Кржижановский Сигизмунд Доминикович
Квадрат Пегаса

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 8.25*7  Ваша оценка:


Сигизмунд Кржижановский.
Квадрат Пегаса

I. Звезды

   Звезде α в созвездии Квадрата Пегаса было совершенно безразлично: отразиться в рефлекторе Гринвической обсерватории, окунуть луч в лужу или наконец ткнуть тем же лучом в зрачки влюбленной пары, услужливо подставленные под косой удар изумрудного альфова света.
   И хотя звезде было, повторяю, все равно, у самых зрачков прозвучало:
   -- Посмотрите, Надя, на эту звездочку, ведь на нас она глядит! Не правда ли?
   После слов глаза перестроились: из **** в **. Два квадрата -- гигантский яркий и крохотный мутный -- мерцали всяк по своему, созерцая друг друга, и был миг, когда звезды стали, как глаза, а глаза, как звезды.
   Все это произошло в городке Здесевске, в чахлом палисаднике, что на углу Дворянской и Дегтярного переулка, с 1 на 2 Мая n-1 года, в 11 1/2 ночи.
   -- И знаете, Надя, -- продолжал голос,-- вы думаете, мы в городке, среди освещенных лампами домиков? Нет, мы среди звезд. Вот там кто-то идет по мосткам. Остановить его, спросить: где ты? Скажет: в Здесевске. И не знает, подлец, что не в Здесевске он, а во вселенной. Ведь вот, подумать только: все звезды, сколько ни есть, смотрят на нас, а мы когда-когда глянем на них? И то так -- на полсекунды, случайно. Ведь это даже невежливо -- не отвечать на взгляд... Вы смеетесь, Наденька? Вселенная... Но у вас холодные руки. Дайте, погрею.
   На секунду в малом Квадратике Пегаса произошла космическая катастрофа: две пары звезд сделали попытку слиться в двойную звезду: в Здесевске это называется "поцелуй".
   И опять: "Вселенная -- Вселенной -- Вселенную",-- засклонял восторженный голос.
   Наденька молчала, но думала: "Пока -- пусть, но в моем доме никаких там вселенных -- не потерплю".

II. Гнезда

   Городок Здесевск, как и все провинциальные городки, представлял собой моток спутанных улиц, продернутых то там, то тут, как нитки в иглы, то в каланчу, то в колокольню; две-три тысячи обведенных белеными стенами, прикрытых сверху красной и зеленой жестью счастий, каждое величиною в три-четыре комнаты. Счастья перенумерованы, так что жителям Здесевска никак и никуда не уйти от своих счастий, не перепутать их, не залезть не в свое счастье.
   К началу сентября n-го года человек и Наденька были помолвлены. Они любили вечерние прогулки по опустевшим улицам умаявшегося за день городка: ставни всюду были наглухо закрыты. Прохожие редки. Моросило. Дворовый пес, сев на мокрых мостках тротуара и подняв голову, лаял в небо.
   -- Смотри, Наденька, пес лает на созвездие Пса, ха-ха! А вот и наш старый знакомец -- Квадрат Пегаса. Помнишь, Надя, тот майский вечер?..
   -- Пора домой. Сыро.
   -- Сейчас. А я вот иногда думаю: в небе звезды и в книгах черные звездочки. По книжным звездочкам отыскивают примечание, внизу, под текстом. А по синим? Может быть, каждый из нас будет отыскан по его звезде...
   -- Домой пора. Поздно.
   -- Идем, идем, мое маленькое примечаньице.
   Повернули назад. Шли меж задвинутых болтами ставен.
   -- А вдруг, Наденька, там в домах все умерли? Давно умерли. И мы с тобой, еще живые, среди трупов? А?
   Прижались плечом к плечу: так правда притворялась фантазмом.
   Сидя на мокрых скрипучих мостках, задрав в выси голову, дворовый пес печально лаял о чем-то дальнему звездному Псу.
   Неделю спустя в дом No 6-А по Дегтярному переулку, под личным наблюдением Наденькиной матери, был внесен, тщательно собран -- свинчен и поставлен на четыре лакированных ноги -- огромный и сложный инструмент: двуспальная кровать. Лица у людей свинчивающих -- ставящих -- наблюдавших были серьезны; даже значительны. Еще неделю спустя человек и Надежда трижды обошли вокруг аналоя, точно трижды пробуя сомкнуть какую-то упорно не смыкавшуюся орбиту. Затем у них были отняты овитые серебром горящие свечи: свечи потушили и спрятали в ящик.

III. Седла

   Запоздравляли. Делалось это так: приходили люди, хватали рукою руку и, улыбаясь, просили показать "гнездышко". Походив по всем комнатам, перещупав все глазами, расходились по своим собственным примятым и полурастасканным гнездам. После чего хотелось вытереть все вещи чистой тряпочкой. Так на здесевском гнездовьи -- одним гнездом прибыло.
   По пословице, "первый месяц -- медовый, второй -- полынный".
   Началось это в первых числах полынного месяца. Уже упоминалось, что Наденька не любила частых рацей о вселенной. Теперь вселенную сменили,-- сначала кузина Марья Ильинична, потом горничная Глаша и, наконец, краснорожая кухарка Лукерья. Оползни дней; размолвка -- примирение -- ссора -- полупримирение. Обозначился даже ритм в смене холодов и тепл. При примирениях обыкновенно теплые мягкие руки смыкались вкруг шеи человека -- нежно, но властно. Жизнь будто затиснуло в глухие ставни, в тесную обступь вещей.
   "Нельзя так",-- решил он. Но ночью опять гибкие руки, точно тесьмы, легли на плечи и грудь, стянулись -- мягко, но властно,-- и "нельзя" замолчало.
   Утром, толкая дверь присутствия, человек был остановлен криком: "Ну, ты!" Оглянувшись, он увидал лошадь, впряженную в телегу. Синий пар стоял вокруг ее неровно ходивших боков. Возчик, привалившись всем телом к драному, в клочья истертому боку клячи, затягивал ремень подпруги мягко, но властно -- тесьма вдавливалась в тело.
   Что-то будто резнуло человека по глазам.
   "Вздор",-- отмахнулся он и вошел в полураскрытую ожидавшую его дверь присутствия. Створы ее автоматически -- мягко и беззвучно -- захлопнулись.

IV. Отцвел

   Жизнь роняла дни, как дождь по осени капли.
   В Здесевске и впрямь настала липкая, осклизлая осень. Таков уж круг: сначала пахучая сирень, белоцвет вишенья; потом падающие долу лепестки перераспустившихся роз; потом холодные хризантемы; а после и безлистье -- обнаженные стебли да желтая путаница ветром скомканных трав. Палисадники у домов отцвели, стали скучными и глупыми квадратами: неизвестно, к чему. Облетело заодно и юное счастьице. И человек стал никнуть, увядать от дня к дню: в душе бесцветье, безлучье; душа, как глупый квадрат палисадника: неизвестно, к чему.
   Ключ в дверце книжного шкафа сначала щелкал часто, потом реже и реже, точно разучившись выщелкивать свое куцее коленце. Тетрадки с короткими неряшливыми строчками сначала лежали на столе; потом -- в верхнем ящике стола; потом -- в среднем; потом легли на дно нижнего, под старые конторские книги и бумажный хлам.

V. Приобрел

   В доме по Дегтярному переулку No 6-А была одна угловая, не любимая Надеждой Васильевной комната. Действительно, уж в больно несуразный квадрат растянули ее неправильные, туда-сюда уползающие углы. Под столовую не годилась. Кроватей не поставить никак -- значит, и не спальня. И пошла четырехуглая несуразица человеку "подобием кабинета". Он любил эту комнатушку: напоминала что-то давнее и милое. Однажды в зимнюю ночь, отшагав по скрипучим половицам верст семь, человек сел у окна, прижав подбородок к подоконнику. И тотчас же на доске подоконника, взяв голову в круг, уселись маленькие серые злыдни. Пошептали.
   -- Квартира-то тесновата,-- пискнул один.
   -- Дети растут,-- подшепнул другой злыдень.
   Человек слушал не подымая головы. Тогда, осмелев, одна из нежитей, уцепившись шершавыми лапками за мочку и край левого уха человека, сунула серую головку внутрь ушной раковины: "Помни про черный день..."
   И злыдни, смыкая круг, зашелестели тихими эхами: помни про черный день. Внутри стенных часов зубцы, цепляясь за зубцы, с натугой тянули на длинной медной цепи -- секунды и еще секунды,-- и, когда человек поднял голову, злыдней не было: зимний зябкий брезг -- мокрым сине-серым лицом к стеклу.
   В дверь постучали:
   -- Вставай, пора на службу.
   
   Человек -- из творца и твари. И "не я" и "я". Порывшись в нижних ящиках стола Ивана Ивановича (пришло время узнать, что человека звали всего-навсего так), наверно, можно было еще отыскать где-нибудь на тронутых желтизною разрозненных листках слабые проступи творца. Нужна ли творцу вещь? Но тварь руками и мыслью -- к вещи. Вот почему, что-то подсчитав, пересчитав и отщелкав на желтых и черных костяшках, потолкавшихся внутри деревянного квадрата, Иван Иванович решился, наконец, приобрести.
   За городской чертой зеленел травами и чертополохами пустырь: Мушьи Сяжки. Здесь Иван Иванович приобрел участок и стал строиться.
   В будние дни на Мушьих Сяжках стучали топоры и визжали пилы, а по воскресеньям Иван Иванович с женой и выводком совершали прогулку к растущему, кирпич за кирпичом, собственному дому. Шли медленно, шаг за шагом. Впереди, ковыляя на гнутых рахитом ножках,-- дети; за ними -- бонна; за бонной -- супруги.
   Добравшись до постройки, ходили по скрещивающимся балкам внутри большого деревянного короба.
   -- Здесь что, Ваня?
   -- Детская.
   -- А вон тут?
   -- Кабинет.
   Кабинет был правильным удлиненным прямоугольником.
   -- Ну, вот и хорошо,-- говорила Надежда Васильевна,-- а то я твоей этой косостенки видеть не могу.
   Скликали успевших вываляться в известке детей. Завтракали. Снова ходили над мусором и щебнем по шатающимся балкам. С нежной улыбкою останавливался Иван Иванович над какой-нибудь прикрытой досками ямой или у торчащего нетесаными бревнами выступа и стучал по выступу палкой ему лишь слышимую мелодию. Вечерело. Сидя на стройке, можно было видеть, как вверху чернеющее небо раскрывало, одно за другим, изумрудные очи.
   -- Когда наконец настелят крышу? -- спрашивала Надежда Васильевна.
   Опять скликали детей и возвращались в сумерках в Здесевск.

VI. Надёван

   Назавтра предстоял переезд. Иван Иванович в последний раз ходил по скрипучим половицам своего старого кабинета. Часть вещей была уже вынесена: расходящиеся врозь углы квадрата обнажились и хмуро следили за шагающим человеком. Алела заря. Надо было до темноты убрать в ящиках письменного стола. Выдвигая ящик за ящиком, Иван Иванович стал пересматривать набухшие за много лет бумажные кипи. Сначала пошли нумерованные "Дела", потом переписка, потом ворохи семейных и сослуживческих фотографий, потом... стопочка желтеющей бумаги, перевязанная шпагатом. Развязав шпагат, стал перелистывать: лежалые буквы, освободившись от конторских пластов, кип писем, давивших сверху, расправили свои ржавым отливом тронутые выгибы и закорючки и заговорили -- тихо, но внятно -- об отошедшем, но все еще ждущем встреч.
   Иван Иванович поднял голову: у горизонта над изломом кровель загоралось изумрудным огнем четыре звезды.
   "Квадрат Пегаса",-- улыбнулся человек.
   Но Иван Иванович дернул за тесемку шторы,-- и штора опустилась. Человек замолчал. А за стеной сын-гимназист Саша подзубривал:
   -- Звезды -- гнезда -- седла... цвел -- приобрел -- надёван... Звезды -- гнезда...
   И вдруг Иван Иванович понял: все это вокруг -- чужое, тысячи и тысячи раз надеванное кем-то, заношенное, затасканное миллионами глаз и изсмотренное ими вконец. И эти вот зеленые обложки "Дел", и те фотографии каких-то детей и жены -- все это напяленное, прокатное, обложка чужого скучного дела. И сам он, Иван Иваноэич, не "я" ему, человеку, а "он", чужой, мириады раз надеванный и затрепанный. Снаружи кто-то потянул за дверную ручку:
   -- Барин, а барин, приехали возчики.
   -- Сейчас.

VII. Запечатлен

   Крылатый перешагнул порог.
   В беззвучии раскрылась и закрылась в лазурь и золото кованая дверь. Пройдя анфиладами молчащих покоев меж рядов ниш с вдетыми в них папирусовыми свитками, овитыми в серебряные нити, мимо стражей, стоявших, опираясь на рукояти мечей, крылатый стал. Голубое сукно перегораживало путь.
   -- Кажется, ясно, звездным по тьме: "Калоши и крылья просят оставлять в преддверьи".
   -- Да, но...
   -- Кто?
   -- Бывший ангел-хранитель.
   -- Документ?
   -- Вот.
   -- Просрочен на два тысячелетия.
   -- Но ведь мы говорим в сказке.
   -- То-то же. По какому делу?
   Качнув воскрыльями, пришелец отвечал:
   -- Там в мирах я был ангелом-хранителем души. Ее не стало. И вот прихожу сдать свой пост.
   -- Архивариуса,-- позвал голос из-за голубого сукна.
   Прошелестели шаги: хранитель свитков в черных одеждах с внимательно-печальным лицом предстал пред ними.
   -- Созвездие? -- спросил он.
   -- Квадрат Пегаса.
   -- Мир?
   -- Семиорбитье Солнца.
   -- Имя планеты?
   -- Земля.
   -- Место?
   -- Здесевск.
   Архивариус опустил руку в нишу и вынул старый, в звездной пыли пергаментный свиток. И, шурша, свиток раскрыл свои знаки.
   Хранитель поднял тонкие персты: свидетельствую смерть души, мне врученной.
   Из-за голубого протянулась черная, в форме неравноуглого квадрата печать и ударила о пергамент. Четырехзвездие квадрата оттиснулось черными знаками на свитке.
   -- Запечатлен,-- промолвил архивариус.
   -- Запечатлен,-- повторили стражи.
   И стало тихо за в лазурь и золото кованой дверью: а у порога нового, с непросохшей зеленой кровлею домика, что на Мушьих Свяжках, стучали колеса телег: это Иван Иванович, с семьей, на четырех площадках переезжал в свой собственный дом.
   
   1921
   
   
   
   

Оценка: 8.25*7  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Забор : как и из чего построить недорогой забор.
Рейтинг@Mail.ru