Кржижановский Сигизмунд Доминикович
Квадрат Пегаса

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Оценка: 8.85*10  Ваша оценка:

Сигизмунд Доминикович Кржижановский

                               Квадрат Пегаса

                                 I. Звезды

     Звезде  ?  в  созвездии  Квадрата  Пегаса  было совершенно безразлично:
отразиться  в  рефлекторе  Гринвической обсерватории, окунуть луч в лужу или
наконец   ткнуть   тем   же   лучом  в  зрачки  влюбленной  пары,  услужливо
подставленные под косой удар изумрудного альфова света.
     И хотя звезде было, повторяю, все равно, у самых зрачков прозвучало:
     - Посмотрите,  Надя,  на  эту  звездочку,  ведь  на  нас она глядит! Не
правда ли?
     После   слов  глаза  перестроились:  из  ****  в  **.  Два  квадрата  -
гигантский  яркий и крохотный мутный - мерцали всяк по своему, созерцая друг
друга, и был миг, когда звезды стали, как глаза, а глаза, как звезды.
     Все  это  произошло  в  городке Здесевске, в чахлом палисаднике, что на
углу  Дворянской  и  Дегтярного  переулка,  с  1 на 2 Мая n-1 года, в 11 1/2
ночи.
     - И  знаете,  Надя, - продолжал голос,- вы думаете, мы в городке, среди
освещенных  лампами  домиков?  Нет,  мы  среди звезд. Вот там кто-то идет по
мосткам.  Остановить его, спросить: где ты? Скажет: в Здесевске. И не знает,
подлец,  что  не  в Здесевске он, а во вселенной. Ведь вот, подумать только:
все  звезды,  сколько  ни  есть,  смотрят на нас, а мы когда-когда глянем на
них?  И  то  так  -  на  полсекунды,  случайно. Ведь это даже невежливо - не
отвечать  на взгляд... Вы смеетесь, Наденька? Вселенная... Но у вас холодные
руки. Дайте, погрею.
     На  секунду в малом Квадратике Пегаса произошла космическая катастрофа:
две  пары  звезд  сделали  попытку слиться в двойную звезду: в Здесевске это
называется "поцелуй".
     И  опять:  "Вселенная - Вселенной - Вселенную",- засклонял восторженный
голос.
     Наденька  молчала, но думала: "Пока - пусть, но в моем доме никаких там
вселенных - не потерплю".

                                 II. Гнезда

     Городок  Здесевск,  как и все провинциальные городки, представлял собой
моток  спутанных  улиц,  продернутых  то там, то тут, как нитки в иглы, то в
каланчу,  то  в  колокольню;  две-три  тысячи  обведенных  белеными стенами,
прикрытых  сверху  красной  и  зеленой  жестью  счастий,  каждое величиною в
три-четыре  комнаты. Счастья перенумерованы, так что жителям Здесевска никак
и  никуда  не  уйти от своих счастий, не перепутать их, не залезть не в свое
счастье.
     К  началу  сентября  n-го  года человек и Наденька были помолвлены. Они
любили  вечерние  прогулки по опустевшим улицам умаявшегося за день городка:
ставни  всюду  были наглухо закрыты. Прохожие редки. Моросило. Дворовый пес,
сев на мокрых мостках тротуара и подняв голову, лаял в небо.
     - Смотри,  Наденька,  пес  лает  на  созвездие  Пса, ха-ха! А вот и наш
старый знакомец - Квадрат Пегаса. Помнишь, Надя, тот майский вечер?..
     - Пора домой. Сыро.
     - Сейчас.  А  я  вот  иногда  думаю:  в  небе  звезды и в книгах черные
звездочки.  По книжным звездочкам отыскивают примечание, внизу, под текстом.
А по синим? Может быть, каждый из нас будет отыскан по его звезде...
     - Домой пора. Поздно.
     - Идем, идем, мое маленькое примечаньице.
     Повернули назад. Шли меж задвинутых болтами ставен.
     - А  вдруг,  Наденька,  там  в  домах  все умерли? Давно умерли. И мы с
тобой, еще живые, среди трупов? А?
     Прижались плечом к плечу: так правда притворялась фантазмом.
     Сидя  на  мокрых  скрипучих мостках, задрав в выси голову, дворовый пес
печально лаял о чем-то дальнему звездному Псу.
     Неделю   спустя  в  дом  Љ  6-А  по  Дегтярному  переулку,  под  личным
наблюдением  Наденькиной  матери,  был  внесен, тщательно собран - свинчен и
поставлен  на  четыре  лакированных  ноги  -  огромный и сложный инструмент:
двуспальная  кровать.  Лица  у  людей  свинчивающих - ставящих - наблюдавших
были  серьезны; даже значительны. Еще неделю спустя человек и Надежда трижды
обошли  вокруг  аналоя,  точно  трижды  пробуя  сомкнуть  какую-то упорно не
смыкавшуюся  орбиту.  Затем у них были отняты овитые серебром горящие свечи:
свечи потушили и спрятали в ящик.

                                 III. Седла

     Запоздравляли.  Делалось это так: приходили люди, хватали рукою руку и,
улыбаясь,  просили показать "гнездышко". Походив по всем комнатам, перещупав
все  глазами,  расходились  по своим собственным примятым и полурастасканным
гнездам.  После  чего  хотелось  вытереть  все вещи чистой тряпочкой. Так на
здесевском гнездовьи - одним гнездом прибыло.
     По пословице, "первый месяц - медовый, второй - полынный".
     Началось  это  в  первых  числах полынного месяца. Уже упоминалось, что
Наденька  не  любила  частых  рацей  о вселенной. Теперь вселенную сменили,-
сначала   кузина   Марья   Ильинична,  потом  горничная  Глаша  и,  наконец,
краснорожая  кухарка Лукерья. Оползни дней; размолвка - примирение - ссора -
полупримирение.   Обозначился   даже  ритм  в  смене  холодов  и  тепл.  При
примирениях  обыкновенно  теплые  мягкие руки смыкались вкруг шеи человека -
нежно,  но  властно. Жизнь будто затиснуло в глухие ставни, в тесную обступь
вещей.
     "Нельзя  так",-  решил  он.  Но  ночью опять гибкие руки, точно тесьмы,
легли  на  плечи  и  грудь,  стянулись  -  мягко,  но  властно,-  и "нельзя"
замолчало.
     Утром,  толкая  дверь  присутствия, человек был остановлен криком: "Ну,
ты!"  Оглянувшись,  он  увидал  лошадь, впряженную в телегу. Синий пар стоял
вокруг  ее  неровно  ходивших  боков.  Возчик,  привалившись  всем  телом  к
драному,  в клочья истертому боку клячи, затягивал ремень подпруги мягко, но
властно - тесьма вдавливалась в тело.
     Что-то будто резнуло человека по глазам.
     "Вздор",-  отмахнулся  он  и  вошел в полураскрытую ожидавшую его дверь
присутствия. Створы ее автоматически - мягко и беззвучно - захлопнулись.

                                 IV. Отцвел

     Жизнь роняла дни, как дождь по осени капли.
     В  Здесевске  и  впрямь настала липкая, осклизлая осень. Таков уж круг:
сначала  пахучая  сирень,  белоцвет  вишенья;  потом  падающие долу лепестки
перераспустившихся  роз;  потом  холодные  хризантемы; а после и безлистье -
обнаженные  стебли  да желтая путаница ветром скомканных трав. Палисадники у
домов  отцвели,  стали  скучными  и  глупыми квадратами: неизвестно, к чему.
Облетело  заодно  и юное счастьице. И человек стал никнуть, увядать от дня к
дню:  в  душе  бесцветье,  безлучье;  душа,  как глупый квадрат палисадника:
неизвестно, к чему.
     Ключ  в  дверце книжного шкафа сначала щелкал часто, потом реже и реже,
точно  разучившись  выщелкивать  свое  куцее  коленце.  Тетрадки с короткими
неряшливыми  строчками  сначала  лежали  на  столе;  потом - в верхнем ящике
стола;  потом - в среднем; потом легли на дно нижнего, под старые конторские
книги и бумажный хлам.

                                V. Приобрел

     В  .доме  по  Дегтярному  переулку  Љ 6-А была одна угловая, не любимая
Надеждой  Васильевной комната. Действительно, уж в больно несуразный квадрат
растянули  ее  неправильные,  туда-сюда  уползающие  углы.  Под  столовую не
годилась.  Кроватей  не  поставить  никак  -  значит,  и не спальня. И пошла
четырехуглая   несуразица   человеку   "подобием  кабинета".  Он  любил  эту
комнатушку:  напоминала  что-то  давнее  и  милое.  Однажды  в  зимнюю ночь,
отшагав  по  скрипучим  половицам  верст  семь,  человек  сел у окна, прижав
подбородок  к  подоконнику.  И тотчас же на доске подоконника, взяв голову в
круг, уселись маленькие серые злыдни. Пошептали.
     - Квартира-то тесновата,- пискнул один.
     - Дети растут,- подшепнул другой злыдень.
     Человек  слушал  не  подымая  головы.  Тогда, осмелев, одна из нежитей,
уцепившись  шершавыми  лапками  за  мочку и край левого уха человека, сунула
серую головку внутрь ушной раковины: "Помни про черный день..."
     И  злыдни,  смыкая  круг,  зашелестели  тихими  эхами: помни про черный
день.  Внутри  стенных  часов  зубцы, цепляясь за зубцы, с натугой тянули на
длинной  медной  цепи  -  секунды  и  еще  секунды,- и, когда человек поднял
голову,  злыдней  не  было:  зимний зябкий брезг - мокрым сине-серым лицом к
стеклу.
     В дверь постучали:
     - Вставай, пора на службу.

     Человек  - из творца и твари. И "не я" и "я". Порывшись в нижних ящиках
стола   Ивана   Ивановича   (пришло   время   узнать,   что  человека  звали
всего-навсего  так), наверно, можно было еще отыскать где-нибудь на тронутых
желтизною  разрозненных  листках  слабые  проступи  творца.  Нужна ли творцу
вещь?  Но  тварь  руками  и  мыслью  - к вещи. Вот почему, что-то подсчитав,
пересчитав  и  отщелкав  на  желтых и черных костяшках, потолкавшихся внутри
деревянного квадрата, Иван Иванович решился, наконец, приобрести.
     За  городской  чертой  зеленел  травами  и чертополохами пустырь: Мушьи
Сяжки. Здесь Иван Иванович приобрел участок и стал строиться.
     В  будние  дни  на  Мушьих  Сяжках  стучали топоры и визжали пилы, а по
воскресеньям   Иван  Иванович  с  женой  и  выводком  совершали  прогулку  к
растущему,  кирпич  за  кирпичом,  собственному  дому.  Шли медленно, шаг за
шагом.  Впереди,  ковыляя  на гнутых рахитом ножках,- дети; за ними - бонна;
за бонной - супруги.
     Добравшись   до  постройки,  ходили  по  скрещивающимся  балкам  внутри
большого деревянного короба.
     - Здесь что, Ваня?
     - Детская.
     - А вон тут?
     - Кабинет.
     Кабинет был правильным удлиненным прямоугольником.
     - Ну,  вот  и  хорошо,- говорила Надежда Васильевна,- а то я твоей этой
косостенки видеть не могу.
     Скликали  успевших  вываляться  в  известке  детей.  Завтракали.  Снова
ходили  над  мусором  и  щебнем  по  шатающимся  балкам.  С  нежной  улыбкою
останавливался  Иван  Иванович над какой-нибудь прикрытой досками ямой или у
торчащего  нетесаными  бревнами  выступа и стучал по выступу палкой ему лишь
слышимую  мелодию.  Вечерело. Сидя на стройке, можно было видеть, как вверху
чернеющее небо раскрывало, одно за другим, изумрудные очи.
     - Когда наконец настелят крышу? - спрашивала Надежда Васильевна.
     Опять скликали детей и возвращались в сумерках в Здесевск.

                                VI. Надёван

     Назавтра  предстоял  переезд.  Иван  Иванович  в последний раз ходил по
скрипучим  половицам своего старого кабинета. Часть вещей была уже вынесена:
расходящиеся  врозь  углы  квадрата  обнажились  и хмуро следили за шагающим
человеком.  Алела  заря.  Надо  было  до темноты убрать в ящиках письменного
стола.  Выдвигая  ящик за ящиком, Иван Иванович стал пересматривать набухшие
за  много  лет  бумажные  кипи.  Сначала  пошли  нумерованные  "Дела", потом
переписка,  потом  ворохи  семейных  и  сослуживческих  фотографий, потом...
стопочка  желтеющей  бумаги,  перевязанная  шпагатом.  Развязав шпагат, стал
перелистывать:  лежалые  буквы,  освободившись  от  конторских  пластов, кип
писем,  давивших  сверху,  расправили  свои ржавым отливом тронутые выгибы и
закорючки  и  заговорили - тихо, но внятно - об отошедшем, но все еще ждущем
встреч.
     Иван   Иванович   поднял   голову:  у  горизонта  над  изломом  кровель
загоралось изумрудным огнем четыре звезды.
     "Квадрат Пегаса",- улыбнулся человек.
     Но  Иван Иванович дернул за тесемку шторы,- и штора опустилась. Человек
замолчал. А за стеной сын-гимназист Саша подзубривал:
     - Звезды  -  гнезда  -  седла...  цвел - приобрел - надёван... Звезды -
гнезда...
     И  вдруг  Иван  Иванович понял: все это вокруг - чужое, тысячи и тысячи
раз   надеванное   кем-то,   заношенное,   затасканное   миллионами  глаз  и
изсмотренное  ими  вконец.  И эти вот зеленые обложки "Дел", и те фотографии
каких-то  детей  и  жены  -  все  это  напяленное, прокатное, обложка чужого
скучного  дела.  И  сам  он,  Иван  Иваноэич,  не "я" ему, человеку, а "он",
чужой,  мириады  раз  надеванный  и  затрепанный.  Снаружи кто-то потянул за
дверную ручку:
     - Барин, а барин, приехали возчики.
     - Сейчас.

                              VII. Запечатлен

     Крылатый перешагнул порог.
     В  беззвучии  раскрылась  и  закрылась в лазурь и золото кованая дверь.
Пройдя   анфиладами   молчащих   покоев  меж  рядов  ниш  с  вдетыми  в  них
папирусовыми  свитками,  овитыми  в серебряные нити, мимо стражей, стоявших,
опираясь  на  рукояти  мечей,  крылатый  стал.  Голубое сукно перегораживало
путь.
     - Кажется,  ясно, звездным по тьме: "Калоши и крылья просят оставлять в
преддверьи".
     - Да, но...
     - Кто?
     - Бывший ангел-хранитель.
     - Документ?
     - Вот.
     - Просрочен на два тысячелетия.
     - Но ведь мы говорим в сказке.
     - То-то же. По какому делу?
     Качнув воскрыльями, пришелец отвечал:
     - Там  в  мирах  я  был  ангелом-хранителем  души.  Ее  не стало. И вот
прихожу сдать свой пост.
     - Архивариуса,- позвал голос из-за голубого сукна.
     Прошелестели    шаги:    хранитель   свитков   в   черных   одеждах   с
внимательно-печальным лицом предстал пред ними.
     - Созвездие? - спросил он.
     - Квадрат Пегаса.
     - Мир?
     - Семиорбитье Солнца.
     - Имя планеты?
     - Земля.
     - Место?
     - Здесевск.
     Архивариус  опустил  руку  в  нишу  и  вынул  старый,  в  звездной пыли
пергаментный свиток. И, шурша, свиток раскрыл свои знаки.
     Хранитель   поднял  тонкие  персты:  свидетельствую  смерть  души,  мне
врученной.
     Из-за  голубого  протянулась  черная,  в  форме  неравноуглого квадрата
печать  и  ударила  о пергамент. Четырехзвездие квадрата оттиснулось черными
знаками на свитке.
     - Запечатлен,- промолвил архивариус.
     - Запечатлен,- повторили стражи.
     И  стало тихо за в лазурь и золото кованой дверью: а у порога нового, с
непросохшей  зеленой  кровлею  домика, что на Мушьих Свяжках, стучали колеса
телег:  это  Иван  Иванович, с семьей, на четырех площадках переезжал в свой
собственный дом.

                                                                        1921



     Кржижановский С. Д.
     Воспоминания  о  будущем:  Избранное из неизданного/Сост., вступ. ст. и
примеч. В. Г. Перельмутера.- М.; Моск. рабочий, 1989.- 463 с.

     ISBN 5-239-00304-1

     Еще  одно  имя  возвращается к нам "из небытия" - Сигизмунд Доминикович
Кржижановский  (1887-1950).  При жизни ему удалось опубликовать всего восемь
рассказов  и  одну  повесть. Между тем в литературных кругах его времени его
считали   писателем   европейской   величины.   Кржижановскому   свойственны
философский  взгляд  на  мир,  тяготение  к  фантасмагории,  к  тому  же  он
блестящий стилист - его перо находчиво, иронично, изящно.
     В  книгу  вошли  произведения,  объединенные  в  основном  "московской"
темой.  Перед  нами  Москва  20-40-х годов с ее бытом, нравами, общественной
жизнью.
     (c)  Состав, оформление, вступительная статья, примечания. Издательство
"Московский рабочий", 1989.
     Составитель Вадим Гершевич Перельмутер.


--------------------------------------------------------------------
"Книжная полка", http://www.rusf.ru/books/: 03.06.2003 14:36


Оценка: 8.85*10  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru