подходилъ уже конецъ года. Посовѣтовавшись между собой, онѣ рѣшили напасть на самое дорогое ей существо, на ея сестрицу-пѣвицу.

-- Скажемъ, что пѣвицей быть очень гадко, стыдно!... Что лучше быть кѣмъ угодно, только не пѣвицей... Что никто изъ богатыхъ и знатныхъ людей никогда не бываетъ знакомъ съ пѣвицами!...

И вотъ сегодня вся эта шумная ватага дѣвочекъ напала во время рекреаціи на Наташу, гулявшую по пустой залѣ съ одной подругой.

-- Ржевская, знаешь ли?! Наташа Ржевская, кто твоя сестра? Наташа, слушай-ка...

Дѣвочка стояла одинокая противъ этой толпы, ея подруга тотчасъ почувствовала, что будетъ потѣха, и немедленно перешла на сторону зачинщицъ. Всѣ эти вопросы, смѣхъ и уже заранѣе довольныя лица дѣвочекъ нагнали на Наташу страхъ: о, на точно предчувствовала что-то недоброе.

-- Погодите же, господа, она не можетъ понять всѣхъ разомъ!-- остановила крикъ одна изъ забіякъ.-- Слушай, Наташа, ты намъ, кажется, говорила, что твоя сестра пѣвица?

-- Да...-- несмѣло отвѣтила дѣвочка, оглядывая ихъ уже испуганными глазами.

-- Она просто поетъ? да? дома?! ну, говори же!...-- приставали къ ней.

-- Да, просто...-- отвѣтила также робко Наташа, не понимая, чего отъ нея хотятъ.

-- Ахъ! такъ какая же это пѣвица!-- воскликнули нѣкоторыя въ разочарованіи отъ неудавшейся шутки.-- Это и мы такъ пѣть можемъ!... Дома-то! сколько угодно... А мы думали, она,-- настоящая пѣвица!...

Наташа вдругъ вспыхнула, точно ее обидѣли.

-- Нѣтъ, она настоящая!-- горячо сказала она.-- Она съ осени или, можетъ быть, на лѣто -- поступитъ въ театръ. Она будетъ пѣть на сценѣ, въ костюмѣ, и всѣ будутъ слушать и хвалить ее.

Насмѣшницы торжествовали.

-- А! такъ вотъ кто твоя сестра!-- протянула недавняя товарка Ржевской.-- Просто актерка.

-- Поетъ за деньги!-- подхватила другая.-- А если она не понравится публикѣ,-- ей зашикаютъ, и она убѣжитъ.

-- Фу, какъ тебѣ не стыдно, Наташа, что у тебя такая сестра.

Онѣ оскорбляли ее грубо, жестоко, сразу налетѣли всѣ на беззащитную Наташу и до того ошеломили ее, что она не могла понять, въ чемъ они ее упрекаютъ.

-- Сестра?! сестра? Но что же она сдѣлала? она -- настоящая пѣвица... Онѣ только что узнали это, и уже опять недовольны?!

Но, прислушиваясь, она начала понимать. Онѣ именно за то и бранятъ ея милую сестрицу, что она поетъ; говорятъ, что нужно стыдиться такой сестры; что если она придетъ куда-нибудь, ее выгонять вонъ сейчасъ же.

-- Выгонятъ? Да за что же?!-- въ негодованіи спрашивала Наташа.

-- Да потому, что кто же изъ порядочныхъ людей знакомится съ пѣвицами!

-- Почему же вы раньше ничего не говорили? Я вѣдь давно разсказала вамъ про... это?-- дрожащими губами прошептала Наташа.

Шалуньи на минуту смутились. Но скоро одна нашлась.

-- Мы спросили у нашихъ мамъ!-- звонко крикнула она.

-- А моя мама даже говоритъ: да развѣ у васъ принимаютъ разныхъ мелкихъ людей?-- сочиняла какая-то лгунья.

Это уже было прямое оскорбленіе, на глазахъ Наташи блеснули слезы.

-- Мой папа былъ генералъ!-- закричала она, топнувъ ногой и съ удручающимъ жестомъ.

-- За то сестра пѣвица!-- остановили ее.-- Скажи ей, чтобы приходила ко мнѣ подъ окно пѣть.

-- И ко мнѣ, я копеечку дамъ!

-- Ну, а ко мнѣ пусть не приходитъ, у насъ дворникъ съ метлой!

Теперь онѣ могли наслаждаться эффектомъ своихъ словъ: лицо Наташи какъ-то перекосило, глаза раскрылись широко и смотрѣли съ какимъ-то злобнымъ и тупымъ ужасомъ, запекшіяся губы шевелились, силясь произнести какое-то слово. Казалось, она вотъ-вотъ упадетъ.

-- Поди, пожалуйся Марьѣ Антоновнѣ!-- безжалостно дразнили ее.-- Ужъ конечно, сплетница! Спой ей пѣсенку, сестрица пѣвицы!

Имъ уже становилось немного страшно. Что такое съ Наташей сегодня? Обыкновенно она пряталась, громко плакала, иногда падала на полъ, и имъ такъ интересно было поднимать ее, поить и прыскать водой, утѣшать, какъ маленькаго ребенка. У нихъ и теперь были готовы утѣшенія, и имъ было жаль дѣвочку, но... отчего же она такъ долго не плакала?

Всѣмъ хотѣлось довести ее до слезъ;

А Наташа не могла плакать. Она только часто-часто дышала, стоя на одномъ мѣстѣ, повернувъ къ нимъ блѣдное, искажённое отчаяніемъ лицо. Ей было такъ больно сердце, что она держалась за него обѣими руками, точно боясь, что оно разорвется. Но ни слезинки не было въ сухихъ блестящихъ глазахъ ея, напротивъ, ихъ жгло что-то. И ей было такъ тяжело, такъ душно!

-- Злыя, злыя!-- вырвалось у ней хриплымъ шепотомъ.-- Мою сестрицу?!... И она вдругъ заплакала, горько и жалобно, прислонившись головой къ стѣнѣ, отвернувшись, чтобъ онѣ не видали ея слезъ. Этотъ тихій плачъ, этотъ больной стонъ раненой дѣтской души вдругъ точно отрезвилъ злыхъ шалуній, наблюдавшихъ за нею. Онѣ переглянулись, не смѣя подойти къ ней съ утѣшеніями; всѣ онѣ почему-то поняли, что тутъ было что-то другое, чѣмъ тогда, когда онѣ пугали ее дурными отмѣтками или насмѣхались надъ ея любовью къ Марьѣ Антоновнѣ. Серьезныя, онѣ шептались, точно ободряя другъ друга.

Но одна дѣвочка, первая начавшая говорить съ Наташей, вдругъ прошептала:

-- Какъ она плачетъ! Посмотрите, какъ она горько плачетъ!

И всѣ стали смотрѣть, какъ вздрагивали худенькія плечики Наташи, какъ она, всхлипывая, стукалась головой объ стѣну. Всѣ вспомнили, какъ она сказала:

-- Злыя, злыя!

-- Правда, мы злыя!-- прошептала вдругъ одна со слезами на глазахъ,-- За что мы ее?

-- У ней только одна сестрица и есть на свѣтѣ!-- подхватила другая.-- И потомъ она больная: всему вѣритъ, всего боится.

Но никто не рѣшился подойти къ Наташѣ, всѣмъ было стыдно. Онѣ потоптались у двери и, одна за другой, выскользнули изъ комнаты.

Наташа осталась одна. Она продолжала плакать до тѣхъ поръ, пока голова ея стала тяжела, какъ свинцовая, и глаза начали горѣть до боли. Еще всхлипывая, вздрагивая всѣмъ тѣломъ, она опустилась на лавку и безцѣльно стала смотрѣть на улицу, ничего не видя передъ собой.

-- А, злыя! смѣяться надъ моей сестрицей!

Но ихъ мамы думаютъ такъ же,-- значитъ, правда, что съ сестрицей никогда никто не будетъ знакомиться, что всѣ будутъ сторониться, стыдиться ея. Навѣрное, и ей теперь нельзя играть и говорить съ ними, этими дѣвочками, у которыхъ сестры -- гувернантки и конторщицы? Вотъ теперь онѣ всѣ ушли, не обращая на неё вниманія, а сперва, бывало, утѣшали и цѣловали ее? Но ей ихъ и ненужно! Ей жалко, что ея сестрица -- пѣвица... Если это какъ гадко, отчего она ей ничего не сказала, что нельзя говорить объ этомъ подругамъ?

Она ни минуты не сомнѣвалась въ томъ, что Таня не будетъ пѣвицей, если она, Наташа, попроситъ ее. Но каково будетъ узнать сестрицѣ, что ея любимица, ея родная сестренка, узнала отъ другихъ, что пѣвицей быть нехорошо, стыдно... Она вѣрно думала, что Наташа никогда ничего не узнаетъ... А Наташа-то еще какъ гордилась своею сестрицей. Что же теперь-то?

Ей вдругъ пришло въ голову, что подруги уже нѣсколько разъ обманывали ее. Можетъ быть и теперь такъ же? Но развѣ можно такъ зло шутить?... И вѣдь это имъ сказали ихъ мамы: значитъ, правда!... У кого бы спросить повѣрнѣй? у сестрицы нельзя: сестрица не скажетъ правды... Я спрошу у Марьи Антоновны!-- рѣшила она вдругъ. Марья Антоновна такая добрая, никогда никого не бранить. Даже если кто виноватъ, и то она всегда найдетъ, чѣмъ извинить. Ужъ если она скажетъ, что пѣвицей быть нехорошо,-- тогда кончено! сестрица сдѣлаетъ для меня, сестрица не будетъ пѣвицей!...

Она немного успокоилась за этими думами, пошла въ дортуары вымыть глаза,-- ей не хотѣлось подводить подругъ заплаканнымъ лицомъ. Страшная тяжесть все еще лежала на ея душѣ, и страхъ охватывалъ ее при мысли о возможномъ отвѣтѣ Марьи Антоновны.

Она пришла въ классъ позже всѣхъ, и всѣ посмотрѣли на нее при ея входѣ. Весь классъ уже зналъ, что "сестрицу пѣвицы" оскорбили въ лицѣ самаго дорогого ей человѣка. Нѣкоторыя были недовольны этимъ жестокимъ поступкомъ, другія пожимали плечами, удивляясь этой глупой довѣрчивости.

Наташа, очень блѣдная, не поднимая глазъ, прошла на свое мѣсто и машинально достала изъ пульта книгу. Это былъ урокъ батюшки. Онъ вошелъ, прочли молитву, и батюшка вызвалъ Наташу. Она вскочила растерянная, отвѣчала безтолково и сбивчиво, и батюшка только головой покачивалъ на всегда прилежную и внимательную Ржевскую.

-- Ржевская, тебѣ тройка!-- объявили ей послѣ урока. Въ другое время она пришла бы въ отчаяніе. Тройка изъ Закона Божія,-- это что-то неслыханное для четвертой ученицы. Но теперь она только безучастно кивнула головой, вся дрожа при мысли о Марьѣ Антоновнѣ, отъ отвѣта которой, какъ ей казалось, зависѣло ея счастіе. И вотъ моментъ наступилъ. Марья Антоновна одна около своего столика, наклонилась надъ своею работой. Наташа тихонько окликнула ее.

-- Что тебѣ, Ржевская? Нездоровится?

Ахъ, какое доброе лицо у Марьи Антоновны! Какъ она хорошо и ласково смотритъ. У дѣвочки навертываются на глаза слезы, и она спѣшитъ оправиться.

-- Марья Антоновна! скажите мнѣ правду, хорошо быть пѣвицей?

Классная дама улыбнулась: она знала о "сестрицѣ-пѣвицѣ". У Наташи отлегло на сердцѣ.

-- Улыбается, значитъ, ничего!-- подумала она.

-- Ты о сестрѣ спрашиваешь, милочка?-- заговорила Марья Антоновна, снова опуская глаза въ работу.-- Да какъ тебѣ сказать?...

Она не можетъ прямо сказать, что хорошо!-- съ ужасомъ подумала Наташа.

-- Дорога-то это такая... обманчивая!-- продолжала Марья Антоновна, не поднимая глазъ. По-моему, молодой дѣвушкѣ не слѣдуетъ идти по этой дорогѣ... Да ты не поймешь меня, моя милочка!... Скажи твоей сестрѣ, что я не совѣтовала бы ей быть пѣвицей, и бы ни за что не позволила ей этого, будь она моею дочерью... Да что съ тобой?-- вдругъ испугалась она при взглядѣ на Наташу.

-- Ничего...-- еле выговорила Наташа и повернувшись пошла на свое мѣсто.

Ея блѣдное лицо точно окаменѣло въ своемъ жесткомъ и жалкомъ выраженіи.

-- О чемъ ты говорила съ Марьей Антоновной, сестрица пѣвицы?-- крикнулъ ей кто-то.

Наташа поблѣднѣла еще больше, выпрямилась и твердо выговорила:

-- Не называйте меня больше такъ!... Моя сестрица никогда-никогда не будетъ больше пѣть...

И огромная жалость вдругъ сжала ея сердце, и она снова заплакала, такъ же тихо и жалобно, какъ тогда въ залѣ; къ ней подбѣжало нѣсколько дѣвочекъ, подошла Марья Антоновна.

-- Какая у нея горячая голова!-- сказала классная дама, пробуя лобъ дѣвочки.-- Что съ ней? Ее надо будетъ отправить домой съ горничной... Странный ребенокъ!


II.


И вотъ Наташа сидитъ одна въ своей маленькой комнаткѣ и думаетъ, думаетъ... Какъ сказать о происшедшемъ сестрицѣ? Даже духъ захватываетъ!... А оставить дѣло такъ невозможно.

Голова Наташи все такъ же горяча, и она никакъ не можетъ понять, какъ это она думаетъ обо всемъ сразу: и о любимыхъ пѣсенкахъ сестрицы, и о толстыхъ щекахъ Марьи Антоновны, и о длинной лентѣ въ косѣ своей сосѣдки по классу... Пѣвица, пѣвица! вертится въ ея головѣ, и она повторяетъ вдругъ вслухъ чьи-то слова:

-- Я пѣвицѣ копеечку дамъ!...

-- Тебѣ чаво?-- вдругъ появляется на порогѣ Марѳа, и Наташа не знаетъ, видитъ ли она ее дѣйствительно, или только думаетъ о ней.

-- Я ничего, я такъ...-- виновато сказала Наташа, вдругъ приходя въ себя.

-- О!... а я думала, меня кличешь...-- и Марѳа снова отправилась въ столовую, гдѣ только-что гремѣла посудой.

-- Эхъ, заучили нашу дѣвку!-- сокрушалась она, разставляя тарелки.-- Глазенки вылупила, а рыльцемъ -- словно смерть... И чего имъ эта наука далась!...

Громкій звонокъ прервалъ ея размышленія, и она съ тарелкой въ рукахъ бросилась отворять.

Это вернулась "сестрица". Она положила на стулъ въ гостиной свою папку съ нотами и, не раздѣваясь, прошла къ себѣ. Ей, должно быть, было некогда. Она торопила Марѳу съ обѣдомъ, говоря, что не будетъ ждать сегодня Наташу.

-- Наташенька, молъ, пришла... часика этакъ въ два...-- сказала Марѳа, проходя за барышней въ столовую.

-- Что съ ней?...-- встревожилась Таня.

-- Я нешто знаю?... Должно головка, она ужъ всегда головкой мучается... А къ обѣду, Татьяна Владиміровна, надо блюдо достать...

Покончивъ съ кухаркой, Таня прошла съ сестрѣ. Та сидѣла мрачная, задумавшаяся и почти не обратила вниманія на сестрицу, къ которой всегда бросалась радостно и шумно. Только слезы чаще закапали изъ глазъ...

-- Наташа, что съ тобой?-- испуганно спросила Таня.

Она подошла къ дѣвочкѣ, обняла ее и стала съ внимательно! нѣжностью вглядываться въ серьезное, почти суровое личико. Въ черныхъ глазахъ застыла какая-то мысль, но блѣдныя губы крѣпко сжаты, точно боялись проронить слово.

-- Разскажи, что случилось, моя крошечка?-- начала спрашивать Таня, цѣлуя темные волосы дѣвочки.-- Чего-нибудь не звала? получила дурной баллъ?... стоитъ ли изъ-за этого такъ убиваться?... Ну, вытри глазки, будь умницей!...

А Наташѣ отъ ея ласкъ еще хуже становилось на душѣ. Она не могла понять сама себя... Отняли ли у ней любовь къ сестрицѣ сегодня, сама ли сестрица стада другой,-- она не знала, но чувствовала, что все было совсѣмъ не то, что прежде... И любитъ она Таню, и жалѣетъ, и злится на нее за то, что она -- пѣвица!...

-- Пойдемъ кушать!-- сказала Таня, ничего не добившись.

Наташа послушно пошла за ней въ столовую, машинально принялась было за тарелку супа, которую поставила передъ ней Марѳа. Но пальцы ея не удержали ложки, которая, звякнувъ, упала на тарелку и обдала брызгами скатерть и салфетку, повязанную на Наташѣ.

-- Не хочу...-- прошептала дѣвочка, еле шевеля губами.

Марѳа и Таня переглянулись, и у обѣихъ на лицахъ мелькнула тревога. Что еще сталось съ ихъ маленькой любимицей?...

Наташа молча просидѣла весь обѣдъ, не прикасаясь къ кушаньямъ. Она все думала, думала... Она опять переживала недавнюю сцену, и иногда исподлобья сердитыми глазами взглядывала на Таню. Жалко сестрицы!... но вѣдь она одна виновата во всемъ, во всемъ!... Зачѣмъ ты пѣвица? зачѣмъ пѣвица, беззвучно шептала она иногда, забываясь, и Марѳа кивала на нее Танѣ, тщетно прислушивавшейся къ словамъ сестры.

-- Заговаривается Наташенька-то!-- сказала кухарка послѣ обѣда.

-- Разстроили чѣмъ-нибудь!-- печально отвѣтила Таня.-- Она велѣла Марѳѣ сейчасъ же готовить чай и, уложивъ Наташу въ постель, сѣла за рояль. Нынче она должна была пѣть въ одномъ обществѣ, куда хотѣлъ пріѣхать, спеціально для нея, извѣстный оперный критикъ. Таня и волновалась, и радовалась предстоявшему испытанію, тщательно выбрала романсы и теперь, въ послѣдній разъ, хотѣла пройти ихъ вполголоса. Наташѣ она не помѣшаетъ, хотя та и больна; дѣвочка всегда любила ея пѣніе, и ей, Танѣ, часто приходилось, особенно во время ея болѣзней, успокоивать и усыплять ее пѣсней. Дѣвочка теперь навѣрное успокоилась, иначе бы позвала ее... Таня раскрыла ноты и взяла первый аккордъ аккомпанимента.

Она пѣла вполголоса, почти заглушая себя роялью. Не такъ придется ей пѣть сегодня вечеромъ, когда много цѣнителей будутъ слушать ее, и когда критикъ вслухъ, передъ всѣми, произнесетъ свой приговоръ. Ея сердце замирало при воспоминаніи о нынѣшнемъ вечерѣ.

А Наташа, услыхавъ пѣніе, стремительно, точно ее толкнулъ кто, поднялась съ подушекъ. Послѣ всего, что ей сказали нынче, еще слушать это ужасное пѣніе?! О, какъ оно ее мучитъ! Казалось, каждая нотка, взятая ея сестрой, отдавалась въ ея сердцѣ мучительной острой болью. Она вдругъ неистово вскрикнула и бросилась въ залу, спотыкаясь по пути на двери и мебель, чувствуя, что ея дрожащія ноги не слушаются ея.

Вотъ она въ залѣ. Таня поетъ тихо, старательно, съ выраженіемъ. Она вся ушла въ любимое занятіе, по-прежнему всецѣло погруженная въ эти слова, полныя для нея смысла... И вдругъ чья-то маленькая, горячая ручейка охватываетъ ея шею, другая зажимаетъ ей ротъ и чей-то злобно-повелительный и вмѣстѣ съ тѣмъ отчаянно-жалобный голосъ кричитъ:

-- Не смѣй... не мучь меня... не смѣй пѣть!

Таня, перепуганная, еле узнала въ этомъ искаженномъ злобой лицѣ съ злыми и жалкими глазами кроткое личико своей Наташи. А та продолжала судорожно сжимать ея горло худыми и цѣпкими руками; и дрожа всѣмъ тѣломъ, топая по паркету босыми ногами, кричала, точно ее истязали:

-- Не смѣй же!... не пой! не могу я!...

Таня съ трудомъ развела ея руки и посадила къ себѣ на колѣни это худенькое тѣльце, содрогавшееся отъ жестокихъ рыданій. Прижавъ къ груди горячую, какъ огонь, дорогую темноволосую головку сестры, Таня умоляла ее успокоиться, увѣряя, что не будетъ больше пѣть, если это такъ тревожитъ ея Наташу. Прибѣжавшая на крикъ Марѳа принесла изъ столовой стаканъ воды. Наташа, прерывисто дыша, силилась взять глотокъ, стуча зубами о краешекъ стакана.

-- Пойдемъ, я посижу около тебя, дѣточка,-- сказала Таня.-- Ты, вѣрно, испугалась тамъ, лежа одна...

Снова уложивъ сестру, она послала Марѳу за докторомъ, старымъ знакомымъ, лѣчившимъ когда-то все ихъ семейство. У Наташи жаръ, головная боль; но откуда это внезапное отвращеніе къ пѣнію? И вѣдь какъ она кричала, какъ кричала!...

Она сидѣла подлѣ Наташи серьезная и печальная. Дѣвочка лежала на спинѣ, вытянувшись, еле замѣтная подъ одѣяломъ. На голову Таня положила ей мокрое полотенце; глаза были закрыты... Но Наташа не спала: ея запекшіяся губы шевелились, и длинныя черныя рѣсницы трепетно вздрагивали на блѣдныхъ щечкахъ.

Марѳа вернулась, не заставъ доктора дома. Она начала разсказывать громкимъ шепотомъ, когда вернется докторъ, и какъ она, Марѳа, наказывала прислугѣ присылать его къ нимъ.

-- Хорошо, хорошо, ступай!-- торопливо выпроводила ее Таня, боясь, что она своей болтовней потревожить дѣвочку.

Марѳа ушла, а она сидѣла подлѣ заснувшей Наташи съ какой-то попавшейся подъ руки работой до тѣхъ поръ, пока совершенно стемнѣло. Зажигать лампу она боялась, чтобы не разбудить сестру. Пусть спитъ: сонъ вѣдь лучшее лѣкарство.

Однако ей было пора собираться. Почти шесть, а къ семи всѣ будутъ тамъ. Конечно, ей лучше бы было остаться возлѣ Наташи, но вѣдь сегодня -- особенный вечеръ, отъ него, можетъ быть, зависитъ вся ея сценичная карьера. Она не могла остаться, несмотря на страхъ передъ испытаніемъ, ее влекло туда страстное желаніе артистки блеснуть своими силами. Наташа проститъ ей: вѣдь имъ обѣимъ будетъ такъ хорошо въ случаѣ успѣха...

И Таня одѣвалась въ своей комнатѣ, волнуясь радостно и весело. Какъ-то она споетъ нынче? Вдругъ у нея задрожитъ или сорвется голосъ? Вдругъ она забудетъ или перепутаетъ что-нибудь въ аріи? И въ ней поднималась радостная и непоколебимая увѣренность въ томъ, что ни одного изъ этихъ страшныхъ случаевъ не можетъ произойти съ нею.

Потомъ мысли ея снова вернулись къ Наташѣ. Нужно сейчасъ навѣстить ее, сказать ей о своемъ уходѣ, попросить у нея прощенія въ томъ, что она оставляетъ ее одну. Взглянувъ на себя въ послѣдній разъ въ зеркало, она прошла въ комнату сестры.

Наташа уже не спала и, обрадованная, приподнялась на подушкахъ, увидавъ Таню. Она была увѣрена, что сестрица проведетъ съ ней этотъ вечеръ; тогда бы она все высказала сестрицѣ и упросила бы ее бросить пѣніе. Но теперь, кинувъ бѣглый взглядъ на изящный туалетъ Тани, понявъ, что она уходитъ, дѣвочка сразу затихла и замкнулась въ себѣ, чувствуя, что сестрѣ не до нея.

Таня нагнулась къ ней, крестя и цѣлуя ее, вагъ всегда дѣлала на ночь. Наташа снова легла на подушки, холодно отвѣчая на ласки Тани, оскорбленная и гордо скрывавшая это. отъ сестры...

Наконецъ, Таня рѣшилась уйти, нѣсколько встревоженная холоднымъ молчаніемъ Наташи. Тогда дѣвочка вдругъ приподняла голову, и глаза ея расширились, точно подъ вліяніемъ какой-то мысли, внезапно пришедшей ей въ голову.

-- Таня, Таня!-- безпокойно позвала она.

Таня вернулась.

Дѣвочка встала на колѣни на постели и, смотря блестящими, угрожающими глазами на сестру, сказала:

-- Смотри, Таня, не пой тамъ! Пожалуйста, не пой!...

И зорко глядя на сконфузившуюся дѣвушку, она поняла, что Таня будетъ пѣть непремѣнно, что она уже рѣшила тамъ пѣть... Что дѣлать? Наташа обняла Таню за шею, и на глазахъ ея заблестѣли слезы.

-- Не будешь пѣть, сестрица? Я прошу тебя... Обѣщай мнѣ: ле будешь?

Но, получивъ желаемое обѣщаніе отъ смущенной этой страстной мольбой "сестрицы", Наташа не успокоилась. Она поняла, что сестрица говорить неправду. И, вздохнувъ, она разняла руки, безнадежнымъ взоромъ слѣдя за выходившей Таней; а оставшись одна, горько заплакала, уткнувшись лицомъ въ подушку.

-- Чаво ты, красавица?-- спросила Марѳа, только что проводившая барышню.-- Будя ужъ... Давай, чайкю попьемъ...

Наташа съ удовольствіемъ выпила чаю: ее мучила жажда. Но одна и та же мысль не выходила у ней изъ головы... Таня пошла пѣть, и всѣ смѣются надъ ней, всѣ говорятъ, что она пѣвица. Всѣ сторонятся отъ нея, никто не хочетъ ни говорить, ни знакомиться съ нею. Бѣдная Таня! что она съ собой сдѣлала!

Онѣ кончили чай, и Марѳа ушла въ кухню. Наташа была рада, что она ушла, хотя ей и страшно было остаться одной со своими мучительными думами. Отчего ея сестра, именно ея сестра -- пѣвица! Лучше бы она никогда не пѣла... вѣдь другія же не поютъ.

И вдругъ невольно вспомнила дѣвочка давно минувшую сцену.

Наташа, больная, лежитъ въ своей кроваткѣ... Ей такъ нехорошо: и голова тяжелая, и ломитъ ее, и въ груди ей больно. Папа сидитъ тутъ же, облокотившись на спинку кроватки; Таня безпрестанно мѣняетъ ей компрессы на головѣ... Наташа устала, ей хочется спать, и она шепчетъ наклонившемуся къ ней отцу:

-- Пусть споетъ сестрица!...

И Таня пѣла своимъ тихимъ нѣжнымъ голосомъ. Подъ это пѣніе утихала головная боль Наташи, она начинала дышать легче и спокойнѣе и, наконецъ, засыпала, продолжая и во снѣ слышать любимый мягкій голосъ...

Наташа чувствовала теперь, что ей жалко того времени, того чистаго удовольствія, которое она знала раньше. Отчего же теперь не то? развѣ хуже стала пѣть сестрица? Но Наташа не можетъ больше слышать ея. Пѣть -- стыдно, нехорошо; это, должно быть, все равно, что быть нищей, потому что нищей тоже подаютъ копеечки. И пѣвицамъ шикаютъ, ихъ гоняютъ со дворовъ дворники съ метлами...

Наташа вздрагиваетъ отъ ужаса, живо представляя себѣ Таню, со стыдомъ и страхомъ бѣгущую по улицамъ. Конечно, никто не захочетъ знаться съ ней послѣ этого... Но, можетъ быть, она броситъ пѣть, можетъ быть, сегодня она сказала Наташѣ правду. Тогда всѣ станутъ уважать ее. И она, Наташа, придетъ въ пансіонъ и не будутъ ужъ ее называть "сестрицей пѣвицы". Да, да! Навѣрное, Таня такъ и сдѣлаетъ! Она такая добрая и умная! Она пожалѣетъ себя и свою Наташу...

Эти мысли успокоили дѣвочку и она, измученная, задремала, изрѣдка изъ-подъ рѣсницъ взглядывая на тихій огонекъ лампадки, теплившійся у иконы. Все было тихо... Марѳа, вѣрно, тоже уснула въ кухнѣ.

Наташѣ снится какой-то странный, но пріятный ей сонъ, вполнѣ успокоивающій ее. Таня больше не поетъ, но всѣ хвалятъ ее за что-то другое, и это что-то другое очень похоже на пѣніе... Наташа не могла понять во снѣ, что это былъ за талантъ, которымъ стала обладать "сестрица", и рѣшила, что это тоже пѣніе, хотя особенное, за которое никто не бранитъ Таню. Таня говорила Наташѣ, что она жить не можетъ безъ пѣнія.

-- Я и сама рада, сестрица, что ты опять стала пѣть!...-- вслухъ произнесла Наташа... и проснулась. Она, должно быть, долго спала. Огонекъ лампадки былъ такой маленькій, что еле освѣщалъ ея комнату, всю тонувшую во мракѣ. Она отлежала себѣ бокъ, и правую ногу кто-то точно кололъ иголочками... Въ передней звенѣлъ разбудившій ее звонокъ, и она разслышала топотъ босыхъ ногъ Марѳы.

-- Сестрица вернулась изъ гостей!...-- Она вдругъ вспомнила все, и мучительное подозрѣніе охватило ее. Вотъ теперь самое время узнать, правду ли говорила сестрица. Она соскочила съ постели и босая, въ одной сорочкѣ, побѣжала въ прихожую. Ей было холодно послѣ теплой постели и ноги ея вздрагивали, касаясь холоднаго крашенаго пола, но она не замѣчала этого. Она пробѣжала гостиную и остановилась въ дверяхъ, за портьерой.

Марѳа, растрепанная и заспанная, вѣшала на вѣшалку Танину шубку. На столикѣ передъ зеркаломъ горѣла лампочка, вѣроятно, принесенная Марѳой изъ кухни и тускло освѣщавшая хорошенькое платье и пышные волосы Тани, которая, нагнувшись, снимала ботики. Вотъ она выпрямилась, повела головой своимъ обычнымъ движеніемъ и повернулась лицомъ къ гостиной, въ дверяхъ которой притаилась Наташа. Въ рукахъ у Тани была папка съ нотами...

-- А, лгунья! Такъ ты пѣла!... пѣла...-- хриплымъ крикомъ вырвалось у Наташи, и, прежде чѣмъ сестра успѣла подбѣжать къ ней, она рухнулась со всего размаху на полъ, тяжело ударясь затылкомъ о край массивнаго дубоваго стула, стоявшаго у двери гостиной...


III.


-- Ну, что же, докторъ? Какъ?

Таня пытливо заглядывала ему въ лицо, пугавшее ее своимъ серьезнымъ выраженіемъ. Вѣдь онъ обыкновенно такой шутникъ и весельчакъ, этотъ старый докторъ!... Развѣ ужъ такъ плохо Наташѣ?...

-- Ничего еще неизвѣстно, барышня!-- ласково, но попрежнему серьезно отвѣтилъ докторъ.-- Засѣло у ней вотъ тутъ что-то!...-- указалъ онъ на лобъ.-- А потомъ еще ушибъ этотъ... Ничего, ничего нельзя сказать!...

Онъ скоро ушелъ, обѣщаясь зайти еще вечеромъ, а Таня, проводивъ его, пошла къ больной..

Наташа лежала теперь въ комнатѣ Тани, гдѣ было больше воздуху. Всего нѣсколько дней, какъ дѣвочка пришла въ себя, пролежавъ безъ сознанія почти четыре дня. Какъ испугалась Таня за свою маленькую Наташу, когда она упала такая безпомощная и слабая, когда Таня увидала это безжизненное личико съ закрытыми глазами... Наташу перенесли въ постель, обвязали ей голову, почти проломленную ушибомъ, и цѣлый день она лежала, какъ мертвая, приводя Таню въ ужасъ. Къ вечеру начался бредъ, и Таня почти обрадовалась этому проявленію жизни. Но Наташа была очень безпокойна. Она металась по постели, срывала съ головы повязку, кого-то о чемъ-то умоляла, кого-то гнала прочь и все стонала, стонала... Таня провозилась съ ней всю ночь, но ничѣмъ не могла ея успокоить.

Такъ прошло еще три дня. Наташа лежала пластомъ цѣлый день, а вечеромъ начинала бредить, вся горѣла, никого не узнавая, съ ужасомъ отвертываясь отъ сестрицы, отъ Марѳы, отъ доктора. На четвертый день утромъ она назвала Таню по имени, попросила пить и съ тѣхъ поръ лежитъ въ сознаніи, но попрежнему не двигаясь, молча, съ какой-то затаенной мучительной думой на осунувшемся лицѣ. А докторъ ничего не говоритъ утѣшительнаго.

Таня близко подошла къ постели и наклонилась надъ больной. Блѣдное личико со впавшими глазами, съ застывшей думой между нахмуренными бровями ничего хорошаго не сказало ей. Это постоянное болѣзненное напряженіе мысли пугало ее. Не сходитъ ли съ ума ея Наташа?

Она сѣла около постели и задумалась, снова перебирая въ памяти мельчайшія подробности того дня, какъ захворала Наташа. Все это такъ живо въ ея памяти, какъ будто произошло только вчера.

Наташа пришла сумрачная изъ пансіона, ничего не ѣда за обѣдомъ, такъ страшно кричала, услыхавъ ея пѣніе... Лучше бы было остаться подлѣ нея въ тотъ вечеръ, разспросить и успокоить ее. Можетъ быть, тогда и не захворала бы дѣвочка... Но кто же зналъ, кто могъ знать, въ чемъ дѣло?

Таня стала думать о томъ вечерѣ, отъ котораго она ждала такъ много. Конечно, она обманула Наташу, говоря, что не будетъ пѣть; она именно затѣмъ и шла, чтобы ее слышали и оцѣнили. И какъ блестяще оправдались всѣ ея смутныя надежды!...

Она хорошо пѣла... Никогда еще она не сознавала сама въ такой степени всей красоты и силы своего голоса. Эта маленькая сцена съ Наташей придала ея пѣнію больше нервности и выразительности. Ее не узнавали слышавшіе ее раньше. Критикъ былъ въ восторгѣ, называлъ ее "звѣздой", предсказывалъ блестящую будущность, за ужиномъ онъ познакомилъ ее съ антрепренеромъ, который тутъ же пригласилъ ее на лѣто на самыхъ, выгодныхъ условіяхъ. Она была такъ рада за себя и за Наташу; ее такъ тѣшило радостное, гордое ея успѣхомъ лицо ея стараго профессора пѣнія... Его всѣ называли ея "маэстро", а онъ смѣялся и говорилъ, что скоро велитъ напечатать это на своихъ визитныхъ карточкахъ. Такъ хорошо, такъ весело было тамъ!

И вдругъ дома...

Таня вздрогнула, живо представивъ себѣ всю сцену, происшедшую тогда ночью, при тускломъ свѣтѣ кухонной лампочки. Этотъ страшный хриплый крикъ до сихъ поръ стоитъ у нея въ ушахъ... Да, ей надо бы.былотогда остаться юколо маленькой больной Наташи. Какъ она должна была мучиться, бѣдненькая!... Таня знала теперь всю исторію, происшедшую въ пансіонѣ, куда она ѣздила объяснить причину отсутствія Наташи. Начальница, давно разузнавшая все, прямо повела Таню въ классъ и заставила смутившихся дѣвочекъ повторить въ глаза самой "пѣвицѣ" все, что онѣ наговорили о ней ея маленькой сестрѣ. Одна начала разсказывать, другія плакали, слушая ее, а вмѣстѣ съ ними плакала и Таня. Теперь только поняла она, что должно было твориться въ душѣ этого впечатлительнаго, довѣрчиваго ребенка, поняла, какая дума постоянно терзала Наташу, подтачивая ея слабыя силы.

-- Вы еще не знаете, дѣти, какъ много зла сдѣлали вы Ржевской вашей глупой шуткой!-- сказала начальница.-- Вы должны теперь молить Бога, чтобы дѣвочка поскорѣе выздоровѣла!...

Таня пріѣхала домой совсѣмъ разстроенная, и съ тѣхъ поръ ей постоянно чудился упрекъ въ выразительныхъ глазахъ Наташи. Иногда ей хотѣлось крикнуть, что Наташа не должна больше такъ мучиться, что ея Таня больше не пѣвица, что Наташа не должна презирать ее... Но докторъ не велѣлъ начинать разговора объ этомъ, чтобы не разстроить больной, и Таня молчала...

Она вздрогнула, оторванная отъ своихъ думъ слабымъ скрипомъ двери. Это была Марѳа, которая принесла чашку бульона для Наташи. Таня бережно приподняла голову больной, безсильно закачавшуюся въ ея рукахъ, и стала осторожно всовывать ложечку съ теплымъ бульономъ въ сжатыя блѣдныя губы. Черные, лихорадочно блестѣвшіе глаза Наташи безучастно слѣдили за ея движеніями...

Послѣдняя ложка была проглочена, и Наташу, утомленную, снова опустили на подушки. Она закрыла глаза и вытянулась снова подъ одѣяломъ, еле отличаясь блѣднымъ личикомъ отъ наволочки подушки. Марѳа, подгорюнившись, печально покачала головой.

-- Ровно мертвенькая!-- протянула она.

-- Молчи, Марѳа!-- сказала Таня, чувствуя, что готова разрыдаться.

Марѳа снова покачала головой и удалилась, безшумно ступая ногами въ чулкахъ. Въ комнатѣ стало тихо-тихо. Сквозь спущенныя портьеры окна въ комнату проникалъ слабый свѣтъ умирающаго весенняго дня, сѣренькаго и дождливаго, съ небомъ, покрытымъ тучами. Потомъ дождикъ застучалъ въ окно рѣдкими звонкими каплями, и на душѣ у задумавшейся Тани стало еще тоскливѣе. Часы тихо стучали на маленькомъ столикѣ, гдѣ аптечные склянки и пузырьки напоминали о больномъ...

Таня была очень рада приходу доктора, избавившему ее отъ этой одинокой тоски. Онъ поговорилъ нѣсколько минутъ съ Таней, потомъ подошелъ взглянуть на спавшую Натащу, попробовалъ ея пульсъ и покачалъ головой. Глаза Тани, все время напряженно слѣдившіе за нимъ, наполнились слезами.

-- Что она дѣлаетъ, когда не спитъ?-- спросилъ докторъ.-- Вы видите, ее постоянно мучитъ какая-то мысль... Ее нужно отвлечь отъ этой мысли, занять чѣмъ-нибудь, успокоить...

-- Но она ничего не хочетъ, докторъ!-- съ отчаяніемъ возразила Таня.-- Я вижу по ея лицу, что она ни на что не обращаетъ вниманія,-- она все думаетъ...

-- Да, да...-- сказалъ докторъ, опять подходя къ кровати.-- Видите, она и во снѣ думаетъ!

Дѣйствительно, тревожно-вдумчивое выраженіе не покидало серьезнаго, нахмуреннаго отъ умственнаго усилія личика спящей. Иногда беззвучный шепотъ шевелилъ ея запекшіяся, потрескавшіяся отъ жара губы. Докторъ снова покачалъ головой.

-- Да, да, Таничка, постарайтесь успокоить ее, отогнать отъ нея эту назойливую мысль...-- повторилъ онъ.-- У ней что-то есть на сердцѣ, что тревожитъ ее. А разъ она разстроена постоянно, какъ можетъ она выздоровѣть, и при такихъ-то нервахъ, какъ у нея?...

Когда Наташа проснулась, Таня стала весело и ласково разспрашивать ее, не хочетъ ли она чего-нибудь. Можетъ быть, новую куклу у или интересную книгу въ нарядномъ переплетѣ, изъ которой Таня почитаетъ ей? Не сказать ли ей сказку или стихи? Хочетъ она, чтобы Таня купила ей новый игрушечный театръ вмѣсто ея сломавшагося стараго?

И языкъ ея не поворачивался, чтобы произнести такую при вычную прежде фразу:

-- Не спѣть ли тебѣ что-нибудь?

На всѣ предложенія Наташа только отрицательно поворачивала голову по подушкамъ. Она снова хмурилась и задумывалась, какъ только ее оставляли въ покоѣ, и терявшая надежду Таня не знала, что дѣлать.

А докторъ повторялъ то же самое.

Прошло нѣсколько дней. Силы Наташи, видино, гасли; она потеряла аппетитъ и все время лежала неподвижная, молчаливая, безучастная ко всему, кромѣ своей угрюмой одинокой думы, не покидавшей ея утомленнаго мозга. Иногда ея огромные впалые паза останавливались на лицѣ Тани, и той казалось, что въ нихъ свѣтится какая-то большая просьба. Но дѣвочка прятала эту просьбу куда-то далеко-далеко внутрь себя, какъ только замѣчала, что за нею слѣдятъ, и снова сосредоточенная задумчивость появлялась ла ея лицѣ.

Докторъ привезъ къ дѣвочкѣ одного изъ своихъ извѣстныхъ собратовъ, Филипповича, и тотъ буквально подтвердилъ мнѣніе коллеги, повторяя, что нужно прогнать эту мрачную думу, угнетающую больную.

-- Можетъ быть,.она чего-нибудь хочетъ?-- сказалъ пріѣзжій докторъ.-- Постарайтесь узнать ея желаніе и удовлетворить его. Эта апатія -- ужасна...

Но ему было легко говорить. Наташа только качала головой, а иногда и вовсе не обращала вниманія на спрашивающихъ, вся погруженная въ свои думы. Таня, измученная, теряла голову, а доктора безпомощно разводили руками...


-----


Сегодня съ утра Наташѣ стало точно лучше. Таня обрадовалась ея немного оживившемуся личику, ея въ первый разъ за время болѣзни разгладившимся бровкамъ, ея слабому голосу, подозвавшему сестру:

-- Сестрица... Сестрица...

Больше она ничего не сказала, но взяла руку Тани слабыми тонкими пальцами и смотрѣла на нее усталыми, но спокойными глазами, точно освободившимися отъ мучительной мысли. Таня радостно сообщила обо всемъ этомъ Марѳѣ, но кухарка недовѣрчиво и печально покачала головой.

-- А не передъ смёртынькой это, барышня?-- спросила она грустно.

Таня вся поблѣднѣла передъ этимъ спокойнымъ, хотя и печальнымъ предсказаніемъ. Она вспомнила, сколько разъ ей приходилось слышать и читать про послѣднюю вспышку огня передъ тѣмъ, какъ погаснуть. Этотъ огонь часто сравниваютъ съ человѣкомъ, съ его жизнью... Неужели? Неужели ея Наташа погаснетъ?... Пріѣхавшій докторъ нашелъ ее въ страшныхъ слезахъ. Она не слушала его увѣщаній и, плача, упрашивала его привезти къ нимъ опять этого Филипповича, чтобы онъ могъ присутствовать при послѣднихъ минутахъ Наташи. Она почему-то сразу повѣрила мнѣнію опытной Марѳы, и никакія увѣщанія доктора не могли разубѣдить ея.

Сейчасъ же послѣ того, какъ ушелъ докторъ, пріѣхалъ ея дорогой, милый "маэстро". Онъ явился такой сіяющій, радостный, съ блестящимъ для нея предложеніемъ. Ангажементъ въ Италію, въ Миланъ, на чудныхъ условіяхъ... Онъ самъ, "маэстро", хотѣлъ ѣхать съ нею, чтобы помочь ей своими связями въ артистическомъ мірѣ. Онъ радовался за нее, называя ее своимъ дѣтищемъ, своимъ твореніемъ, и ей было жалко омрачить своимъ отказомъ его сіяющее лицо.

Но какъ же быть? Уже давно рѣшила она, что броситъ пѣніе. Она не хочетъ постоянно мучить Наташу, разъ той вбили въ голову эти глупыя мысли, а если... если что-нибудь случится,-- она возненавидитъ это пѣніе, которое и такъ доставило ей много горя. Она уже подыскивала себѣ какой-нибудь урокъ или переписку; отъ ихъ капитала оставалось очень немного. Дорого стоило ея ученье У лучшихъ профессоровъ, да и часть должна была пойти на воспитаніе Наташи. А жить надо было чѣмъ-нибудь.

И не объясняя "маэстро" причины, она отказалась наотрѣзъ, повторяя, что совсѣмъ бросаетъ пѣніе и уже отказалась отъ поѣздки въ О. Она скоро ушла, предоставляя ему удалиться, ошеломленному ея безуміемъ. Старый артистъ не могъ понять этого.

"Она глупа, просто глупа,-- невнятно бормоталъ онъ.-- Такъ спокойно, послѣ ея успѣха, отказаться отъ такого предложенія. Нѣтъ, я ошибался, считая ее артисткой... Тутъ сразу слава, извѣстность... Она или глупа, или... или..."

Но онъ такъ и не подобралъ другого слова, которымъ хотѣлъ показать ея бездарность, потому что зналъ, что его ученица -- настоящая артистическая натура, громадный самостоятельный талантъ. Теперь ей, всецѣло занятой больной Наташей, было, дѣйствительно, все равно, будетъ она пѣть или нѣтъ; но еслибъ "маэстро" посмотрѣлъ на нее недѣлю тому назадъ, онъ бы убѣдился, что его Таня была настоящей страстной артисткой.

Она тогда рыдала навзрыдъ, сидя у постели Наташи, прощаясь навсегда съ своимъ призваніемъ, которому отдала бы охотно всю свою жизнь. Она оплакивала свою мечту, тѣ сладкія мгновенія, которыя переживала она, когда исполняла свои аріи, вся забываясь, вся уносясь куда-то съ тающей въ воздухѣ мелодіей... Она хоронила свой голосъ, этотъ чудный, данный ей Богомъ инструментъ, который навсегда долженъ былъ замолкнуть въ ея дышавшей пѣснями груди. А она такъ долго, съ такой любовью берегла и хранила его, какъ свое единственное сокровище, единственное наслажденіе въ жизни... И для чего? Лучше бы пропалъ онъ, этотъ голосъ, который теперь дрожитъ и звучитъ въ душѣ, не смѣя вырваться на волю могучими и выразительными пѣснями. Тогда она рыдала долго и безутѣшно, но теперь ей довольно было одного вздоха Наташи, повернувшей къ ней исхудалое лицо, чтобъ отбросить прочь всѣ эти ненужныя сожалѣнія. Зато Наташа будетъ весела и спокойна, будетъ любить сестрицу по-прежнему. Богъ съ нимъ, съ этимъ пѣніемъ! И безъ него живутъ люди. Только бы Наташа поправилась...

И она жадно всматривалась въ дорогія черты исхудалаго личика сестры, которой приносила въ жертву свои почти осуществившіяся мечты... А Наташѣ снова было плохо, такъ плохо, что тревога Тани возросла до ужаса. Она дрожала каждую минуту, боясь, что Наташа умретъ тихо, одна, и никого не будетъ при ней, при ея послѣднемъ вздохѣ.


IV.


Къ шести часамъ вечера пріѣхалъ опекунъ ихъ, старый другъ покойнаго отца, полковникъ Марскій. Онъ не разъ за время болѣзни посѣщалъ Наташу и привозилъ игрушекъ, къ которымъ больная относилась съ холоднымъ и усталымъ равнодушіемъ. На этотъ разъ онъ былъ очень разстроенъ и уже не находилъ словъ, чтобъ утѣшить плачущую Таню. Онъ только гладилъ ее по головѣ и повторялъ своимъ густымъ басомъ:

-- Богъ милостивъ!

Пріѣхали оба доктора и крестная мать Тани, очень добрая старушка, одѣтая по-старомодному и говорившая немного въ носъ. Таня смотрѣла на этихъ людей, самыхъ близкихъ для нея съ Наташей, и со слезами думала, что они обыкновенно собирались на какой-нибудь семейный праздникъ, рожденіе или именины ея и Наташи, или чтобы встрѣтить Новый годъ, зажечь ёлку для дѣвочки. Теперь они всѣ тутъ, но зачѣмъ?

Наташа лежала тихо-тихо, всѣ были увѣрены, что она спала. Полковникъ сидѣлъ одиноко и угрюмо въ самомъ дальнемъ углу комнаты, а у дверей расположились два доктора, тихо разговаривавшіе между собою. Около столика, стоявшаго у постели больной, помѣстилась старушка крестная, на колѣни которой прилегла Таня. Она, измученная почти цѣликомъ безъ сна проведенной ночью, стала забываться. Иногда въ комнату входила Марѳа, безшумно подходила къ больной и снова исчезала съ обязательныхъ печальнымъ покачиваніемъ головы. Всѣмъ было такъ тяжело и неловко въ этой гнетущей печалью тишинѣ.

Дремавшая Таня вдругъ вся вздрогнула, подняла голову, словно прислушиваясь къ чему-то, и бросилась жъ постели больной. Ея изощренный за послѣднее время слухъ ясно уловилъ слабое, какъ вздохъ, прерывающееся слово:

-- Сестрица!

Таня уже стояла на колѣняхъ подлѣ кровати и съ надеждою и страхомъ смотрѣла въ осунувшееся лицо сестры. Чего хочетъ Наташа? Опять это тайное и невысказанное желаніе въ усталыхъ, печальныхъ глазахъ. Неужели Наташа такъ и умретъ, не высказавъ его!... Но вотъ сухія губки съ трудомъ шевельнулись, глаза заставили ниже нагнуться Таню, и слабый дѣтскій голосъ съ усиліемъ прошепталъ:

-- Спой мнѣ, сестрица!

Эти тихія слова отчетливо и ясно раздались въ безмолвной комнатѣ, и всѣ услыхали ихъ. Старый докторъ радостно потеръ руки, а полковникъ кивнулъ головой. Всѣ окружили постель, наблюдая за оживившейся дѣвочкой, которая, наконецъ, рѣшила открыть свое желаніе, можетъ быть, уже послѣднее въ этой жизни. А Таня рыдала, уткнувшись лицомъ въ одѣяло, рыдала не то отъ радости, что она прощена, не то отъ горя, что задушевное желаніе Наташи было такъ поздно высказано... Большіе глаза больной продолжали горѣть страстнымъ, нетерпѣливымъ желаніемъ.

-- Ну, пойте же!-- подсказалъ кто-то Танѣ.

И чудный, весь полный надежды и страданія голосъ зазвучалъ по комнатѣ. Это была колыбельная пѣснь изъ "Миньоны", первая пришедшая Танѣ въ голову. Мягкіе, умоляющіе звуки вызывали слезы на глазахъ присутствующихъ и словно вносили спокойствіе и радость въ это жилище, полное печали и страха смерти. Голосъ дрожалъ и прерывался отъ слезъ, сжигавшихъ грудь пѣвицы, но снова смутная надежда охватывала ея сердце, и звуки усиливались, наполняли комнату, призывая къ свѣту и жизни. Таня пѣла, не останавливаясь, не сознавая, что поетъ, вкладывая въ пѣсню всю свою душу, разрывавшуюся отъ печали. А Наташа слушала со спокойнымъ и свѣтлымъ лицомъ, съ яснымъ взглядомъ счастливыхъ усталыхъ глазъ; по временамъ она закрывала ихъ подъ ласкающіе звуки пѣсни и начинала дышать легко и ровно. Иногда Танѣ казалось, что все кончено, и ея горло перехватывало отъ ужаса. Но черные дорогіе глаза открывались съ мольбой и испугомъ, какъ только она обрывала пѣсню, и Таня оживала и начинала вновь.

Наконецъ, она почувствовала, что теряетъ силы. Комната закружилась вокругъ нея, пѣсня оборвалась тихимъ безсильнымъ звукомъ, словно въ туманѣ мелькнули наклонившіяся надъ нею знакомыя лица... и она потеряла сознаніе.

Очнулась она въ гостиной на кушеткѣ, подлѣ которой стояли Марѳа, полковникъ, пріѣзжій докторъ. Таня вдругъ вспомнила все и замерла, не смѣя спросить о Наташѣ. Но докторъ наклонился къ ней съ успокаивающей и радостной улыбкой:

-- Дѣвочка спитъ... И такимъ хорошимъ, спокойнымъ сномъ... Она будетъ поправляться теперь. Вы спасли ее, сестрица-пѣвица!

Громадная, могучая радость снова оковала члены и мысли безсильно опрокинувшейся на кушетку Тани. Но она очнулась скоро и тотчасъ же побѣжала къ Наташѣ. Та спала здоровымъ, крѣпкимъ сномъ, со спокойнымъ и довольнымъ выраженіемъ лица, и изъ глазъ Тани неудержимо потекли слезы восторга и благодарности... Безъ словъ, молясь всѣмъ существомъ своимъ, она опустилась на колѣни передъ иконой Спасителя, выражая благодарность Богу лишь въ теплыхъ свѣтлыхъ слезахъ.

Наташа спала спокойно всю ночь и все утро вплоть до десяти часовъ. Открывъ глаза, она улыбнулась веселому солнечному дню, глупому отъ радости лицу Марѳы и старому доктору, подмигнувшему больной глазомъ. Она захотѣла ѣсть, выпила чашку бульона и снова заснула, слушая пѣсню Тани, теперь уже увѣренную и радостную. Докторъ снова сталъ шутить, какъ прежде, и смѣялся надъ Таней, увѣряя, что вчера она пѣла изъ рукъ вонъ плохо.

-- Куда вамъ на сцену, голубушка!-- хохоталъ онъ, ужасно довольный и собой, и окружающими.-- И какъ это Наташа могла васъ слушать!

А въ дверяхъ стоялъ старый "маэстро" съ нахмуреннымъ и въ то же время невольно сіяющимъ лицомъ, который снова явился со своимъ блестящимъ предложеніемъ. Ей даютъ время одуматься: ѣхать надо только черезъ мѣсяцъ.

-- Куда? Въ Италію?-- вскричалъ докторъ, всплескивая руками въ радостномъ удивленіи.-- Ну, что же, голубушка, соглашайтесь скорѣе! Я и самъ, поѣду съ вами, давно собираюсь... Наташенька въ мѣсяцъ окрѣпнетъ, куда хотите... А ужъ въ Италіи-то... ухъ!

Онъ выразительно крикнулъ, причемъ Таня не менѣе выразительно зажала ему ротъ.

-- А ужъ въ Италіи-то... она у насъ молодецъ-молодцомъ станетъ! Дивный климатъ, воздухъ, море... Да ну же, соглашайтесь; что ли?...

И послѣ отвѣта Тани сіяющее лицо стараго "маэстро" просіяло еще болѣе.

-- Я всегда говорилъ, что она -- артистка!-- торжествовалъ онъ.


-----


Въ октябрѣ мѣсяцѣ сестры вернулись изъ-за границы. На Наташу весело было смотрѣть: такъ она пополнѣла и окрѣпла. Все пережитое казалось ей только непріятнымъ сномъ, она не понимала, какъ могла хоть минуту думать, что ея сестрица поступала дурно.

Черезъ нѣсколько дней по пріѣздѣ Таня посовѣтовала ей пойти навѣстить подругъ. Теперь всѣ въ сборѣ, занятія начались, уже давно. Но видя, что Наташа стоитъ, задумавшись и словно испугавшись чего-то, Таня ласково притянула ее къ себѣ.

-- Такъ надо сдѣлать, дѣточка!-- сказала она.-- Иначе ты покажешь имъ, что ты на нихъ сердишься. А вѣдь ты не сердишься, не правда ли?

-- Нѣтъ, не сержусь,-- отвѣтила Наташа.-- Я буду очень рада увидать ихъ.

На слѣдующій же день она пошла въ пансіонъ. Вотъ эта давно знакомая улица, высокій подъѣздъ во дворѣ, тяжелая дверь со стеклами. Швейцаръ Василій узналъ ее и поклонился, отворяя ей дверь. Все было попрежнему, какъ и въ тотъ день, когда она послѣдній разъ была тутъ. Наташѣ было даже странно, что она пришла сюда сегодня только какъ посторонняя, чуждая всей этой жизни, которая теперь затихла за затворенными дверьми классовъ.

Она должна была ждать теперь въ той самой залѣ, гдѣ когда-то произошла вся исторія. Тогда, какъ и теперь, комната была пуста. Вотъ у этихъ дверей стояли дѣвочки, а она, Наташа, у окна.

Наташа вздрогнула и даже головой тряхнула, стараясь отогнать прочь непріятныя мысли. По пансіону уже раздавался звонокъ, въ классахъ началось движеніе. Нѣсколько воспитанницъ заглянуло въ залу, кто-то крикнулъ: "Ржевская!" -- и черезъ минуту Наташа была окружена цѣлой толпой товарокъ.

Это была такая шумная и искренняя радость, что у Наташи исчезло всякое сомнѣніе въ ихъ любви и дружбѣ. Всѣ тѣснились къ ней, цѣловали ее наперерывъ, всѣ хотѣли говорить съ ней, разспрашивать ее. Кто-то притащилъ Марью Антоновну, подошла и сама начальница, замѣтивъ въ углу залы оживленный шумный кружокъ. И Наташа, счастливая всеобщей любовью и вниманіемъ, ни минуты не раскаивалась въ томъ, что послѣдовала совѣту сестрицы.

Она попрежнему, съ своей милой общительностью, разсказывала имъ все о себѣ и о сестрицѣ. Она была увѣрена, что эти разсказы интересуютъ ихъ; и, дѣйствительно, надо было видѣть эти внимательныя юныя личики, это живое любопытство глазъ, обращенныхъ къ Наташѣ. Всѣ, о комъ она разсказывала, были для нихъ давно знакомыми и милыми лицами. Онѣ знали и стараго доктора, большого шутника и балагура, знали и добродушную ворчунью Марѳу съ ея смѣшнымъ деревенскимъ говоромъ. Но больше всего ихъ интересовала, конечно, "сестрица" и сама ихъ милая Наташа, съ которой онѣ, наконецъ, увидались послѣ той исторіи, послѣ ея болѣзни, въ которой обвиняли только самихъ себя.

Наташа разсказывала имъ о чудной, теплой Италіи, гдѣ она была, о морѣ, безбрежномъ и синемъ, о всѣхъ чудесахъ, что она видѣла. Она высыпала передъ подругами цѣлую груду раковинъ, коралловъ и статуэтокъ, которые принесла имъ на память о себѣ. Ей приходилось сегодня же проститься съ ними: Таня пѣла зиму на югѣ Россіи и, конечно, брала съ собой свою сестренку.

-- Но намъ, навѣрное, придется пріѣхать сюда, у насъ тутъ родные,-- говорила Наташа.-- Я тогда опять приду къ вамъ и разскажу вамъ все, все... Я теперь буду учиться одна, дома... Это скучнѣе, чѣмъ здѣсь.

Долго не хотѣлось дѣвочкамъ отпускать Наташу. Но за ней, наконецъ, прислали.

-- Ахъ, какая ты счастливая, Ржевская!-- говорили подруги цѣлуя ее на прощанье.-- Мы только по книгамъ, да по картинкамъ знаемъ кое-что о другихъ странахъ, а ты сама вездѣ побываешь, сама все увидишь!

Наташа усмѣхнулась лукаво и радостно.

-- Да,-- сказала она, и легкая насмѣшка заиграла въ ея красивыхъ черныхъ глазахъ.-- Но вы забыли: вѣдь ваши сестры-конторщицы и кассирши, а моя... моя -- только пѣвица!


А. Эръ.


"Русская Мысль", кн.VIII, 1898