Кржижановский Сигизмунд Доминикович
Четки

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 8.23*4  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    "Но максимум насилия - когда убийца: всё. Как таковое. Я говорю о людях, заболевших... миром. Да, есть и такая болезнь."

  
  
   Сигизмунд КРЖИЖАНОВСКИЙ
  
   ЧЁТКИ
  
  
  
   I
  
   Я всегда предпочитал прямые и ломаные линии городских улиц извиву и
  кружениям полевого просёлка. Даже пригородное подобие природы, с вялыми
  пыльными травами у обочин шоссе, с тонкостволыми чахлыми рощицами в дюжину
  берёзок, с лесом, где деревья вперемежку с пнями, а на лопастях папоротника
  налипь рваной бумаги, -- пугает меня. Природа огромна, я -- мал: ей со мною
  неинтересно. Мне с нею -- тоже. В городе, среди придуманных нами площадей,
  кирпичных вертикалей, чугунных и каменных оград, -- я, придумыватель мыслей
  и книг, кажусь себе как-то значительнее и нужнее, а здесь, в поле,
  подставленном под небо, я, тщетно пытающийся исшагать простор, затерянный и
  крохотный, кажусь себе осмеянным и обиженным. На природу с квадрата холста,
  из тисков рамы, с подклеенным снизу номерком, я ещё, скрепя сердце,
  согласен: тут я смотрю её. А там, в поле, небом прикрытом, она смотрит меня,
  вернее сквозь меня, в какие-то свои вечные дали, мне, тленному, с жизнью
  длиною в миг, чужие и невнятные.
   И в тот день (было прозрачное сентябрьское предвечерне) я вышел за
  шлагбаум не так, не просто, не прогулки ради, а за делом: мне нужно было
  одолжить у небополя на час-два чувство малости и затерянности. Одно место во
  второй главе моей работы, требующее именно этой эмоции, никак не давалось
  среди стен. Делать было нечего.
   Я прошёл уже около версты от заставы. Глаз, привыкший кружить путаницами
  улиц и стен, ёрзать среди пестрот, втянувшийся в дробность и разорванность
  городского восприятия, тщетно искал деталей и мельков: зелень -- синь,
  небо -- земля -- и всё. Поэтому понятна радость глаза, когда удалось-таки
  ему, обежав горизонт, сыскать в просторах поля -- мелочь: человека. Человек
  возник как-то сразу и нежданно близко: он стоял в мятой траве, у края
  дороги, сосредоточенно шаря палкой по земле. Палка терпеливо перебирала и
  пригинала к земле травинку за травинкой. Человек (он был очень стар),
  наклонив и без того сутулую спину к земле, очевидно, искал что-то,
  оброненное в травы: свисшие с его носа очки недовольно круглились.
   Поравнявшись со стариком, я коснулся шляпы.
   -- Не помочь ли вам?
   Старик не отвечал и ещё ниже пригнулся к травам, -- и вдруг круглые
  стёкла очков, мелькнув чёрной оправой, прыгнули в траву. Старик растерянно
  ловил воздух руками, с таким видом, как если б вместе со стеклами уронил в
  траву и глаза. Быстро нагнувшись, я поднял за тонкий стальной заушник очки:
   -- Вот видите, не надо брезгать помощью. Скажите, что вы потеряли?
   Старик долго протирал пыльные стекла:
   -- Тут... в траве -- la*.
   -- Что?
   -- Ну да, я уронил -- ля-диез: с первой приписной линейки.
   И он опять принялся шарить в траве. Изумлённый, следя за движениями
  палки, я заметил: в зелёной путанице травинок что-то вдруг сверкнуло пучком
  стеклистых искр: протянув руку к искрам, я держал легко мною выпутанный из
  трав, крохотный гранёный пузырёк: на прозрачной грани -- бумажный билетик;
  на билетике пометка -- "la*^3", из третьей октавы. Срок заклада -- 1 авг.**
  г." -- и ещё что-то -- но я не успел дочитать: костлявые пальцы жадно
  потянулись к находке, стёкла очков к стеклу сосудца:
   -- Ну да, она. Конечно. Благодарю вас.
   На костистом плече старика висела серая дорожная сума: приоткрыв её, он
  бросил внутрь сумы пузырёк и, медленно ступая, продолжал свой путь. Я шёл
  рядом, не отставая. Мимо, по колеям, растревожив пыль, прокатила телега.
   -- Мне всё-таки хотелось бы знать, почему вы говорили о каком-то
  ля-диез. Ведь в траве был просто пузырёк: пустой пузырёк.
   Старик, не отвечая, сунул руку в суму, и в пальцах его опять просверкал
  гранёный сосудец: придерживая его левой рукой за донце, правой он осторожно
  повернул притёртую пробочку и, чуть улыбаясь, поднёс его к моему уху:
  грустная серебристо-звенящая нота высокого юного женского голоса прозвучала
  из-за стеклянной грани: пленённая, будто вырванная из чьего-то голоса
  нота -- длилась и длилась -- исходя в тоске по разлученному с ней голосу и
  бессильно стучась серебром дрожи в стенки стеклянной тюрьмы.
   В вибрации пленённого звука было что-то странно знакомое: вдруг
  вспыхнули рампные огни, закачались в чёрном провале оркестра, --
  вверх-вниз-вверх -- острые асики смычков, ведомые чистым сопрано. Кто?
  Отвечая, из сумерек памяти просинели аршинные буквы афиш: "Клара Рид, --
  вскрикнул я, изумленный, -- это её la*!"
   Старик осклабился:
   -- Да. И в случае просрочки... Пусть композиторы пишут ей партии без
  la*: они это умеют.
   И пузырёк, сверкнув гранями, опять исчез. Старик осторожно затягивал
  ремни.
   -- Это жестоко, -- пробормотал я.
   -- Вы находите. Гм... Тут у меня в суме -- всего лишь нота, так -- один
  из двадцати семи полутонов, одна двадцать седьмая голоса. И мне говорят:
  жестоко. Ну а вы, существа из-под крыш, разве вы не обеззвучили небесные
  сферы, не онемили ангелов и не отняли песен у просторов; вы опутали музыку
  струнами, придавили её потолком, вырвали у неё язык: это не жестоко?..
   Он любовно провёл рукой по своему мешку:
   -- Ну, а что до певичкина la*'а -- будет ему таскаться от ушей к ушам,
  из зала в залы: пусть отдохнёт здесь, в стекле, пусть постранствует по
  полям, вместе с моей дорожной сумой. Вы думаете, берегу заклад для себя. О
  нет, -- полям возвращаю я отнятое у полей: ведь стоит повернуть пробочку
  и... Разве вы не слышите: поля молчат -- исполосованные колеями, затоптанные
  и изъезженные, оглушённые лязгами и грохотами ваших городов, -- поля стали
  немы. А встарь...
   С минуту мы шли молча среди пахучих имбирей, зелёных прошв подорожника и
  пропыленных трав. Старик задержал шаг. Он, очевидно, устал -- дыхание было
  часто и трудно. Взглянул на меня:
   -- А вы мыслью всё ещё в пузырьке.
   -- Нет, думаю о вас: кто вы?
   -- Я -- человек, которого встречают в полях. Только в полях. И
  встреченный мною должен ответить: чего он ищет в них?
   Глаза старика были властны, как и слова.
   Я ответил:
   -- В поля меня послали книжные поля: я здесь по их воле. Видите ли, как
  бы сказать... Перу моему, не мне, ему, нужны слова, слова малости и
  затерянности: там, в городе, их никак и нигде не достать. У наших письменных
  столов слово "я" переросло горы: упёрлось гнутыми ножками в землю, в
  чернильную петлю вкруг звёзд, -- мне же нужны сейчас, так, на час-два, слова
  самоумаления, затерянности в просторах. И вот я пришёл...
   -- Так, так, понимаю, -- старик раздумчиво пожевал губами. -- Может
  быть, будет неблагодарно отдарить вас за помощь в розысках затерянностью. Но
  если вы этого хотите... Странны, странны люди из-под крыш. Вы философ?
   -- Так, думальщик.
   -- Тогда... -- приостановившись, старик долго рылся рукой в дорожной
  суме, -- не подойдёт ли вам это?
   Края сумы, растянувшись, выпустили сжатую в щепоть руку; в щепоти,
  нанизавшись на длинную серебристого отлива нить, мерцали белые крупные
  бусины чёток.
   В этот миг солнце, перерезанное чертой горизонта, низко нагнувшись к
  земле, собирало свои последние оброненные лучи. По влажным вечерним травам
  скользили туман и сумерки, -- но всё же я рассмотрел: белые бусины на
  связанной узлом неточной нити были как-то необычно крупны.
   -- Странные чётки, -- изумился я, но старик уже заворачивал подарок в
  чёрный, матового ворса плат, вынутый им из той же сумы.
   Стянув плату концы, он передал узелок мне:
   -- Вот. -- Мы стояли украя оврага. По земле, вместе с туманами, стлался
  низким гулом дальний благовест. Старик обернулся лицом к оврагу: -- Вот
  здесь, обходя поля, я нашёл как-то труп: девочка, отроковица. Вкруг шеи --
  синцы от пальцев: удавлена. В выдавившихся наружу глазах мне удалось увидеть
  крохотное, остеклелое изображение мучителя. Это, конечно, так, частный
  случай. Но думали ли вы, думальщик, что _все_ смерти насильственны: пуля в
  сердце, пальцы вкруг горла, каверны в лёгких, дряхлость, одеревенившая
  жилы, -- всё это разновидности насилия. Всё губит, всё отнимает жизнь, даже
  радость. Но максимум насилия -- когда убийца: _всё_. Как таковое. Я говорю о
  людях, заболевших... миром. Да, есть и такая болезнь. И не о ней ли сказал
  Сократ: "Философствовать значит -- умирать"? Впрочем, мой подарок, -- старик
  притронулся к узелку, -- объяснит без слов.
   И кивнув мне, он вдруг круто свернул в бездорожье; травы прошуршали у
  его ног; туман сомкнулся.
   Я знал, что в поле поблизости нет жилья. Куда ушёл странный старик и кто
  он, являющийся в полях? Разгадка, завязанная в чёрный плат, была у меня в
  руках. Я быстро направился к городу.
  
  
   II
  
   Придвинув ближе ламповую розетку, я развязал узел: чёрный плат
  развернулся; на матовом ворсе его белели крупные, тесно сдвинутые бусины.
   "Странные чётки". Я перерезал нить: две-три крайних бусины покатились по
  столу. Я взял одну из них в пальцы: из руки, прямо на меня, глядел
  остеклившийся, с полуслипшимся белым зрачком глаз. Я с отвращением и страхом
  отодвинулся от стола: не может быть. Нет, правда: передо мной, на чёрном
  плате, змеевидным изгибом протянулась нить; на нити, нанизавшись на неё
  прорезями узких зрачков, лежали чередой -- глядя друг в друга -- глаза
  мертвецов.
   Долго я не знал, что мне предпринять. Вспоминались последние слова
  человека, встреченного в полях.
   Наконец, я решился. Где-то в шкапу среди математических и физических
  приборов, отыскался офтальмоскоп.
   Я снизил, не без чувства брезгливости, одну из склизких глаз-бусин и
  придвинул к зеркальцу офтальмоскопа. Сначала мне ничего не удалось
  рассмотреть сквозь чёрную щель омертвевшего зрачка. Но я не выпускал его из
  поля зрения: исподволь прорезь зрачка стала расширяться, какие-то контуры и
  пятна проступили и замаячили на вгибе сетчатки: потом слились в одно. Я
  тронул винт офтальмоскопа, отыскивая зеркальцем наилучший уклон луча, и
  понемногу как бы вдвигаясь живым глазом вглубь мёртвого, я увидел: навстречу
  мне стлались стеклисто-мертвенные пустые просторы. Ни блика, ни черты, ни
  даже точки. Безвидие. И вместе с тем -- такое напряжение, такая
  наполненность, что жгло мозг и глаз.
   "Странно, -- подумал я, на минуту зажмурившись, -- ведь сетчатка, даже и
  мёртвая, должна же давать отражения".
   Я взял со стола блестящую крышку чернильницы и приблизил её к сломанному
  лучу прибора: ничто не изменилось, ничто не возникло в царстве бездвижия,
  остеклело глядевшем в меня из мёртвого пустого зрачка: вещи были над ним
  безвластны.
   И чем дольше я смотрел -- живым зрачком и в мёртвый, -- тем больше покоя
  входило в меня оттуда. Однако факт был слишком странен: надо проверить
  повтором опыта. Не отрывая взгляда, я протянул руку к столу и механически
  овладел первым попавшим в пальцы предметом.
   Теперь, лишь только предмет вошёл в луч прибора, в поле зрения смутно
  завозникало: сквозь стеклистые просторы разворачивалась серая дорога. На
  дороге -- щит черепахи: четыре коротких перепончатых лапы медленно волокут
  щит. Позади, на расстоянии шага, обнажённый воин, с щитом у левого локтя,
  плечами, наклоненными бегом: мускулы бегуна наузлены, дыхание разводит и
  сводит сосцы. Быстрыми прыжками бросает он тело вперёд, в обгон черепахи. Та
  не торопится: четыре перепончатых лапы сонно ворошатся под щитом. Воин
  напряг последние силы, он учащает бег, -- но щит черепахи всё впереди.
  Минута, другая: ничто не меняется. Разгневанный воин, тяжко и прерывисто
  дыша, обрывает бег. За спиной его -- колчан и лук: стремительно оттянув
  тетиву, он целит в черепашье тело (оно в трёх футах от острия) -- стрела
  прянула в воздух: древко её дрожит от быстроты лёта, перья прижаты воздушным
  током, но меж черепашьим щитом и стрелой -- всё те же три фута. И воин снова
  начинает бег.
   Я с трудом оторвался от видения. Недоумевал: что могло нарушить покой
  безвещья. Взглянул. У меня -- прямо против придвинутого к офтальмоскопу
  глаза -- белел другой глаз. Тогда я понял: шаря по столу, я взял другой
  экземпляр из коллекции старика; и второй глаз, отразившись сетчаткой на
  сетчатке, наложил своё видение поверх видения первого.
   Я взял их оба и осторожно нанизал прорезями зрачков на свободный конец
  нити: "Спите, элеаты".
   Было ясно: передо мною, на чёрном плате, нанизанные на чёточную нить,
  лежали глаза умерших метафизиков.
   Волнение овладело мною. Толчком ладони я распахнул окно: и оттуда
  тоже -- из чёрных надземных полей -- глядели тысячи пристальных глаз.
   Ближе к ним, -- ну хоть на три фута; размотав шнур лампы, я придвинулся
  с офтальмоскопом в руках к подоконнику: на очереди был третий. Теперь я
  повернул зеркальце так, чтобы спутать короткие жёлтые лучи лампы с длинными
  лучами звёзд.
   Глаз к глазу: и тотчас же ударило ярким сине-белым светом; половицы
  выдернулись из-под ног, роняя меня в бездну. В ужасе, не успев даже
  вскрикнуть, я лишь стиснул веки, но, странно, спина -- к спинке стула,
  подошвы -- крепко к полу. Преодолевая испуг, я осторожно полуоткрыл глаза: у
  самых ресниц, спутав синие, белые, изумрудные лучи, сияли огромные во всё
  небо рассиявшиеся пожары. Вначале -- только они; но, понемногу привыкая к
  слепящему удару света, протискиваясь взглядом сквозь плетение лучей, я стал
  различать: где-то издалека полз навстречу моему глазу слабый жёлтый луч; луч
  был вдет в крохотный квадрат; на квадрате -- маленькое, в точку ростом,
  тельце; я, щуря глаза, шевельнулся, стараясь лучше перципировать затерянную
  точку; шевельнулось и тельце. Все ещё пробуя всмотреться, я поднял руку,
  защищая глаз от боковых тусклящих видение лучей; и из тельца тоже
  выдернулось коротенькое щупальце, пытаясь прикрыть его. Тогда я понял:
  передо мной был мир _обратной перспективы_, мир, в котором мнящееся малым и
  дальним -- огромно и близко, а близкое и большое съёживается, малеет и
  уползает вдаль. И раньше, в снах, в предчувствиях, я знал об этом мире.
  Теперь я его видел; опрокинутая перспектива звала меня: войти в неё и
  вступить на кору далёких иноорбитных планет, жить неопалённым внутри её
  солнц, отодвинутых прямыми, перспективами _этого_ нашего мира за чёрные
  пустоты межпланетья. Я знал, обратная перспектива грозит смертями: бездна, в
  полушаге от путника, кажется ему далёкой и недостижимой. Но погибать в ней
  легко: ведь тело и самое "я" там; в обратном мире, мнится далёким, чужим и
  ненужным.
   Я резко отодвинул от себя офтальмоскоп: снова квадрат окна пошёл на
  меня, луч лампы подобрался к глазу, а звёздные пожары, вобрав в себя планы,
  сжались в крохотные синие точки и прянули в чёрное небо.
   "Да, старик сдержал слово. Продолжим опыт".
   Но когда, снизав четвёртый глаз с нити, я попробовал ввести его в луч
  аппарата, глаз вдруг резко отдёрнулся зрачком от света. Думая, что глазное
  яблоко просто скользит в пальцах, я вставил в металлический зажим и отыскал
  лучом офтальмоскопа отверстие его зрачка. Но глаз, продолжая противиться,
  тотчас же плотно стиснул свой зрачок.
   "Ага, вот ты как".
   Приблизив пинцет, я попробовал протолкнуть его острием в прорезь зрачка:
  но глаз, отчаянно водя радужным ободком, смыкал края. Похоже было, будто он,
  отталкивая луч, пинцет, руку, защищает, из последних сил, какой-то мир,
  таимый им в себе для себя.
   "Ты в моих руках, -- подумал я, прикручивая винт зажима. -- Один удар
  лезвия -- и твоё будет моим".
   В шкапу я нашёл скальпель: подведя лезвие к схваченному в стальные тиски
  глазу, я собирался вонзить сталь: глаз метафизика не дрогнул: не разжимая
  зрачка, не отдавая мира, он ждал удара. Вдруг скальпель зазвенел об пол.
  Чьи-то тонкие пальцы втиснулись мне в горло, и новый мир, _мой мир_,
  разрывая зрачки, острыми скальпелями врезаясь в мозг, входил в меня. Слёзы
  текли навстречу вселяющейся вселенной, встречаясь с ней у выгиба ресниц.
   Меж тем глаз, пойманный сталью зажима и ждавший, когда полоснут его
  лезвием, вероятно, недоумевал: он осторожно приоткрыл зрачок, вглядываясь в
  меня стеклисто неподвижным взглядом. Я высвободил пленника, взял в пальцы и
  вдруг -- губами к склизкому холодку его обволакивающей ткани.
   -- Теперь пусть меняются дни и меняется в днях: то, что вошло в мой
  глаз, не знает смен: остеклено, врезано, на веки веков, как и в них.
   Я прижал голову к чёрному плату, я близил свои ещё живые глаза к мёртвым
  глазам метафизиков, тихим кругом сомкнувшихся вокруг меня: милые, милые, вот
  и я мёртв, как вы, вот и я непреодолимо жив, как вы.
   Но надо было кончать. Подняв голову, я собрал глаза и отдал их нити.
  Нить стянул узлом.
   Я, вероятно, очень устал. Нервная реакция резко повернула колки, и не
  помню, где кончилась явь и начался сон. Именно теперь, когда подарок
  старика, приняв свой первоначальный вид, свисал чередой бусин с моих
  пальцев, одна чрезвычайно простая мысль напомнила, наконец, о себе: зачем
  старику понадобилось _подобие чёток_. Ведь, если костяшки на стержне для
  отсчёта цифр, бусины на нити для отсчёта молитв.
   И преодолевая усталость, я приступил к последнему эксперименту. Память
  моя давно растеряла заученные в детстве слова молитв. Кое-как сцепляя концы
  с началами, я завращал ветхие отченаши -- и тотчас же глаз, зажатый в моих
  пальцах, стягиваясь и каменея, скользнул из фаланг и по нити вниз, я
  продолжал механический круговорот слов -- и с каждым "аминем", ещё один
  глаз, твердея и стягиваясь, каменной бусиной опадал долу. Однообразие
  поворотов окончательно спутало мне мысли, веки слиплись, чётки выскользнули
  из рук: короткий тихий стук, стук камня о дерево -- был последним
  восприятием, дошедшим до затмеваемого сном сознания.
  
   * * * * *
  
   Теперь я веду жизнь сидня. Незачем ходить в поля за просторами: просторы
  всюду -- вкруг меня и во мне. Каждая пылинка значительна, как солнце. Раньше
  всё, что за окном, казалось мне дешёвой картинкой, подклеенной к стеклу
  снаружи. Теперь вечерами я распахиваю створы прямо в звёзды и в мысль: нужны
  были века, чтобы понять эти крохотные пятнышки. Помыслить их как миры. Но
  понять -- мало. Надо увидеть.
   Я редко переступаю теперь мой порог. Спустившись вниз, я,пройдя десяток
  домов, сворачиваю обычно в узкий кривой переулок: по обе стороны сломанной
  линии переулка, выводящего к серому овалу ворот и жёлтым крестам монастыря,
  справа и слева -- деревянные лавчонки и рундуки; всюду на перекладинах,
  скошенных подставках, крючьях -- образки, кресты, крестики, цветные лампадки
  и чётки -- чётки -- чётки. Чёток много: они висят гроздьями, нанизавшись на
  нити, мерцая опаловыми, красными, чёрными -- из коралла, палисандра,
  перламутра и агата -- бусинами. Ветер тихо качает на крючьях их ленивые
  извивы пронизей. Иногда я подхожу к чёточным вязанкам, рассматриваю,
  осторожно касаюсь их: да, да, точь-в-точь, как мои. Стоит закрыть глаза, и
  мнится: вот орбиты, приварившиеся ссученными гнилыми нитями, покорно давшие
  связать себя узлом и обмотать вкруг жалких крючьев, -- покинув плен,
  разворачивают свои эллипсы, и вот коралловые бусины, рассиявшись кровавыми
  солнцами, возносятся на дальние зениты. Чёрные агатовые камешки разбухают в
  чёрные планеты, скользящие по длинным-длинным чёточным нитям -- от звёзд к
  звёздам.
   Открываю глаза, и снова: рундуки, на рундуках крючья, на крючьях гроздья
  алых, белых и чёрных чёток. Но я не верю глазу: ведь лжёт же он о звёздах,
  показывая мне их, как крохотные изумрудины. Лжёт и сейчас.
   Иногда я шагаю дальше: по прогнившим мосткам, меж тысяч миров,
  продаваемых людьми людям за какие-то пятаки и гривенники, вхожу я -- сквозь
  овал ворот -- под кресты: там -- в сизом ладанном тумане, у чёрных ликов и
  жёлтых свеч -- простые бабы-крестьянки, и меж их иссера-коричневых,
  растрескавшихся пальцев всё те же покорные, давшие связать себя в узлы
  орбиты: на орбитах, толкаемые грязным ногтем, безлучные, закаменевшие,
  стиснутые в крохотные точки -- бессильные миры.
  
   1921
  
  ___________________________________NOTICE___________________________________
   Публикуется по изданию: Кржижановский С.Д. Сказки для вундеркиндов:
  повести, рассказы.-- М.: Советский писатель, 1991.-- Стр.168-177.
   Рассказ "Чётки" был включён автором в неопубликованный сборник "Сказки
  для вундеркиндов".
  
  _________________________________COPYRIGHT__________________________________
   (c) Кржижановский Сигизмунд Доминикович, текст, 1921
   (c) Перельмутер Вадим Гершевич, подготовка текста, 1991
   (c) Перельмутер Вадим Гершевич, примечания, 1991
   (c) "Советский писатель", публикация, 1991
   (f) Novice, OCR, 2006/07/19

Оценка: 8.23*4  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru