Кржижановский Сигизмунд Доминикович
Чуть-чути

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Оценка: 9.02*6  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    "- Я, король ЧУТЬ-ЧУТЕЙ, покоритель страны ЕЛЕ-ЕЛЕЙ и прочая, прочая, приветствую вас, ваша ОГРОМНОСТЬ, в вашей бумажной стране синих лотосов и прошу гостеприимства мне и моему народу странствующих и гонимых чуть-чутей."


                          Сигизмунд КРЖИЖАНОВСКИЙ

                                 ЧУТЬ-ЧУТИ



                                     I

    Служу, вот уж седьмой год на исходе, в кабинете судебной экспертизы,  по
отделу графического анализа. Работа  требует тщания и извострённости  глаза.
Кипы на кипы: на службе не управляюсь, приходится брать на дом. Работаю  всё
больше над фальшивыми духовными, подложными векселями, вереницей  поддельных
подписей.  Беру человечье  имя: вымеряю  угол наклона,  разгон и  округлость
букв,  уклоны  строк,  вывожу  среднее,  сравниваю  силу  нажимов, фигурацию
росчерков -- градуирую и изыскиваю запрятанную в чернильные точечки, в вгибы
и выгибы буквы -- ложь.
    Работать  приходится  чаще всего  с  лупой: и  под  прозрачностью стекла
правда  почти  всегда  разбухает в  мнимость.  Подложно  имя: следовательно,
подложен и носитель имени. Подделен человек: значит, фальшива и жизнь.
    От устали --  перед глазами  плывут цепи  мутных точек,  а контуры вещей
качаются. Да, работа у нас трудная, кропотливая и, пожалуй, излишняя:  нужно
ли мерить углы букв,  стоит ли считать чернильные  точки, когда и так  ясно:
все  они --  фальшиволицы,  лжемысльны   и  мнимословны.  Под  живых.   "Что
поделываете".  Почему  не  "что  подделываете":  подделывают  любовь, мысль,
буквы, подделывают  самое дело,  идеологию, себя;  все их  "положения" -- на
подлоге. А их так называемый  брачный подлог, то есть нет --  полог: выдерни
из слова букву, из смысла  малую неприметность, отдёрни полог-подлог, и  там
такое...
    Не люблю  ни своей  глупой, в  синие обойные  лотосы, комнаты, ни своего
узкого застёгнутого в платье тела, ни себя, запрятанного от себя: и начни  я
растаскивать "я" по точкам, как вот этих, в портфеле, то... но не надо.
    Раньше я пробовал  уйти в работу --  до боли в  мозгу, до мутной  ряби в
глазах:  лишь  бы  не  думать.  Теперь  и  этого  нельзя.  После  того,  что
приключилось -- нежданно и внезапно.
    Было воскресенье.  Я проснулся  несколько позднее  обычного. Утро -- всё
пронизанное  яснью.  Морозные звёзды  на  стеклах. У  порога,  на коричневой
половице -- жёлтые  зайчики. За  окном скрежет  шарманки. Всё  как вчера, до
последнего блика и пятнышка,  и вместе с тем  всё будто в первый  раз: те же
параллели щелей меж половиц; тот же портфель, книги на столе, то же истёртое
кресло и шкап, всё есть где  было, -- лишь нет на старом месте  самого ТОЖЕ:
затерялось ТОЖЕ --  и всё,  под налётами  новых смыслов,  чуть сдвинуто, еле
отклонено и странно ново.
    Но время у меня на счету: вексель, выставившись белым углом из портфеля,
ждал.  У нижнего  края -- подпись.  Накануне весь  вечер провозился  я с  её
буквами: по видимости --  углы, нажимы, выгиб  росчерка -- всё подлинно;  по
сути,  чую,  всё  лживо,  поддельно.   И  буквы  весь  вечер  мучили   меня,
выскальзывая из  анализа. Теперь  с утра  работа пошла  успешнее: у конечной
буквы бумажный  глянц снят:  подчистка. Ага.  И ещё:  на улитке  росчерка --
малое тусклеющее  пятнышко. Так.  Я взял  лупу и  приблизил стекло  и глаз к
строке: прямо  против глаза  под выгибом  лупы -- стоял  крохотный в пылинку
ростом  (если  учесть  увеличение) человечек:  человечек  не  обнаруживал ни
малейшего испуга,  голова в  точечку была  гордо поднята  вверх в прозрачный
купол лупы, а еле зримая рука  его учтиво салютовала в сторону моего  глаза.
Казалось, существо в  пылинку хотело мне  что-то сказать: я  убрал стекло и,
пригнув голову к столу,  осторожно накрыл своей ушной  раковиной незнакомца:
сначала в  ухе что-то  смутно шуршало  и копошилось,  цепляясь за  волосики,
потом шуршание стало внятным. Прозвучало:
    -- Я, король  ЧУТЬ-ЧУТЕЙ, покоритель  страны ЕЛЕ-ЕЛЕЙ  и прочая, прочая,
приветствую вас, ваша  ОГРОМНОСТЬ, в вашей  бумажной стране синих  лотосов и
прошу гостеприимства мне и моему народу странствующих и гонимых  чуть-чутей.
Благоволите   предоставить   под  территорию --   поверхности   вашей  кожи,
рукописей, книг и прочих угодий. И если...
    Оторвав ухо от  стола, я приготовился  отвечать, но первыми  же толчками
моего голоса  короля чуть-чутей  свеяло прочь  и я  долго должен  был шарить
лупой  по столу,  пока его  величество не  отыскалось: оно,  опрокинутое  на
спину,  проворно  встало  на  ножки  и  отряхивало  смятое  платье.  Тогда я
изловчился: прикрыв собеседника опять ушною раковиной, я заговорил шёпотом и
в сторону, стараясь не сдунуть высокого посетителя.
    -- Приветствую  вас, --  сказал  я, --  Ваше  Чуть-Чутество.  Листы моих
рукописей, вгибы, выгибы и  обрезы книг, переплёты, закладки,  щели, обойные
цветы, кожи картин  и моя собственная  эпидерма -- предоставляются в  полное
ваше распоряжение.  В награду  прошу об  одном: принять  и меня в подданство
чуть-чутева царства.
    В ухе опять зашуршало:
    -- О, Ваша  Непомерность, ваши  заслуги нам  ведомы: и  вы, и  ваше перо
много  потрудились,   служа  великому   делу  Еле-Елей   и  высоким  идеалам
Чуть-Чутества.  Поэтому жалую  вас званием  первого вассала  бессмертного  и
благородного царства Чуть-Чутей, дарую сан первого Чутя, союз и привилегии и
повелеваю  всему  моему  народу  служить  вам,  как  мне,  пока  буду  жив и
неприкосновенен здесь, в моём новом феоде. Эй!
    Шорохи сбежавшихся чуть-чутей тотчас же наполнили моё ухо; щекоча  кожу,
они толпами протискивались, на зов своего повелителя, под края моего уха.
    -- Принять  феод, --  продолжал  король, --  картины  по  числу  мазков,
книг --  побуквенно,  рукописи -- поточечно.  Взять  на учёт  все  пылинки и
пылины.  Еле-Елям,  по  демам  и  филам,  расселиться  на  обойных   цветах;
старейшинам  и  сенату отвести  тёплые  печные щели.  За  работу. Подсчитать
ресницы  на веках  его Огромности:  на каждую  по дежурному  чуть-чутю.  Два
наряда знатных еле-елей в правое и левое ухо Его Огромности. А вы, вассал  и
брат  мой, благоволите  разрешить в  ознаменование дня  и встречи  этот  вот
подложный росчерк, на котором стою, преобразить в подлинный и  амнистировать
несчастного: эй, букводелы, сюда -- оподлиннить.
    И король, чуть царапнув короной о мочку моего уха, проследовал по чёрной
линии росчерка, как по подостланному ковру, в окружении свиты и эскорта.
    Изумлённый, поднял я голову; оглядел стены, пол, потолок: ничего будто и
не изменилось, и всё было преображённым и новым: мёртвые, глупо-синие лотосы
чуть шевелили коричневыми обводами, одеваясь в игру бликов и маячащих теней;
по мёрзлому стеклу ползли стеклистые узоры; льдистые звёзды сыпали синими  и
белыми искрами; мазки картин, приподняв прижавшую их толщу стекла,  тронутые
невидимыми  кистями, показывали  новые краски  и линии,  слова,  вертикально
запрокинутые на корешках книг -- чуть-чуть, на еле-мысль сдвинулись вдоль по
своим смыслам, ширя щели в иные невнятные миры.
    Вдруг чёрная точка  мелькнула у моего  левого зрачка: вероятно,  один из
дежурных чуть-чутей сорвался с моей  ресницы. Ясно, они поспели уже  и сюда,
потому что стоило мне поднять ресницы кверху и всё исчезало, возвращаясь  во
вчера:  зацветающие  лотосы  опять  мертвели  намалёванными  кляксами;  вещи
окаймлялась обводами и во всём зримом и слышимом будто защёлкивалась  тысяча
замков, запиравших их снова в мертвь и молчь.
    Но стоило сощурить глаза, и сквозь ресницы опять гляделись и реяли новые
миры. Взглянул на вексельную подпись -- сначала простым глазом, потом  свозь
чечевицу  стекла.  Сверил  с  подлинной:  штрих  в  штрих.  Обмакнул  перо и
проставил в акте:... "А посему, подпись в тексте за Љ1176 полагал бы  нужным
признать как собственноручную и подлинную".
    Сердце весело  кувыркалось в  груди. Я  подмигнул разлёгистому  грешному
росчерку: опять  зазевавшийся чуть-чуть,  сорвавшись с  ресницы, мелькнул  у
зрачка.
    -- Тяжёлая служба, -- засмеялся я.
    Солнце тоже: весело продёргивало оно  жёлтые нити меж примёрзших к  окну
лучей и звёзд.
    -- Амнистия всем, -- шептал я радостно и освобождённо, -- амнистия  всем
поддельным, фальшивым, подложным, мнимым и неверным. Буквам, словам, мыслям,
людям, народам, планетам и мирам. Амнистия!
    А за окном шарманочный вал всё  ещё ползал на стёртых штифтах, кружа  на
оси  какие-то медные  скрежеты, -- но  в ухе  уже расхлопотались  чуть-чути:
скрежеты преображались в нежную мелодию, обрастали призвуками и  обертонами,
не слышимыми другим, не принятым в подданство чуть-чутева царства.
    Захотелось  наружу к  скрещениям улиц  и к  встречам людей  с людьми.  Я
рванул  дверь и,  скользя рукой  по перилам,  стал быстро  спускаться к  дну
узкого,  лестничного  колодца. Было  темно:  расширив глаза,  я  не примечал
ничего нового. Но вдруг, на одной из площадок распахнулась, полоснув светом,
дверь. Сквозь невольно сощурившиеся веки я увидел женщину, в нерешительности
остановившуюся на пороге. Вспомнилось: мы  уже встречались не раз у  дома, в
воротах и здесь же, на лестнице: это была некрасивая, веснушчатая, с прядями
белесых зачёсанных за уши волос, девушка: должно быть, швея, машинистка,  не
знаю;  при  встрече  всегда  в сторону  и  к  перилам,  вероятно, стыдясь  и
заношенного платья,  и блеклого  своего лица.  Обычно мне  лень было хотя бы
взглянуть на  неё, но  сейчас, о,  сейчас, чуть-чути,  дежурившие у зрачков,
честно делали своё дело: дурнушка, ну да, конечно, такая же, как и вчера, но
чего же  так расстучалось  сердце; дурнушка,  но от  чего же  вдруг кровью о
мозг?
    Она  стояла, прижав  стёртый башмачок  к порогу,  и в  лице,  охваченном
солнцем, возникало и никло что-то милое-милое, в белую проступь и сквозистые
тени  одевшее  овал  щеки  и беспомощную  ямку  на  тонкой,  слабой, стеблем
поднятой шее. Секунды, а там дверь закрылась, запахнув свет, и я механически
продолжал  искать  ступнями  ступени.  Дальше  и  дальше --  по затоптанному
кирпичу улиц, навстречу новой, будто вот-вот рождённой жизни: то, что  вчера
было просто "снег", стало теперь мириадами чуть приметных, но примечательных
льдистых  кристаллинок;  протёртые тряпками  окна  смотрели осмысленно,  как
глаза проснувшихся людей; сонмы неприметностей, спрятавшихся и выскользавших
всегда из сознания, глянули и выступили наружу из вещей, шагающие  вертикали
тел,  кружения  спиц,  скольз  и  скрип  полозьев,  рванные  ветром   слова,
запрятанные в вату и  мех руки, ноги, жесты,  игра морщин и бликов --  вдруг
высвободились, стали зримы и внятны. И во мне всё было по-иному: мириады еле
различимых мыслей терлись изнутри о лобную кость, в сердце прорастали завязи
предощущений  и замыслов.  Тысячи чуть-чутей,  вероятно, загнанных  морозным
воздухом в поры моей кожи, дёргали за жилки и капилляры, возились в путанице
нервных нитей, рождая в моём теле новое, нежданное тело. От волнения ноги  у
меня чуть дрожали. Я прислонился спиною к футовым буквам афишного цилиндра и
шептал странные мне самому слова. Лишь чуть-чутям, окружившим мои губы,  они
могли быть слышны:
    -- Клянусь, -- шептал я, -- о, клянусь служить жизнью и делом властителю
моему королю страны Чуть-Чутей и  всему славному его народу. И  если, вольно
ли, невольно ли, нарушу клятву, то... да будет мне смерть.
    И в ушах у меня прошуршало: аминь.


                                     II

    -- Разве только так, на минуту...
    Стоптанный кривоносый башмачок заколебался на пороге моей комнаты.
    -- Хотя бы. Я умею обращаться и с минутами.
    Она  оперлась   ладонью  в   стол,  прищурившись   на  бумажные  вороха,
разбросанные повсюду. Помню, по взгляду, по внезапно поднявшимся бровям было
видно:  заметила --  мы  не  одни.  Оробела.  Мы  молчали:  о,  тут  я узнал
удивительную технику чуть-чутей, работавших по тишинной части: как мастерски
они владели клавиатурой тишины; как тонко изучили хроматизм от несказанности
к  несказанности; как,  работая над  музыкой тишины,  ловко модулировали  её
тональности -- из молчания в молчь, из молчи в безглагольность.
    Пальцы гостьи, прижавшись  к доске стола,  ждали: сначала я  взял их, за
короткие ноготки, потом  овладел кистью, а  потом и худые  локти задрожали в
моих  ладонях,  а там  плечи  коснулись плеч  и  губы, разжав  губы,  искали
обменяться: дыханиями, душами, духом.
    Сердце  стучало  о  сердце. Ресницы  наши  спутались,  роняя слёзы.  Ещё
мгновение и...  и вдруг  я увидал  у самого  глаза -- грязно-рыжее пятнышко;
рядом другое: веснушки. Блеклая, в чёрные точечки пор, под жировым  налётом,
кожа; беловатый прыщ  на выступе скулы.  Пузырчатая налипь пены  на дрожащей
губе.
    В недоумении, почти  в испуге, я  отодвинулся назад. Смотрел:  дурнушка,
обыкновенная дурнушка, та  вот, что часто  встречалась у ворот,  на улице, в
лестничном колодце; под дряблой кожей  рыбьи кости ключиц, узкие и  короткие
щели слезящихся глаз; щуплое длиннорукое тело, в заутюженном платье-чехле.
    -- Милый...
    Но я ступил шаг назад:
    -- Простите. Бога ради. Это недоразумение...
    Её как ветром качнуло: рыбьи кости заходили в узком вырезе платья, будто
пробуя прорваться сквозь кожу. И она пошла -- коротким, спотыкающимся шагом,
как если бы путь к порогу перегородило сотней порогов.
    Дверь  закрылась.  Я  оглянул комнату:  обои --  опять  в мёртвых  синих
пятнах, вкруг пятен коричневый  обвод; на стёклах -- расползшиеся  радиусами
врозь ледышки; на столе -- портфель, набитый поддельными именами. Но чего же
смотрят чуть-чути? Или они заленились, уснули там на своих постах? Не  может
быть. Я  схватил лупу  и стал  шарить стеклом  по бумажным  листам и  столу:
всюду, куда я ни вёл стеклом, копошились крохотные, в пылинку, человечки.  Я
было обрадовался, но вскоре стало заметно: народец чуть-чутей как-то странно
взволнован  и  обеспокоен.  Вглядываясь пристальней,  я  увидел:  все они --
точечными  россыпями толп --  собирались к  одному месту:  у края  стола.  Я
приблизил  лупу: на  влажном пятнышке,  поперечником в  два-три  миллиметра,
вероятно, оставшимся от успевшей всосаться в ворсинки скатерти капли, лежал,
неподвижно  распластавшись,  чуть-чуть. Я  вгляделся  ещё пристальней, --  и
вдруг стекло задрожало в моих  пальцах: на влажных ворсинах чёрной  скатерти
лежал  мёртвый  король  чуть-чутей.  Сразу  мне  стало  ясно  всё: очевидно,
повелитель  чуть-чутей,  желая, по  благости  и любви  своей  ко мне,  лично
руководить моим счастьем, в решительный  момент поместился на одной из  моих
ресниц, но был смыт слезой и утонул, захлебнувшись солёной влагой.
    Я  взялся   ещё  раз   за  лупу:   вокруг  синего   вздувшегося  трупика
накапливались и накапливались новые толпы. Листы бумаг выгибались и  шуршали
под налётами отовсюду сбегавшихся чуть-чутей. Зловещие шелесты и  угрожающие
шорохи росли  и росли  над смыкавшимися  вкруг меня  роями растревоженного и
озлобленного народа. Я схватил со стола пресс-папье и занёс его над  столом.
И тотчас понял всю бесполезность борьбы: ведь чуть-чути повсюду -- ими полны
мои глаза, уши, вероятно, они успели пробраться и в мозг. Чтоб истребить  их
всех, до последнего, надо проломать самому себе голову. Выронив пресс-папье,
я бросился к порогу. Толкнул  дверь. Да, я глупобольшое, саженное  существо,
бежал от незримых чуть-чутей.
    Всю ночь  я пробродил  по пустеющим  улицам. Чувствовал:  пустею и  сам.
Улицы разбудило рассветом. И меня.  Я вспомнил слова клятвы: "и  если вольно
или невольно..." Дома закачались в моих глазах. Быстрым шагом я  возвращался
к себе.
    В комнате тихо  и пусто: да,  когда чуть-чути хотят  отомстить, они лишь
покидают осужденного. Этого достаточно: тому, кто был хоть миги с ними,  как
быть без них?
    Ведь  у лотосов  в коричневых  обводах -- только  нарисованная жизнь.  И
мёрзлым звёздам на стекле -- рано или поздно -- истаять от солнца.
    Весь день работал: над этим вот. Кончаю: написанному в портфель. И  мне:
в чёрный, глухой портфель: защёлкнется -- и  ни солнц, ни тем, ни болей,  ни
счастий, ни лжей, ни правд.

                                                                        1922

___________________________________NOTICE___________________________________
    Публикуется  по  изданию:  Кржижановский  С.Д.  Сказки для вундеркиндов:
повести, рассказы.--  М.: Советский писатель, 1991.-- Стр.145-152.
    Рассказ  "Чуть-чути"  был  включён  автором  в  неопубликованный сборник
"Сказки для вундеркиндов".

_________________________________COPYRIGHT__________________________________
    (c) Кржижановский Сигизмунд Доминикович, текст, 1922
    (c) Перельмутер Вадим Гершевич, подготовка текста, 1991
    (c) Перельмутер Вадим Гершевич, примечания, 1991
    (c) "Советский писатель", публикация, 1991
    (f) Novice, OCR, 2006/07/19

Оценка: 9.02*6  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru