Кржижановский Сигизмунд Доминикович
Катастрофа

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    "Проклятое безорбитье. Куда мы, собственно, идём?" - сердито спрашивал знакомый нам книжный шкаф.

  
  
   Сигизмунд КРЖИЖАНОВСКИЙ
  
   КАТАСТРОФА
  
  
  
   Многое множество ненужных и несродных друг другу вещей: камни --
  гвозди -- гробы -- души -- мысли -- столы -- книги свалены кем-то и зачем-то
  в одно место: мир. Всякой вещи отпущено немножко пространства и чуть-чуть
  времени: столько-то дюймов в стольких-то мигах. Все имяреки, большие-малые,
  покорно кружат по соответствующим колеям и орбитам. И стоит, скажем, звезде
  "_а_" в созвездии Centaurus'а захотеть хоть немножечко, хоть разок,
  покружить по чужой орбите -- и придётся: или всё, от ярчайшей звезды до
  серейшей пылинки, переставить в пространстве, или предоставить хаосу (он
  только и ждёт этого) опрокинуть, порвать и расшвырять всё сложное и хитрое
  сооружение из орбит и эпициклов. Прошла ли хоть раз мысль старого Мудреца, о
  котором поведу сейчас рассказ, по вышеизложенному условно-разделительному
  силлогизму, не знаю: но знаю точно -- мысль Мудреца только и делала, что
  переходила из вещи в вещь, выискивая и вынимая из них их _смыслы_. Все
  смыслы, друг другу ненужные и несродные, она стаскивала в одно место: мозг
  Мудреца.
   Мысль с вещами, большими ли, малыми ли, поступала так: разжав их
  плотно-примкнутые друг к другу поверхности и грани, мысль старалась
  проникнуть в глубь, и ещё в глубь, до того interieur'а вещи, в котором и
  хранится, в единственном экземпляре, _смысл вещи_, её суть. После этого
  грани и поверхности ставились, обыкновенно, на место: будто ничего и не
  случилось.
   Естественно, что всякой вещи, как бы мала и тленна она ни была,
  несказанно дорог и нужнее нужного нужен её собственный неповторяемый смысл:
  лучами -- шипами -- лезвиями граней, самыми малостью и тленностью своими
  выскальзывают вещи из познания, защищают свои крошечные "я" от чужих "Я".
   Будьте всегда сострадательны к познаваемому, вундеркинды. Уважайте
  неприкосновенность _чужого смысла_. Прежде чем постигнуть какой-нибудь
  феномен, подумайте, приятно ли было бы вам, если б, вынув из вас вашу суть,
  отдали бы её в другой, враждебный и чуждый вам мозг. Не трогайте, дети,
  феноменов: пусть живут, пусть себе являются, как являлись издревле нашим
  дедам и прадедам.
  
  
   Но мысль Мудреца не знала сострадания. Катастрофа была неотвратима.
  Вначале всё пространственно-близкое от головы философа, всё "само по себе
  понятное" было вне круга опасности. Верхушки тополей, шумящих над сонными
  водами Прегеля. Шпили кирх. Недалёкие люди. Предметы, крепко оправленные в
  пространство. События, расчисленные по святцам.
   Мысль философа начинала мыслить издалека, замерцав где-то, среди
  мерцания дальних звёзд, в Teorie des Himmels [1]: Мудрец рылся в ворохе
  белых сириусовых лучей, спокойно и деловито, точно это и не небо, а бельевой
  ящик старого отцовского комода, что ли. Как реагировали, и реагировали ли на
  это звёзды, осталось невыясненным. Изменений во внутреннем распорядке
  созвездий, безусловно, не произошло. Души звёзд праведны, и оттого орбиты их
  правильны. И самыми тщательными астрономическими измерениями не уловлено:
  мерцали ли звёзды после Канта _иначе_, чем до Канта [2].
   Тем временем от вещей к вещам стал переползать недобрый слух: Мудрец,
  покончив якобы со звёздами, возвращается _сюда_, на землю. Маршрут: звёздное
  небо над _нами_ -- моральный закон в _нас_.
   События шли так: медленно отряхая звёздную пыль со своих чёрных перьев,
  трёхкрылый Силлогизм, смыкая и стягивая спираль тяжкого лета, близился к
  этим вещам. И когда те звёздные пылинки коснулись этой серой пыли тупиков и
  переулков, зыбь тревоги и трепеты жути всколебали все земные вещи. С
  орбитами было покончено. Наступала очередь улиц -- просёлочных дорог --
  тропинок.
   Тогда-то и разразилась _катастрофа_. Запуганные ещё Платоном и Беркли,
  феномены, которые и так хорошо не знали, _суть ли они_, _или не суть_, не
  стали, разумеется, дожидаться Разума, со всеми его орудиями пытливости:
  двойными крючкообразными јј-ми, зажимами точных дефиниций и самовязью парных
  антиномий.
   Пространство и время почти на всём их земном плацдарме переполнились
  паникой. Первыми попробовали выскочить из своих границ некоторые
  ограниченные души: они создали даже особое литературное направление, по
  которому и началось повальное бегство из мира.
   В последующем постепенном развитии паники историку разобраться трудно.
  Вот она у её гребня.
   Улепётывающие кирхи, цепляя за черепичные кровли маленьких филистерских
  домиков, опрокидывали домики, опрокидывались сами, тыча шпили в ил
  расплескавшихся озёр. Бежали: сороконожки -- слоны -- инфузории -- жирафы --
  пауки. Люди, захваченные катастрофой в своих сорвавшихся с фундамента домах,
  сходили с ума, снова вбегали в ум, хватали какую-нибудь ненужную цитату,
  перевёрнутую кверху словами молитву (такова уж паника), снова поспешно
  сходили с ума, бессмысленно кружа по своему "я" -- то взад,то вперёд.
   Подробность: книжный шкаф из квартиры Мудреца, потеряв одну из своих
  толстых точёных ножек, тащился, прихрамывая на трёх ногах, поминутно роняя в
  грязь то ту, то другую из расшелестевшихся всеми своими страницами книг.
  Внутри книг тоже было неблагополучно: буквы -- слоги -- слова, бегая
  опрометью по строкам, сочетались в нелепые (а подчас и до немыслимости
  мудрые) фразы и афоризмы, на невообразимых языках.
   Говорят, целая библиотека, внезапно рухнув с полок, придавила грудами
  фолиантов сердце одного известного поэта-романтика: и сердце это, отстукивая
  пульс, бросилось вон из грудной клетки. Раздвоенные души; битая посуда;
  пролитый суп, который как раз несли Мудрецу в судках, в обычный час, из
  кухмистерской, проворно цепляясь каплями за песчинки, крошившие друг другу
  стеклистые рёбрышки, просачивался (пока не поздно) поглубже в землю. А
  земля. Земля "как яблочко покати-и-лася" (la-mi-mi), задевая о планеты,
  подскакивая на выбоинах пути, мощённого звёздами. Шпили соборов, пики гор,
  иглы обелисков и громоотводов осыпались, как осыпаются иглы сосен, качаемых
  вихрем. Обломки и черепки, отбившиеся в космической суматохе от своих вещей,
  цеплялись зазубринами и выщербами за что ни попало: на миги создавались и в
  мигах распадались (миги, спасаясь сами, вышвыривали из себя всё лишнее)
  сборные диковинные вещи: человечьи слёзы на проворных паучьих ножках, сердца
  прилипшие к окулярам телескопов et cet., et cet.
   В узком расщепе моего пера тесно хаосу.
   А хаос вторгся.
   Второпях некоторые рассеянные люди перепутали даже свои "я" (что
  особенно легко делается в местах кучной психики: семье, секте и т.д.). Иные
  умы, зайдя в поисках укрытия, за свои разумы, обнажили разумы, ткнув ими
  прямо в факты. Бесстрастный Разум, не изменяя себе ни на миг, _обошёлся с
  фактами как с идеалами_, _а идеалы стали мыслить как факты_. Было мгновенье,
  когда Бог и душа попали в пальцы, стали осязаемы и зримы, а стакан с
  недопитым кофе ("mehr weis" [3]) представился недосягаемым Идеалом.
  Дискурсия и созерцание поменялись местами. В иных умах, куда-то, точно в
  щель, провалилась бесконечность, в других затерялась категория причинности.
   Повилика, бешено кружа изумрудами своих спиралей (скорость до 300000 км
  в 1 сек.), пробовала вывинтиться из обезумевшего мира.
   Прибой паники, ширясь и расплёскиваясь неисчислимостью льдистых капель,
  добрызнулся вскоре и до звёзд.
   Эклиптики закачались.
   Спутывая лучи в ослепительный клубок, выбрасываясь из привычных орбит,
  сталкиваясь, зажигая синие и изумрудные мировые пожары, -- звёзды
  заскользили по _безорбитью_ из Raum und Zeit'а [4].
   Кометные параболы, которые, как известно, издревле вели из пространств в
  беспредельность, стали походить на большие дороги во время продвижения по
  ним разбитых армий.
   Солнца, планеты, пересыпанные блёстками астероидов и метеоритов, теснясь
  у кометного пути, старались скорее нанизаться на пронизь орбиты: роняя в
  пустоту целые человечества с их религиями и философиями, потянулись они
  длинным сине-белым ожерельем, друг за другом, вдоль по изгибу параболы.
  Клубы звёздной пыли проискрились над ними.
   И когда всё отблистало, когда всё, до последнего обеспокоенного атома
  отшумело и утишилось, остались: старый Мудрец; пространство, чистое от
  вещей; чистое (от событий) время; да несколько старых, в пергамент и
  тисненую кожу переплетённых, книг.
   Книги не боялись, чтобы кто-нибудь когда-нибудь мог дочитать их до
  смысла.
   Мудрецу оставалось: описать чистое пространство и чистое время, ставшие
  жутко-пустыми, точно кто опрокинул их и тщательно выскоблил и вытряхнул из
  них все вещи и события. Он описал.
   Фолианты ждали. Не спеша протянул к ним Мудрец костлявую, с холодными
  длинными пальцами руку. Началась игра: фолианты прятали свои тайны по
  полуслипшимся блеклым страницам. Шелестели об одном -- думали о другом.
  Смысл из букв текста, сбивая с пути типографскими звёздами, уводил в дробные
  значки нонпарели и петиты, прятался по оговоркам, отступлениям, таясь за
  притчами и иносказаниями.
   Напрасно. Мудрец терпеливо и беззлобно подбирал ключи к шифрам. Открывая
  смысл, страницу за страницей, дверцу за дверцей, он прошёл через всю
  анфиладу разделов и глав и вышел по другую сторону книги.
   Тем временем (временем ли?) в кругах эмиграции царило ничем не прикрытое
  уныние.
   -- Проклятое безорбитье. Куда мы, собственно, идём? -- сердито спрашивал
  знакомый нам книжный шкаф.
   Он потерял все книги и вторую ногу. С трудом тащился на двух.
   -- В небытие, -- промямлила душа приват-доцента из Иены.
   -- Не быть миру.
   -- Миру не быть, -- шелестели последними уцелевшими страницами
  "руководства по логике".
   Созвано было чрезвычайное собрание всех часовых механизмов.
   Для них наступало тяжкое _безвременье_.
   С одной стороны, как это вытекало из вытиканной старинными часами с
  курантами речи, всем часам, за отсутствием времени, предстояло остановиться.
   Но, с другой стороны, как это объяснил в точных философских терминах и
  резонах, ссылаясь на авторитеты, блестящий женевский хронометр -- "время, не
  будучи вещью, вещно в вещах не участвует" [5]. Часовые механизмы -- вещи.
  Ergo: с отменой времени ничего и никак не может измениться, передвинуться и
  перекрутиться в часовых зубцах, зубчиках и пружинах, -- и те часы, завод
  которых до момента отмены времени не вышел, пружины которых не раскрутились,
  могут _продолжать_ вращение своих стрелок, как _если б ничего не случалось_.
   Посыпались обвинения в отсталости, консерватизме.
   Хронометр попросил быть точнее и в выражениях: "желая не отстать от
  стрясшейся над нами катастрофы, предлагают всем стать (.)"
   Вопрос поворачивался так-этак, этак-так.
   Большинство башенных и стенных часов присоединились к нежному голосу
  курантов. Но карманные часы и часики, повыползавшие из своих жилетов и из-за
  корсажей [6], голосовали вместе с хронометром. Поднялось невообразимое
  тиканье; истерический скрежет будильников. Маятники злобно закачались.
   И вдруг пришла весть, сначала было остановившая ползы всех стрелок и
  зубчаток, а затем восстановившая секунды и дюймы во всех правах времени и
  пространства: Мудреца не стало. {{Это случилось 12 февраля 1804 года в 4
  часа пополудни}} [7].
   Иные вещи, заслышав о случившемся, не дожидаясь подтверждений и
  разъяснений, бросились опрометью назад, в свои миги и грани: очутившись
  снова в таких милых, таких _своих_ гранях, они не могли вдоволь
  нарадоваться, что они -- они. По преданию, всех опередила душа
  приват-доцента из Иены. Понятно: освобождалась кафедра.
   Другие, пуганые вещи были рассудительнее.
   -- Позвольте, -- говорили они, -- откуда, как и кем принесена новость?
  Ведь там в чистом пространстве ничего, кроме пары книг да мудрецова "я", не
  оставалось... Провокация. Гг. вещи, воздержитесь от времени и пространства.
  Терпение.
   Однако вскоре всё раскрылось и объяснилось, к всеобщему удовольствию.
   Дело было так: Мудрец, описав "Формы чувственности", раскрыв шифр книги,
  погибшей за право -- быть непонятой, короче, высвободив своё "я" из грез и
  слов, спросил: явь ли я.
   У философова "я" был хороший опыт: оно знало, какая судьба постигала
  всегда _вопрошаемое после вопроса_.
   И не успел "?" коснуться "я", как я, выскочив из закавычки, бросилось,
  говоря вульгарно, наутёк.
   Тут и приключилась Мудрецу смерть.
  
  
   Понемногу -- события, вещи возвращались по своим руслам -- орбитам --
  граням.
   Сначала, говорят, пришли в себя души ограниченных. За ними потянулось --
  остальное.
   Теперь, как вы можете в этом легко убедиться, потрогав пальцами самих
  себя, страницы этой книги, всё снова прочно и изящно стоит на своих местах.
   Теперь, конечно, нетрудно и шутить. Но ведь был момент, когда испуганным
  умам показалось, что вся эта -- такая пёстрая и огромная (на первый взгляд),
  сферическая, со сплюснутостью полюсов, земля и крошечный сферический
  хрусталик человеческого глаза -- одно и то же.
   Время медленно подымало тяжкие веки глазу, искавшему видеть самое
  видение. Видение было странно и страшно, но длилось недолго. Мёртвым веком
  снова прикрыт остеклившийся глаз. Теперь у нас, слава Богу, земля
  отдельно -- глаз отдельно. Сейчас, когда Мудрец отмыслил и истлел, мы вне
  опасности: мудрецов больше не будет. Что же касается до оставленной тем,
  истлевшим, книги, то повторяю: опасности и для нас почти никакой; потому что
  легче перелистывать геологические пласты, чем приподнимать тяжкие от смыслов
  страницы книги мудреца.
  
   1919-1922
  
   ___________________
   [1] Теория звёздного неба (нем.).
   [2] Тогда (конец XVIII века) у нас ещё были мудрецы, но не было точных
  фотометричных инструментов. Теперь есть чувствительнейшие инструменты,
  меряющие звёздную яркость, но нет уже мудрецов. Так всегда.
   [3] Здесь: "больше молока" (нем.)
   [4] Пространства и времени (нем.).
   [5] Мысль эту, в тех же приблизительно выражениях, защищал впоследствии
  (по восстановлении порядка) Арт. Шопенгауэр (Par. und Paral., 13, II).
   [6] Недаром Мудрец ещё раньше заклеймил их своим презрительным
  афоризмом. (Прим. автора.)
   [7] 100-летний юбилей этого радостного события отпразднован в 1904 году
  всеми университетами и учёными обществами. (Прим. автора.)
  
  ___________________________________NOTICE___________________________________
   Публикуется по изданию: Кржижановский С.Д. Сказки для вундеркиндов:
  повести, рассказы.-- М.: Советский писатель, 1991.-- Стр.153-160.
   Рассказ "Катастрофа" был включён автором в неопубликованный сборник
  "Сказки для вундеркиндов".
   "Уже в юности у него наметился отход от умозрительного понимания мира и
  переход к практическому восприятию его. Предстоял выбор между Кантом и
  Шекспиром, и Кржижановский решительно и бесповоротно встал на сторону
  Шекспира... В дальнейшем он не отказывается от постановки философских
  вопросов, не отказывается от понятий, но учится искусству видеть их"
  (А.Бовшек. Глазами друга). "Катастрофа" -- одна из новелл, отразивших
  описанный Бовшек процесс. В "Сказках для вундеркиндов" она композиционно
  связана с другой "кантианской" притчей -- "Жизнеописание одной мысли" (см.
  "Воспоминания о будущем", с.221).
   {{Это случилось 12 февраля 1804 года в 4 часа пополудни}} -- дата смерти
  И.Канта.
  
  _________________________________COPYRIGHT__________________________________
   (c) Кржижановский Сигизмунд Доминикович, текст, 1922
   (c) Перельмутер Вадим Гершевич, подготовка текста, 1991
   (c) Перельмутер Вадим Гершевич, примечания, 1991
   (c) "Советский писатель", публикация, 1991
   (f) Novice, OCR, 2006/07/19

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru