Крушеван Павел Александрович
За что?

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   Крушеван П. А. Дело Артабанова: Роман, рассказы.-- М.: Современник, 1995. -- (Старый уголовный роман).
   

ЗА ЧТО?

Монолог

Сцена -- уголок залы суда, со скамьею для подсудимых. Обвиняемый в арестантском халате, сидит за решеткой лицом к публике. По бокам -- часовые. Слева от зрителей виден до половины судейский стол с канделябрами. Яркое освещение.

   При поднятии занавеса раздается слева от зрителей, за сценой:
   -- Подсудимый, за вами последнее слово... Не желаете ли прибавить что-нибудь в свое оправдание?
   Подсудимый. В свое оправдание?..
   Мне нет надобности оправдываться: к чему бы вы ни приговорили меня -- мне все равно, вы не можете наказать меня больше, чем я наказан. В их оправдание? Ничего...
   Но я хочу рассказать вам эту ужасную историю, более ужасную, чем история Позднышева, потому что... я любил ее и потому что она заставила меня стать ради нее подлецом...
   Я сын городских пролетариев, принесших в жертву всю свою жизнь, чтобы дать мне образование. Двадцать лет они существовали "домашним обедом". В этой трактирной обстановке, в чаду горелого масла, ссор, перебранки с прислугой и столовниками, перебивались они изо дня в день, недоедая, недосыпая, ютясь в темном углу сырой квартиры... чтоб воспитать меня...
   Двадцать лет каторжной жизни в огромном городе, с сомнением о завтрашнем дне... Так я рос, кончил гимназию, поступил в университет.
   Я познакомился с ней на последнем курсе, когда нам вздохнулось легче...
   Она жила в том же доме, на пятом этаже, вместе со своей матерью. Раз вернувшись с лекции, я застал ее у нас. Она была смущена... На глазах блестели слезы...
   Ее стройная фигура в темном поношенном платье, ее тоскливый и робкий взгляд дышали такой беспомощностью и отчаянием, что меня всего охватило чувство бесконечной жалости... Мать ее была больна... Никаких средств... Бедность, нужда, голод. Она просила отпустить ей в долг порцию бульона для больной... И ничего в будущем, никакой надежды... Все это рассказала мне мать моя, когда она, смущенно пробормотав благодарность, выбежала...
   Час спустя я был у них.
   Я узнал их историю. Когда-то они были очень богаты, потом потеряли все...
   Вечером я повел ее к моим знакомым: для нее нашелся урок... Домой мы возвращались под руку, садами и дачами.
   Была весна, аромат и нега мая... Луна, розы, соловьи... Все по программе...
   Потом... потом, как обыкновенно, свидания, признания, клятвы.
   Несколько мужчин, точно хищники, почуявшие добычу, стали увиваться за ней, выжидая случая... Жениться? Об этом никто из них не думал: она была нищая... Но так... увлечь, насладиться и после выбросить на улицу, в бездну разврата, как обыкновенно на это все они были способны.
   В числе их был и Лагутин. Мы были однокурсники. Вместе и окончили университет. Но между нами не было ничего общего... Есть самодовольные, самоуверенные пошляки, которые все в жизни берут апломбом и натиском, ни веры у них, ни идеалов, ничего... Один леденящий душу эгоизм и жажда жить вовсю. Таков был и Лагутин.
   Иногда мне казалось, что он ей нравится... Иногда, украдкой, они обменивались взглядами людей, между которыми есть или была какая-то тайна.
   Началась нестерпимая пытка ревности... Тогда я решил жениться... Ничто, ни доводы отца, ни мольбы и слезы матери, ни разрыв, происшедший между ними и мной, не сломили моего решения.
   Мы обвенчались.
   Я был так счастлив в этот день! Мне казалось, что силой любви и счастья, рука об руку с ней, я мог победить весь мир.
   Мы были очень бедны... почти нищие. У меня не было чем заплатить за венчанье... Лагутин выручил... Он был ее шафером... Да, он заплатил за наше венчанье!..
   Прошел месяц -- для меня как один день счастья.
   Была ли она счастлива? Любила ли она? Я не задумывался тогда над этим...
   Я нашел место, скромное, с небольшим жалованьем. Но оно было по мне: не приходилось торговать совестью, ломать себя, поступаться убеждениями.
   Мы еле сводили концы с концами.
   Порой, когда мне казалось, что наша бедность заставляет ее страдать, я утешал ее, говоря, что не в богатстве счастье, что есть другое богатство, духовное, которое должно быть для нас дороже всей этой житейской пустоты... Да, я говорил это... И она слушала. Но раз она вдруг сорвалась и крикнула: "Как все это глупо и сентиментально!.. Поймите, мне скучно слушать, как вы разводите эти прописи на розовой воде... Мне надоело! Я жить хочу! Я так жить не могу... Это не жизнь, а какое-то пережевывание черствой корки с приправой трогательной проповеди об идеалах. Ах, эти идеалы!" И она вдруг захохотала.
   Я с ужасом понял, что между нами что-то порвалось... Навсегда...
   Я нестерпимо страдал.
   А мать ее, будто нарочно, разжигала ее воспоминания о прежней роскоши. Нужда, смирившая их, теперь была забыта. Они ожили, и снова проснулась в них жажда мишуры и блеска жизни.
   Каждый день против моей непрактичности и идеалов велась систематическая война. Мне каждую минуту давали чувствовать, что, если бы я захотел, их жизнь могла бы устроиться иначе... Когда я возражал, взгляды, которыми они обменивались, леденили мне душу. Так переглядываются, когда видят чудака или идиота. Меня не понимали, я был чужд им. Но я любил -- и... уступил. Им нужны были деньги -- надо было достать, Я переменил службу, я нашел еще работу... Весь день я не разгибал спины. Но зато когда я приносил деньги, заработанные каторжным трудом, она... дарила мне свои ласки.
   У нас стали бывать... Все чуждые мне люди. И я чувствовал себя чужим среди них, чужим у себя. Меня томил шумный разговор, хохот, пустая болтовня, карты... Но ее эта жизнь возбуждала. Она похорошела, расцвела.
   Я работал и работал, а денег все-таки не хватало. Они таяли в ее руках. Иногда я начинал понимать, страшась понять. Мне казалось, что она не любит меня, что я для нее батрак, ее раб, которого она закрепостила властью любви, заставляя работать на себя, не щадя его сил. Но стоило ей приласкать меня -- и я гнал эти мысли, и я с покорностью раба бежал исполнять ее каприз. Я стал делать долги, чувствуя, что запутываюсь, что падаю в пропасть...
   Однажды, вернувшись со службы, я нашел у себя Лагутина. Мы давно не виделись. Он пополнел, стал еще здоровее. Ему повезло. Он женился... конечно по расчету, взял большое приданое, жил на широкую ногу, играл видную роль. От него так и веяло победоносной самоуверенностью удачника и самодовольством ловкого дельца.
   Видался ли он с ней раньше? Что заставило его вдруг вспомнить обо мне -- я не знаю. Но предлог у него был. Он затеял крупное предприятие. Ожидался миллионный барыш. Он приехал предложить мне принять участие, советуя забросить свое институтское кокетничанье с идеалами. Да, так он сказал, цинично улыбаясь. Никогда не казался он мне отвратительнее! Но она была взволнована и увлечена. Она убеждала согласиться. Дело было дутое, темное... Участвовать в нем -- значило обокрасть несколько сот бедняков, но в легальной обстановке. Я отказался.
   Мне оставалось еще одно счастье -- чувствовать себя честным; у меня и это хотели отнять... во имя любви... "Кто любит, -- говорила она, -- тот не остановится ни пред какой жертвой, а ты... ты любишь больше себя и свои глупые принципы".
   Потом -- она, мать ее, Лагутин вперемежку продолжали уговаривать. Она делала сцены, за ними следовало леденящее презрение, обидная холодность...
   Я не выдержал -- и сдался. Я махнул рукой на все. Спустя две недели я вступил в правление лагутинского общества. Я стал сознательным участником мошеннического дела.
   Прошел месяц.
   В этот день я должен был получить свою долю барыша. Лагутин отсчитал мне с холодной циничной улыбкой и банкирской аккуратностью деньги и, получив расписку, попросил меня побыть непременно в управлении до трех. Он часто куда-то исчезал в это время, поручая мне заведование делами. До его возвращения я не мог отлучаться.
   Я сидел у раскрытого окна, подписывая квитанции... дутые...
   Была весна... Стоял май...
   Я вспомнил, что в этот день, три года тому назад, встретил ее...
   Нахлынули воспоминания... Мне стало и больно, и грустно...
   Как надругалась грязная житейская проза, во что низвела она нашу любовь...
   Мне вдруг страстно, мучительно страстно захотелось увидеть ее в эту минуту и сказать: "Пощади! Я измучился от презрения к себе, я не могу быть вором! Пожалей меня! Оставим эту жизнь! Останемся бедными, но с чистой совестью... Эти деньги жгут мне руки. Я никогда не примирюсь с этой ложью... Вспомни прошлое... вспомни, как чисты мы были тогда, какая грязь окружает нас теперь... Я устал, я не могу так жить..."
   Я с решимостью поднялся и ушел.
   По дороге я купил для нее букет роз... Вокруг все было так празднично: жизнь гудела так весело... Но в душе моей был мрак... Мне казалось, что я похоронил себя, свою веру, надежды, все, чем жила душа моя... "Вор, вор!" -- говорил я себе с презрением, чувствуя, будто в жизни моей образовалась какая-то ужасная пустота ночи.
   Задыхаясь от волнения, я взошел по мраморным ступеням... Сердце стучало до боли, расстроенные нервы ныли. Решимость покинула меня. Теперь я медлил, пытаясь оттянуть эту минуту. Она не согласится, она посмеется и все-таки в душе будет презирать меня, когда я скажу: "Вот, ты хотела -- я для тебя сделался вором; я все, все принес тебе в жертву... Но я не могу так. Пожалей меня! Я откажусь, я брошу ему в лицо эти грязные деньги... Еще не поздно..."
   Наша квартира была на четвертом этаже. Взошедши на площадку, я облокотился на чугунные перила и посмотрел вниз... Мне стало жутко. И вместе с тем что-то будто влекло броситься туда. "Если она откажется, -- мелькнуло в голове, -- я сделаю это. Один миг решимости -- и ничего... Ни этой муки раздвоения, ни презрения к себе, ни этого рабства любви..."
   Я прошел в квартиру черным ходом.
   Я не хотел звонить.
   В столовой, на неубранном столе, еще были остатки завтрака. Ни в кабинете, ни в гостиной ее не было. Я подошел, по ковру, к дверям спальни и тихо приотворил их...
   Она лежала на оттоманке, в расстегнутом на груди пеньюаре. У ее ног, держа ее руку в своей руке, стоял на коленях Лагутин. В ее глазах была нега, пылающее лицо еще дышало страстью...
   А я... я глядел на них с букетом роз в руках...
   Стон выдал меня. Кровь хлынула к голове, глаза затуманило, горло сдавили спазмы... Меня охватила дикая, мучительная жажда -- убить, уничтожить, отомстить, жажда жгучей неги возмездия.
   Блуждающим взглядом я инстинктивно искал оружия. Мне вспомнилось вдруг, что в столовой на столе лежит большой нож для хлеба. Я побежал туда, дрожа, сжав кулаки, стиснув до боли зубы.
   Но я сейчас же вернулся назад. Мне послышались в передней торопливые шаги... Лагутин уходил, ускользал от меня.
   Я бросился туда. Наружная дверь захлопнулась за ним. Я выбежал на площадку. Он торопливо сходил по ступеням.
   -- Трус, трус! -- крикнул я ему вслед, сжав кулаки.
   Я хотел погнаться за ним. Но в эту минуту передо мною стала она, загородив дорогу.
   -- Послушайте, не делайте скандала, -- сказала она сдавленным голосом, холодно глядя на меня. -- Это не поможет... Или я сейчас уйду с ним...
   -- А, вот как! Уйдешь! -- крикнул я, задыхаясь и схватив ее за руку.
   Ненависть душила меня.
   Снизу доносился стук каблуков о мраморные ступени.
   Я впился в нее глазами, испытывая зверскую ярость. Ужас мелькнул на ее лице.
   -- Оставьте... Пустите! Вы сумасшедший! -- пробормотала она испуганно.
   -- Уйдешь? -- повторял я. -- Хорошо! Уходи же!.. Лагутин! -- крикнул я. -- Она такая же грязь, как и ты... Мне она не нужна! Возьми ее!
   Она стояла у самых перил.
   Я вдруг схватил ее и толкнул вниз.
   Раздался раздирающий душу крик, потом послышалось, как грузно шлепнулось тело о камни и что-то треснуло... Снизу донесся стон, стон ужаса... Я узнал голос Лагутина.
   Настала тишина, зловещая тишина могилы и смерти.
   Долго ли я простоял там, не знаю. Может быть, миг... Мне он показался вечностью. Все передо мною прыгало и кружилось. Я смутно чувствовал, что и в груди, и вокруг наступили холод и пустота смерти, что какая-то ужасная ложь, какой-то мучительный самообман кончены, что все, что было, ничтожно и исчезло, как сон, как все в жизни...
   Я нагнулся, чтобы броситься вниз... Меня удержали... удержали в этой тюрьме с ее бесконечной пыткой, которую вы зовете жизнью... Но я уйду... я скоро уйду... и вы не удержите меня...
   Потом пришли люди и увели меня.
   Сходя по лестнице, я взглянул туда... Все, что я любил, чем дышал и жил, чему молился, было теперь бесформенной массой костей, мяса и тряпок в луже крови.
   Я зашатался. Меня вывели.
   На улице, у дверей, я увидал два несчастных существа, давших мне жизнь... и принесших мне в жертву всю свою жизнь... Отец, седой, точно придавленный горем, стоял сгорбившись, сложивши с мольбой руки и глядя с бесконечной тоской и жалостью. Этот взгляд!.. Мне не забыть его!.. А мать... мать бросилась ко мне, упала на колени, судорожно вцепилась руками в мою руку и крикнула отчаянно, озираясь с диким безумием:
   -- Я не отдам его...
   Ах! Тюрьма... каторга... Сибирь! Разве вашу каторгу можно сравнить с этой каторгой? Разве вы можете наказать меня больше, чем наказала жизнь?! За что?..
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru