Кржижановский Сигизмунд Доминикович
Чуть-чути

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 9.02*6  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    "- Я, король ЧУТЬ-ЧУТЕЙ, покоритель страны ЕЛЕ-ЕЛЕЙ и прочая, прочая, приветствую вас, ваша ОГРОМНОСТЬ, в вашей бумажной стране синих лотосов и прошу гостеприимства мне и моему народу странствующих и гонимых чуть-чутей."

  
  
   Сигизмунд КРЖИЖАНОВСКИЙ
  
   ЧУТЬ-ЧУТИ
  
  
  
   I
  
   Служу, вот уж седьмой год на исходе, в кабинете судебной экспертизы, по
  отделу графического анализа. Работа требует тщания и извострённости глаза.
  Кипы на кипы: на службе не управляюсь, приходится брать на дом. Работаю всё
  больше над фальшивыми духовными, подложными векселями, вереницей поддельных
  подписей. Беру человечье имя: вымеряю угол наклона, разгон и округлость
  букв, уклоны строк, вывожу среднее, сравниваю силу нажимов, фигурацию
  росчерков -- градуирую и изыскиваю запрятанную в чернильные точечки, в вгибы
  и выгибы буквы -- ложь.
   Работать приходится чаще всего с лупой: и под прозрачностью стекла
  правда почти всегда разбухает в мнимость. Подложно имя: следовательно,
  подложен и носитель имени. Подделен человек: значит, фальшива и жизнь.
   От устали -- перед глазами плывут цепи мутных точек, а контуры вещей
  качаются. Да, работа у нас трудная, кропотливая и, пожалуй, излишняя: нужно
  ли мерить углы букв, стоит ли считать чернильные точки, когда и так ясно:
  все они -- фальшиволицы, лжемысльны и мнимословны. Под живых. "Что
  поделываете". Почему не "что подделываете": подделывают любовь, мысль,
  буквы, подделывают самое дело, идеологию, себя; все их "положения" -- на
  подлоге. А их так называемый брачный подлог, то есть нет -- полог: выдерни
  из слова букву, из смысла малую неприметность, отдёрни полог-подлог, и там
  такое...
   Не люблю ни своей глупой, в синие обойные лотосы, комнаты, ни своего
  узкого застёгнутого в платье тела, ни себя, запрятанного от себя: и начни я
  растаскивать "я" по точкам, как вот этих, в портфеле, то... но не надо.
   Раньше я пробовал уйти в работу -- до боли в мозгу, до мутной ряби в
  глазах: лишь бы не думать. Теперь и этого нельзя. После того, что
  приключилось -- нежданно и внезапно.
   Было воскресенье. Я проснулся несколько позднее обычного. Утро -- всё
  пронизанное яснью. Морозные звёзды на стеклах. У порога, на коричневой
  половице -- жёлтые зайчики. За окном скрежет шарманки. Всё как вчера, до
  последнего блика и пятнышка, и вместе с тем всё будто в первый раз: те же
  параллели щелей меж половиц; тот же портфель, книги на столе, то же истёртое
  кресло и шкап, всё есть где было, -- лишь нет на старом месте самого ТОЖЕ:
  затерялось ТОЖЕ -- и всё, под налётами новых смыслов, чуть сдвинуто, еле
  отклонено и странно ново.
   Но время у меня на счету: вексель, выставившись белым углом из портфеля,
  ждал. У нижнего края -- подпись. Накануне весь вечер провозился я с её
  буквами: по видимости -- углы, нажимы, выгиб росчерка -- всё подлинно; по
  сути, чую, всё лживо, поддельно. И буквы весь вечер мучили меня,
  выскальзывая из анализа. Теперь с утра работа пошла успешнее: у конечной
  буквы бумажный глянц снят: подчистка. Ага. И ещё: на улитке росчерка --
  малое тусклеющее пятнышко. Так. Я взял лупу и приблизил стекло и глаз к
  строке: прямо против глаза под выгибом лупы -- стоял крохотный в пылинку
  ростом (если учесть увеличение) человечек: человечек не обнаруживал ни
  малейшего испуга, голова в точечку была гордо поднята вверх в прозрачный
  купол лупы, а еле зримая рука его учтиво салютовала в сторону моего глаза.
  Казалось, существо в пылинку хотело мне что-то сказать: я убрал стекло и,
  пригнув голову к столу, осторожно накрыл своей ушной раковиной незнакомца:
  сначала в ухе что-то смутно шуршало и копошилось, цепляясь за волосики,
  потом шуршание стало внятным. Прозвучало:
   -- Я, король ЧУТЬ-ЧУТЕЙ, покоритель страны ЕЛЕ-ЕЛЕЙ и прочая, прочая,
  приветствую вас, ваша ОГРОМНОСТЬ, в вашей бумажной стране синих лотосов и
  прошу гостеприимства мне и моему народу странствующих и гонимых чуть-чутей.
  Благоволите предоставить под территорию -- поверхности вашей кожи,
  рукописей, книг и прочих угодий. И если...
   Оторвав ухо от стола, я приготовился отвечать, но первыми же толчками
  моего голоса короля чуть-чутей свеяло прочь и я долго должен был шарить
  лупой по столу, пока его величество не отыскалось: оно, опрокинутое на
  спину, проворно встало на ножки и отряхивало смятое платье. Тогда я
  изловчился: прикрыв собеседника опять ушною раковиной, я заговорил шёпотом и
  в сторону, стараясь не сдунуть высокого посетителя.
   -- Приветствую вас, -- сказал я, -- Ваше Чуть-Чутество. Листы моих
  рукописей, вгибы, выгибы и обрезы книг, переплёты, закладки, щели, обойные
  цветы, кожи картин и моя собственная эпидерма -- предоставляются в полное
  ваше распоряжение. В награду прошу об одном: принять и меня в подданство
  чуть-чутева царства.
   В ухе опять зашуршало:
   -- О, Ваша Непомерность, ваши заслуги нам ведомы: и вы, и ваше перо
  много потрудились, служа великому делу Еле-Елей и высоким идеалам
  Чуть-Чутества. Поэтому жалую вас званием первого вассала бессмертного и
  благородного царства Чуть-Чутей, дарую сан первого Чутя, союз и привилегии и
  повелеваю всему моему народу служить вам, как мне, пока буду жив и
  неприкосновенен здесь, в моём новом феоде. Эй!
   Шорохи сбежавшихся чуть-чутей тотчас же наполнили моё ухо; щекоча кожу,
  они толпами протискивались, на зов своего повелителя, под края моего уха.
   -- Принять феод, -- продолжал король, -- картины по числу мазков,
  книг -- побуквенно, рукописи -- поточечно. Взять на учёт все пылинки и
  пылины. Еле-Елям, по демам и филам, расселиться на обойных цветах;
  старейшинам и сенату отвести тёплые печные щели. За работу. Подсчитать
  ресницы на веках его Огромности: на каждую по дежурному чуть-чутю. Два
  наряда знатных еле-елей в правое и левое ухо Его Огромности. А вы, вассал и
  брат мой, благоволите разрешить в ознаменование дня и встречи этот вот
  подложный росчерк, на котором стою, преобразить в подлинный и амнистировать
  несчастного: эй, букводелы, сюда -- оподлиннить.
   И король, чуть царапнув короной о мочку моего уха, проследовал по чёрной
  линии росчерка, как по подостланному ковру, в окружении свиты и эскорта.
   Изумлённый, поднял я голову; оглядел стены, пол, потолок: ничего будто и
  не изменилось, и всё было преображённым и новым: мёртвые, глупо-синие лотосы
  чуть шевелили коричневыми обводами, одеваясь в игру бликов и маячащих теней;
  по мёрзлому стеклу ползли стеклистые узоры; льдистые звёзды сыпали синими и
  белыми искрами; мазки картин, приподняв прижавшую их толщу стекла, тронутые
  невидимыми кистями, показывали новые краски и линии, слова, вертикально
  запрокинутые на корешках книг -- чуть-чуть, на еле-мысль сдвинулись вдоль по
  своим смыслам, ширя щели в иные невнятные миры.
   Вдруг чёрная точка мелькнула у моего левого зрачка: вероятно, один из
  дежурных чуть-чутей сорвался с моей ресницы. Ясно, они поспели уже и сюда,
  потому что стоило мне поднять ресницы кверху и всё исчезало, возвращаясь во
  вчера: зацветающие лотосы опять мертвели намалёванными кляксами; вещи
  окаймлялась обводами и во всём зримом и слышимом будто защёлкивалась тысяча
  замков, запиравших их снова в мертвь и молчь.
   Но стоило сощурить глаза, и сквозь ресницы опять гляделись и реяли новые
  миры. Взглянул на вексельную подпись -- сначала простым глазом, потом свозь
  чечевицу стекла. Сверил с подлинной: штрих в штрих. Обмакнул перо и
  проставил в акте:... "А посему, подпись в тексте за Љ1176 полагал бы нужным
  признать как собственноручную и подлинную".
   Сердце весело кувыркалось в груди. Я подмигнул разлёгистому грешному
  росчерку: опять зазевавшийся чуть-чуть, сорвавшись с ресницы, мелькнул у
  зрачка.
   -- Тяжёлая служба, -- засмеялся я.
   Солнце тоже: весело продёргивало оно жёлтые нити меж примёрзших к окну
  лучей и звёзд.
   -- Амнистия всем, -- шептал я радостно и освобождённо, -- амнистия всем
  поддельным, фальшивым, подложным, мнимым и неверным. Буквам, словам, мыслям,
  людям, народам, планетам и мирам. Амнистия!
   А за окном шарманочный вал всё ещё ползал на стёртых штифтах, кружа на
  оси какие-то медные скрежеты, -- но в ухе уже расхлопотались чуть-чути:
  скрежеты преображались в нежную мелодию, обрастали призвуками и обертонами,
  не слышимыми другим, не принятым в подданство чуть-чутева царства.
   Захотелось наружу к скрещениям улиц и к встречам людей с людьми. Я
  рванул дверь и, скользя рукой по перилам, стал быстро спускаться к дну
  узкого, лестничного колодца. Было темно: расширив глаза, я не примечал
  ничего нового. Но вдруг, на одной из площадок распахнулась, полоснув светом,
  дверь. Сквозь невольно сощурившиеся веки я увидел женщину, в нерешительности
  остановившуюся на пороге. Вспомнилось: мы уже встречались не раз у дома, в
  воротах и здесь же, на лестнице: это была некрасивая, веснушчатая, с прядями
  белесых зачёсанных за уши волос, девушка: должно быть, швея, машинистка, не
  знаю; при встрече всегда в сторону и к перилам, вероятно, стыдясь и
  заношенного платья, и блеклого своего лица. Обычно мне лень было хотя бы
  взглянуть на неё, но сейчас, о, сейчас, чуть-чути, дежурившие у зрачков,
  честно делали своё дело: дурнушка, ну да, конечно, такая же, как и вчера, но
  чего же так расстучалось сердце; дурнушка, но от чего же вдруг кровью о
  мозг?
   Она стояла, прижав стёртый башмачок к порогу, и в лице, охваченном
  солнцем, возникало и никло что-то милое-милое, в белую проступь и сквозистые
  тени одевшее овал щеки и беспомощную ямку на тонкой, слабой, стеблем
  поднятой шее. Секунды, а там дверь закрылась, запахнув свет, и я механически
  продолжал искать ступнями ступени. Дальше и дальше -- по затоптанному
  кирпичу улиц, навстречу новой, будто вот-вот рождённой жизни: то, что вчера
  было просто "снег", стало теперь мириадами чуть приметных, но примечательных
  льдистых кристаллинок; протёртые тряпками окна смотрели осмысленно, как
  глаза проснувшихся людей; сонмы неприметностей, спрятавшихся и выскользавших
  всегда из сознания, глянули и выступили наружу из вещей, шагающие вертикали
  тел, кружения спиц, скольз и скрип полозьев, рванные ветром слова,
  запрятанные в вату и мех руки, ноги, жесты, игра морщин и бликов -- вдруг
  высвободились, стали зримы и внятны. И во мне всё было по-иному: мириады еле
  различимых мыслей терлись изнутри о лобную кость, в сердце прорастали завязи
  предощущений и замыслов. Тысячи чуть-чутей, вероятно, загнанных морозным
  воздухом в поры моей кожи, дёргали за жилки и капилляры, возились в путанице
  нервных нитей, рождая в моём теле новое, нежданное тело. От волнения ноги у
  меня чуть дрожали. Я прислонился спиною к футовым буквам афишного цилиндра и
  шептал странные мне самому слова. Лишь чуть-чутям, окружившим мои губы, они
  могли быть слышны:
   -- Клянусь, -- шептал я, -- о, клянусь служить жизнью и делом властителю
  моему королю страны Чуть-Чутей и всему славному его народу. И если, вольно
  ли, невольно ли, нарушу клятву, то... да будет мне смерть.
   И в ушах у меня прошуршало: аминь.
  
  
   II
  
   -- Разве только так, на минуту...
   Стоптанный кривоносый башмачок заколебался на пороге моей комнаты.
   -- Хотя бы. Я умею обращаться и с минутами.
   Она оперлась ладонью в стол, прищурившись на бумажные вороха,
  разбросанные повсюду. Помню, по взгляду, по внезапно поднявшимся бровям было
  видно: заметила -- мы не одни. Оробела. Мы молчали: о, тут я узнал
  удивительную технику чуть-чутей, работавших по тишинной части: как мастерски
  они владели клавиатурой тишины; как тонко изучили хроматизм от несказанности
  к несказанности; как, работая над музыкой тишины, ловко модулировали её
  тональности -- из молчания в молчь, из молчи в безглагольность.
   Пальцы гостьи, прижавшись к доске стола, ждали: сначала я взял их, за
  короткие ноготки, потом овладел кистью, а потом и худые локти задрожали в
  моих ладонях, а там плечи коснулись плеч и губы, разжав губы, искали
  обменяться: дыханиями, душами, духом.
   Сердце стучало о сердце. Ресницы наши спутались, роняя слёзы. Ещё
  мгновение и... и вдруг я увидал у самого глаза -- грязно-рыжее пятнышко;
  рядом другое: веснушки. Блеклая, в чёрные точечки пор, под жировым налётом,
  кожа; беловатый прыщ на выступе скулы. Пузырчатая налипь пены на дрожащей
  губе.
   В недоумении, почти в испуге, я отодвинулся назад. Смотрел: дурнушка,
  обыкновенная дурнушка, та вот, что часто встречалась у ворот, на улице, в
  лестничном колодце; под дряблой кожей рыбьи кости ключиц, узкие и короткие
  щели слезящихся глаз; щуплое длиннорукое тело, в заутюженном платье-чехле.
   -- Милый...
   Но я ступил шаг назад:
   -- Простите. Бога ради. Это недоразумение...
   Её как ветром качнуло: рыбьи кости заходили в узком вырезе платья, будто
  пробуя прорваться сквозь кожу. И она пошла -- коротким, спотыкающимся шагом,
  как если бы путь к порогу перегородило сотней порогов.
   Дверь закрылась. Я оглянул комнату: обои -- опять в мёртвых синих
  пятнах, вкруг пятен коричневый обвод; на стёклах -- расползшиеся радиусами
  врозь ледышки; на столе -- портфель, набитый поддельными именами. Но чего же
  смотрят чуть-чути? Или они заленились, уснули там на своих постах? Не может
  быть. Я схватил лупу и стал шарить стеклом по бумажным листам и столу:
  всюду, куда я ни вёл стеклом, копошились крохотные, в пылинку, человечки. Я
  было обрадовался, но вскоре стало заметно: народец чуть-чутей как-то странно
  взволнован и обеспокоен. Вглядываясь пристальней, я увидел: все они --
  точечными россыпями толп -- собирались к одному месту: у края стола. Я
  приблизил лупу: на влажном пятнышке, поперечником в два-три миллиметра,
  вероятно, оставшимся от успевшей всосаться в ворсинки скатерти капли, лежал,
  неподвижно распластавшись, чуть-чуть. Я вгляделся ещё пристальней, -- и
  вдруг стекло задрожало в моих пальцах: на влажных ворсинах чёрной скатерти
  лежал мёртвый король чуть-чутей. Сразу мне стало ясно всё: очевидно,
  повелитель чуть-чутей, желая, по благости и любви своей ко мне, лично
  руководить моим счастьем, в решительный момент поместился на одной из моих
  ресниц, но был смыт слезой и утонул, захлебнувшись солёной влагой.
   Я взялся ещё раз за лупу: вокруг синего вздувшегося трупика
  накапливались и накапливались новые толпы. Листы бумаг выгибались и шуршали
  под налётами отовсюду сбегавшихся чуть-чутей. Зловещие шелесты и угрожающие
  шорохи росли и росли над смыкавшимися вкруг меня роями растревоженного и
  озлобленного народа. Я схватил со стола пресс-папье и занёс его над столом.
  И тотчас понял всю бесполезность борьбы: ведь чуть-чути повсюду -- ими полны
  мои глаза, уши, вероятно, они успели пробраться и в мозг. Чтоб истребить их
  всех, до последнего, надо проломать самому себе голову. Выронив пресс-папье,
  я бросился к порогу. Толкнул дверь. Да, я глупобольшое, саженное существо,
  бежал от незримых чуть-чутей.
   Всю ночь я пробродил по пустеющим улицам. Чувствовал: пустею и сам.
  Улицы разбудило рассветом. И меня. Я вспомнил слова клятвы: "и если вольно
  или невольно..." Дома закачались в моих глазах. Быстрым шагом я возвращался
  к себе.
   В комнате тихо и пусто: да, когда чуть-чути хотят отомстить, они лишь
  покидают осужденного. Этого достаточно: тому, кто был хоть миги с ними, как
  быть без них?
   Ведь у лотосов в коричневых обводах -- только нарисованная жизнь. И
  мёрзлым звёздам на стекле -- рано или поздно -- истаять от солнца.
   Весь день работал: над этим вот. Кончаю: написанному в портфель. И мне:
  в чёрный, глухой портфель: защёлкнется -- и ни солнц, ни тем, ни болей, ни
  счастий, ни лжей, ни правд.
  
   1922
  
  ___________________________________NOTICE___________________________________
   Публикуется по изданию: Кржижановский С.Д. Сказки для вундеркиндов:
  повести, рассказы.-- М.: Советский писатель, 1991.-- Стр.145-152.
   Рассказ "Чуть-чути" был включён автором в неопубликованный сборник
  "Сказки для вундеркиндов".
  
  _________________________________COPYRIGHT__________________________________
   (c) Кржижановский Сигизмунд Доминикович, текст, 1922
   (c) Перельмутер Вадим Гершевич, подготовка текста, 1991
   (c) Перельмутер Вадим Гершевич, примечания, 1991
   (c) "Советский писатель", публикация, 1991
   (f) Novice, OCR, 2006/07/19

Оценка: 9.02*6  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru