Крюков Федор Дмитриевич
Мельком

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Дорожные впечатления.

   Федор Крюков. Накануне. В глубине. Повести, рассказы и очерки 1910--1914 гг.
   М.: АИРО-XXI, 2022.
   

Мельком

Дорожные впечатления

I. Человек уповающий. II. Жалобы. III. Деревенские отголоски. IV. Страхи

I. Человек уповающий

   Город остался позади. Пестрый каменный узор труб, церковных глав, окон и крыш потускнел, подернулся бирюзовой дымкой и стал похож на зубчатую стену сказочного замка: широкие мазки на гигантском занавесе. Перед стеной -- зеленая низина и белые туманы вдали, безбрежная тишь и грусть бледной ночи. За резкими зубцами синих башен -- текучий треск и лязг, и грохот, неугомонная жизнь суеты и погони за удачей бьется, мечется в каменном кольце и, заколдованная неведомыми чарами, не может вырваться на простор, к зеленым молчаливым равнинам, к лужицам с румяным отблеском зари и бледным небом в глубине, к березовым рощицам, веселым, влажным шумом приветствующим нас...
   Несется поезд. Широким потоком льется, рассыпается шум колес. Кто-то пилит под полом ровно, четко, неугомонно и порой кто-то громко изумляется в прозрачном сумраке весенней ночи: ах-ах-ах... ах-ах-ах... Мягко покачивает вагон. Трое суток будет укачивать он меня, пока не довезет до родных мест...
   -- За границей, там, знаете, -- ни звонков, ни свистков... Человеку непривычному -- зарез!..
   Говорит господин в зеленом галстуке и розовых манжетах. На потертом лице -- следы недаром проведенной молодости, мешки под глазами, провалы на лиловых щеках. Короткие усы нафабрены.
   Рядом со мной сидит пожилой военный врач, против -- седой, коротко остриженный господин, основательный, с толстым носом и толстыми губами, похожий на старого, хорошо кормленного бульдога.
   -- Изволили бывать за границей? -- спрашивает он очень заинтересованным тоном, и сразу видно человека, склонного к общительности.
   -- Много раз! -- лениво отвечает господин с нафабренными усами.
   -- Для развлечения или... как?..
   -- Вообще, блуждал... Приходилось и по городам, и на фермы заглядывать. Там есть чему поучиться нашему брату, сельскому хозяину. Порядки, знаете, не то, что у нас...
   -- Позвольте! -- воскликнул мой визави ласково шкворчащим голосом. -- Как русский человек, -- протестую! А чем плохи русские порядки?
   Он вынул портсигар и, неторопливым жестом раскрывая его, предложил папиросу собеседнику.
   -- Да вот хоть бы тем, что там в отделении для некурящих курить уж извините, -- сказал, улыбаясь, господин с нафабренными усами, но папиросу взял.
   -- Ах, да... Вы, господа, как? -- Бульдог виновато осклабился, обернувшись ко мне и доктору. -- Не протестуете?
   Мы не протестовали.
   -- Опять чаевые, например, -- сквозь сжатые зубы, закуривая папиросу, продолжал с расстановкой и паузами господин с нафабренными усами, -- у нас это что же такое? Зарез! А там не полагается...
   -- Это -- да... Это заслуживает одобрения!
   -- Да, мало ли... Вы возьмите: женщины, например...
   -- Ага?! -- Толстые губы моего визави вдруг стали мокрыми и растянулись в широкую улыбку, а глаза спрятались в собравшихся складках.
   -- У нас, -- деловым тоном продолжал господин с нафабренными усами, -- мало-мальски приличное удовольствие сколько стоит? Меньше, как с двадцатью пятью рублями и соваться нечего, да и то ничего не сделаешь... А в Берлине за десять марок... это я вам скажу...
   Он посмотрел на всех нас ясным взглядом своих коричнево-зеленых глаз, ожидая, что мы скажем.
   -- Тсс..... -- изумился мой визави.
   -- Один раз я сижу на Лейпциг-штрассе... Подходит дама. Декольте-вот! Плечи этакие... прелесть!..
   -- Оне, немки... у них тело такое... да... -- мотая головой и подмигивая, замечал мой визави.
   Судьба случайно, на короткий срок, собрала нас, четверых, в тесной каютке и волей-неволей перезнакомила друг с другом. Мои спутники до Москвы: старший врач одного кавалерийского полка, господин с нафабренными усами -- харьковский помещик, бульдог -- статский советник Галилеев. Под жужжащий шум поезда мы беседуем до дремоты, до зевоты. Сперва -- о предметах нейтральных и далеких. Говорим осторожно, сдержанно, вяло. И чувствуется, что мы -- люди не молодые, осмотрительные, охлажденные опытом, покрытые лаком культурных навыков. Не то, что третьеклассные пассажиры... Там, смотришь, подвыпивший и скорбно вздыхающий сосед вдруг начнет ни с того, ни с сего раскрывать перед вами свою удрученную душу. И вместе с ней приоткрывается какой-нибудь уголок русской жизни, полной фантастических причуд и недоумений...
   Мы больше в сфере общих взглядов и рассуждений. Но порой и в нашей беседе проскользнет как бы невольно нечто неожиданно-интимное, искреннее, и в странном, слитом свете газового фонаря и бледной ночи, глядящей в окно, из этих кусочков и случайных обрывков признаний случайно рисуется картина родной и близкой сердцу действительности.
   Статский советник Галилеев, расстегнув жилет и отстегивая воротничок, вздохнул и сказал:
   -- Я, конечно, коренной русский человек, считаю долгом отстаивать свое, отечественное. Но глаз не закрываю! Есть... бывает... Что плохо, то плохо. Вот должен сказать про себя: провел я по одному дельцу в славном городе Петербурге три недели... три недели обивал пороги, метался, просил, хлопотал... А вот-еду пока ни с чем...
   -- Изволите служить? -- спросил харьковский помещик, -- развязывая сак с постельными принадлежностями.
   -- Собственно, служить -- не служу, но причислен, -- не очень твердо отвечал Галилеев, -- по министерству внутренних дел... Служил раньше по таможенному ведомству, потом был правителем дел в общине сестер милосердия... Теперь вышел. Веду частные дела...
   Харьковский помещик одобрительно мотнул головой, подумал и неуверенно полез наверх. Долго брыкал в воздухе ногами, два раза оборвался, наконец, все-таки забрался и с торжеством поглядел сверху на нас с Галилеевым, оставшихся внизу.
   -- И это, знаете, несмотря на те связи, которые я имею... -- уже обращаясь ко мне, продолжал статский советник оборванную нить своего рассказа о петербургских мытарствах. -- Меня лично знает Саблер, митрополиту Макарию я хорошо известен, у Григория Ефимыча Распутина бывал... С Макарием я рыбку удил. Я ему первый и поздравление послал, когда его в митрополиты двинули... На торжествах вот пришлось немало поработать. Видели у Буллы снимки?
   -- Нет.
   -- Казанского собора-то! Там, на первом плане, в енотке и треуголке, штаны белые, это -- я и есть!.. Орлов, Обернибесов и я...
   Он гордо рассмеялся.
   -- Ведь мы-то им и порядок тут показали, они ни черта не могли ничего... приехали мы, -- объединенная организация: Общество добровольной охраны, отделы союза, хоругвеносцы -- и наладили им, как надо... Нам это не впервой!..
   Он хвастливо уперся кулаками в мягкие бока и поглядел на меня смеющимися узкими глазами.
   -- Хотим теперь клуб основать, -- продолжал он после значительной паузы, -- "клуб русских людей"... Насчет клуба-то я и приезжал... И при клубе-газету...
   -- На газету, говорят, много денег нужно? -- заметил я полувопросом.
   -- Денег в Петербурге сколько угодно!..
   Мой собеседник остановился и в раздумье поскреб живот.
   -- И клуб -- дело денежное... А как бы вы думали? Конечно, если лото разрешат... А у нас лото будет усовершенствованное: с машинкой... последнее слово техники!.. При лото на пай каждому учредителю худо-бедно тысчонки полторы в месяц может очиститься!..
   Я одобрительно кивнул головой:
   -- Это хорошо...
   -- Еще бы! Не то что мотаться в качестве ходатая... Газету думаю назвать "Пчелка". Будет так: жирным шрифтом -- Пчелка, а между буквами: газета Галилеева. Вроде Кремля Иловайского... Видели?..
   -- Давно когда-то... Ну, что же, шансы есть?
   -- Обещали. Еще бы! "Клуб русских людей", объединенных монархических организаций!.. Тут вот лишь бы лото отстоять... Не разрешат лото, -- никакого расчета нет и клуб открывать...
   Помолчали. Я достал подушку и лег. Галилеев продолжал сидеть в задумчивости. Видимо, не давали ему покоя какие-то мысли.
   -- Был у министра внутренних дел. -- С удовольствием, -- говорит,-- "клуб объединенных монархических организаций? Пожалуйста!". У Саблера был. Все -- с радостью. Но... насчет лото -- к местному градоначальнику... Вы видели здесь отставного жандармского полковника? Его специально для связей с собой привозил... Хотя, в сущности, толку от него -- как от козла -- молока. Лишь деньги переводит... А какие куши, черт его возьми! -- с внезапным раздражением воскликнул Галилеев полушепотом, наклоняясь в мою сторону, -- это если сто-двести рублей, он и за деньги не считает! Тысячи три-четыре, -- вот ему что подай... На представительство, на подношения...
   -- И подношения требовались? -- спросил я наивно.
   Галилеев усмехнулся моей простоте.
   -- Пока пустяки, -- сказал он снисходительным тоном, -- ну, например, кота одному нужному человечку поднесли... Любитель кошек,-- вот мы ему в день именин... Ну это -- около сотни всего: рублей семьдесят кот и рублей пятнадцать соответствующая корзина и лента... А вот букеты разным там птичкам, которые близки к нужным людям, это подороже...
   Он вздохнул и поскреб живот.
   -- Да, батенька, клуб создать, это -- не бараний хвост... Деньги, деньги и деньги!.. Дай, и успеха ожидай. Есть у нас, конечно, человечек с деньгами, фанатик этой идеи... Бывший околоточный. Служил, жил скромно, собрал деньжонок тысяч пятнадцать. Бросил службу, хотел бы их в дело какое-нибудь вложить. А по нынешнему времени лучше этого дела и быть не может, -- клуб, при одном условии: лото!.. "Хлопочите,-- говорит, -- Андрей Андреич, расходы мои"... Ухватился за эту идею, наяву бредит. "Если Господь пошлет успеха, построим мы с вами, Андрей Андреич, особнячок такой... в готическом или византийском стиле,-- говорит, -- на удивление свету! Мозаику снаружи, а в нишах -- скульптуру лучших мастеров! Фигуры знаменитостей всех веков и всего мира!.. Мебель -- в стиле гобелен или декаданс"... Из унтер-офицеров Преображенского полка, но малый развитой... Вы не спите?
   -- Нет, нет.
   Я приподнял голову, чтобы убедить разговорчивого спутника в своем бодрствовании, поглядел в окно. Белыми тенями кружились хлопья пара и бежали сбоку поезда, цепляясь за серо-зеленую шапку леса. Кто-то ровно и безостановочно пилил под полом и кашлял.
   -- Конечно, если один пунктик вычеркнут, -- плакали наши денежки,-- в раздумье проговорил статский советник Галилеев.
   -- Но... надеетесь? -- спросил я.
   -- Я -- фаталист! Верю в звезду... Были лично у меня, например, трудные времена, всё потерял, всё! Однако вот -- всё вернул и стою твердо... Даже "действительного" надеюсь получить. Если какому-нибудь Орлову, губернскому секретарю, дают Станислава на шею, то нам грех не дерзать... Больно уж жене-то хочется быть генеральшей,-- она у меня третья... Баба молодая, с честолюбием, знаете... Да и для детишек хорошо: казенное воспитание... А их у меня за четыре года женитьбы, -- три девочки!..
   В мутных сумерках полуночи толстое лицо его напоминало маску, и черные, широкие ноздри смотрели на меня, как дуло двустволки.
   -- Нет, я в звезду верю! -- повторил он. -- Я -- в сорочке родился... да, да! И притом -- с пуповиной... Редко это бывает!.. Родился я 28-го февраля в ночь. Мамка меня минут двадцать шлепала, пока я не закричал. Это -- покойная родительница моя рассказывала. В полночь почти, но голос подал после двенадцати, -- часы у нас с кукушкой были. Так вот я и не знаю, что считать моментом рождения: когда вышел из утробы матери или когда голос подал?
   Он сделал паузу, как бы в ожидании моего ответа. Смеялись широкие ноздри, -- что я не мог разрешить этот любопытный вопрос. Глаза мои слипались, тяжелела голова. Близко-близко над ухом жужжала пила.
   -- Вот и не знаю. По высокосным годам три раза служу молебен новому году: раз -- гражданскому и два раза -- своему...
   -- Ах-ах-ах... ах-ах-ах... -- удивлялся кто-то под полом и пилил-пилил у самого моего уха, ровно и безостановочно.
   -- В рубашке... в рубашке... И не я буду, если "действительного" не добьюсь... Лишь бы лото... лото... Но если вычеркнут... Нет, не вычеркнут! пунктик... один пунктик...
   Уходил вдаль шкворчащий, жирный голос Галилеева, терялся в белых тенях, бегущих за поездом, тонул в сыпучем жужжании, выныривал снова...
   -- А что вы думаете! Меня Плеве хотел вице-губернатором... в Рязань, в родной город. Ну -- покушение... Сам я -- скопинский горшечник.
   Мерно жует пила, пляшут широкие ноздри. Заврался, брат! -- с усилием думаю я и мягко качусь вниз, засыпаемый ровным, неугомонным шумом мелкого щебня...
   

II. Жалобы

   Остались позади заводские корпуса, высокие трубы, нарядные дачки, березовые рощицы с белым частоколом на светло-зеленом ковре и с влажным шумом своим, и рощи сосновые с стройными стволами, как свечи воску ярого, и солнечные пятна по зелени между ними, и узоры зеленых теней. Другие пошли деревеньки. Вместо бревенчатых домиков в один ряд с крышами из драни, -- с коньками и петушками, -- хатки из глины ли или обмазанные глиной, под соломенными крышами, разбросанные кое-как среди корявых ветел, приплюснутые к земле, серые и дряхлые в зеленой зыби полей... Небо -- высокое, необъятное, солнце жарче и в окна -- пыль...
   Но поля светлы и радостны. Простор -- волнующий...
   Знаешь, что тесно и трудно живется среди этих гигантских волн дремлющей зелени, что грязь и тараканы здесь, уродство и истощение, и пьяная жестокость зверская, немота придавленности и страха... А вот веет кроткой, ласковой красотой, миром и ясностью от узких, веером разбегающихся зеленых и серых полосок, горячо лобзает землю солнце, и тонут в жемчужном тумане дали, синие рощицы на горизонте, алеет рубаха мужичка, едущего верхом на белой лошадке, сверкают голые тела ребятишек на бережку узенькой речонки... И улыбается невольно сердце. забывается все темное, удручающее, ужасное, тянется душа к этой родной красоте, в мягкой ласке которой -- необъяснимое очарование...
   Мой сосед, пожилой, поджарый, смуглый и сморщенный, как солдатское голенище, господин в твердой соломенной шляпе, продолжая свои какие-то мысли, -- говорит вслух:
   -- С детьми нынче, я вам скажу... ой-ой!..
   -- С детьми? О-о! -- подхватывает его визави, белокурый господине бородкой, подстриженной гвоздем, и крутит головой.
   С виду он молод, и мне представляется, что дети у него еще самого безобидного возраста. Но по тому, как он крутит головой, чувствуется, что он уже испил чашу семейной горечи.
   Должно быть -- коммивояжер: своими пятью чемоданами он завалил обе полки в нашем купе.
   -- У меня сын... учился-учился... -- продолжает как бы нехотя господин в соломенной шляпе, но видно, что говорить ему надо, надо облегчить свинцовый груз, лежащий на сердце, -- учился-учился... дошел до шестого класса, -- "не хочу!"...
   Он резким жестом развел руками и хлопнул по коленям.
   -- "Не хочу учиться! Отдай в консерваторию!" Отдал: ну, шут с тобой, иди в консерваторию!.. Поступил в консерваторию, походил месяца два... -- "Нет, не хочу!" Ушел. Теперь играет в кинематографе...
   -- И то хлеб! -- говорит человек в картузе русского фасона, сидящий против меня. На жилете у него золотая цепь, а чесунчовая рубаха с косым воротом не совсем чиста. На темном заветренном лице борода, как мох на старом кирпиче, круглыми пятнами прилипла к подбородку и щекам. Широкие брови то хмурятся, то поднимаются вверх, -- похоже, что занят человек какими-то расчетами...
   -- Да еще женился на прошлой неделе! -- простонал огорченный родитель. -- То одного кормить, а то вот... Было время -- политикой занимались. Конечно, для родителей беспокойство, сердце болит, страх... хорошего мало... Но уж в нынешние времена пошла молодежь, -- и не дай ты и не приведи!..
   Он огорченно махнул рукой и отвернулся...
   -- Нынешнее время такое, -- сказал картуз сердитым, почти ожесточенным тоном, -- пока еще до четвертого класса -- мальчишка еще ни то, ни се... Дашь ему сайку, жует и в книжку глядит. А как перевалил в пятый, так кончено! От окна не отгонишь: за каждой юбкой глаза пялит... Ты ему и в кинематограф давай двугривенный, и на воротнички, и балалайку купи, и штаны с раструбами сделай!.. В церкву кнутом не загонишь, от книжки тоже рыло воротит, -- а вот тиатры, цирки, катки,-- это пожалуйста!..
   Он мрачно пошатал козырек из стороны в сторону и умолк. Помолчали и мы все. Коммивояжер вздохнул.
   -- Да, с детьми горе... горе! -- тихо не сказал, а воскликнул он тоном застарелой и безнадежной скорби. -- Особенно нашему брату, еврею... Третий год вот вожу своего мальчика по всем средним учебным заведениям, -- по нашим, витебским, -- третий год на круглую пятерку он выдерживает и... третий год отказывают в приеме!.. "Нет еврейских ваканций!" ... Ну, скажите: разве это не смешно!..
   Он сморщился, изогнулся, поднял плечи и печальным вопросительным взглядом окинул нас.
   Никто из нас не ответил на этот вопрос. Мой сосед в соломенной шляпе неопределенно покачал головой. Картуз грузно вздохнул и тяжело выговорил:
   -- М-да-а... А вы далече?
   -- За Ряжск.
   -- А по каким делам?
   -- Резиновые изделия: макинтоши, плащи...
   -- Так-с... Да, мальчонку-то вашего, точно, жалковато... Раз -- смышлен и охота есть к учению, а тут его не принимают...
   -- Способности?.. Это, я вам скажу, такие способности... замечательные!.. -- Коммивояжер восторженно сморщился и погрозился пальцем. -- В шахматы играет, -- ну, так играет, так играет... У нас немного таких игроков! -- "Папочка, а на какой клетке исделать вам мат?" А я не плохо играю. Ну, хоть ты лоб разбей, а на том самом квадрате сделает да сделает!.. Скажите любое слово ему и спросите: "Абрумчик, какая будет сумма?" -- У нас, у евреев, каждая буква свое число обозначает. -- И минуты не будет думать, -- скажет: столько-то!.. Проверишь по бумаге, -- так и есть!..
   -- Ссс... Надо бы того... учить бы надо...
   -- Ах, Боже мой! -- всплеснул руками коммивояжер, -- и разве ж не о том только думаешь дни и ночи?.. Ну, разве вы не знаете, как еврею пролезть в гимназию?.. Эх-хо-хо!.. Знаете, конечно!.. И попадет -- тоже не сахар. Тоже есть такие учителя теперь... "Эй, ты, жиденок, ну-ка иди к доске!" Оно, как говорится, на шее не висит, да к чему "жид... жид"... Ребенку! Разве ж это не смешно?
   Он поднял плечи и жалобно упрекающим взглядом посмотрел на нас.
   Должно быть, какая-то доля вины была и на нас, -- мы сконфуженно молчали. Что же говорить? Несомненно для нас было, что это -- один из тех безнадежно запутанных узлов русской жизни, который не нам разрубать, -- мы и бессильны, и обывательски равнодушны к нему: непосредственно нас он не трогает, а острых гвоздей и зубьев, о которые мы сами царапаемся, так много и без этого... Вот пришлось случайно столкнуться с человеком живым, не отвлеченным и где-то за глазами существующим, у которого изъязвлено сердце этим колючим заграждением, -- и жалко глядеть на эти скорбно перекосившиеся губы и печальные глаза... больно слышать этот наивный вопрос:
   -- Ну, разве ж это не смешно?..
   -- Процентная норма -- ничего не попишешь! -- говорит мой сосед после долгого безмолвного соображения, говорит с таким видом, как будто открыл смертоносного микроба, ранее неизвестного. -- Конечно, детей жалко... С детьми -- это несправедливо...
   -- А разве с одними детьми! -- коммивояжер потряс головой, опять жалуясь и упрекая вместе. -- А взрослые? У меня дальний родственник... под Курском, две станции не доезжая... Состарился там, в этом селе... По хлебной части специалист, -- это такой знаток зерна: возьмет горсть и взвешивать не надо, сейчас скажет все достоинства и недостатки... Редкий специалист! Все хлеботорговцы знали... Ну вот, жил человек, работал себе, кормился, семья -- одиннадцать душ... И вдруг какой-то там циркуляр, исправник призывает: "Ну, Исаич, не угодно ли в черту оседлости... жаль, а ничего не могу... как хочешь, друг"... А старику уж больше шестидесяти, средств никаких... выехать даже не с чем... И кроме хлебной части никогда ничего не знал, на ней вырос и зубы съел... Ну чем такому человеку в черте оседлости кормиться? Он всю жизнь около зерна... может он понимать лесную, например, часть или табак, ну?.. Прямо на голодную смерть выкинули!.. Разве это не смешно?..
   Нам не было смешно, и мы молчали.
   -- Конечно, у кого деньги есть, ему наплевать на черту оседлости: такса уж известная, будет ездить, где захочет... А у кого в кармане нет, ложись и помирай с голоду...
   Мы долго молчали, прислушиваясь к зыбучему ворчанию поезда,-- глядели в открытое окно, навстречу ветерку с пыльцой. Там так зелено было, светло, нарядно... И живописна была деревушка над оврагом, и брошенные дровни посреди зеленого двора, и белоголовые ребятенки, бежавшие от рассыпанного на косогоре стада наперерез поезду...
   -- М-да! -- громко крикнул картуз, -- это верно! Конечно, что всем пить-есть надо, и кому ни доведись, а с насиженного места уходить -- это... имеет свою приятность!.. Неправильно!.. Хотя я, конечно, человек коммерческий и вашу братию не так, чтобы очень обожаю, -- почему? что по нашему делу вы -- конкуренты... Н-но!..
   Он поднял палец и молча строго поглядел на нас.
   -- Но и нашего российского человека оставь полным хозяином, -- заестся. Вот недалеко ходить,-- у нас в слободе... Слобода громаднейшая, а самовар починить до дела, как следует, некому! Какой-нибудь паршивый слесарь цену заломит, как и добрый, а сделает так, что назавтра опять отдавай в починку... Портного порядочного нет!.. Отец Илья у нас -- человек старый, твердый и то говорит: "Жидков двух-трех надо бы из мастеровых... больше-то не следует, а парочку-другую не вредно бы".
   -- А вы откуда, позвольте узнать?
   -- Из Евстратовки.
   -- По торговой части?
   -- Цыплячье дело.
   Коммивояжер одобрительно кивнул головой.
   -- А ведь доброго портного, ей-Богу, нет у нас! -- вернулся картуз к прерванной теме и почему-то особенно оживился, -- нету! хоть ходи, как Адам, телешом... Мне к Святой один там наш мастер брюки сделал. Сукна отрез я сам купил в Питере, -- хор-рошее сукно! Так он мне что сварганил? Примеряю, -- не лезут!.. -- Что ж ты, -- говорю, -- так обузил? -- "Это по журналу", -- говорит. На кой черт мне твой журнал!.. Баба моя тут стоит: "Ничего, модные", -- говорит. Да поди ты к шуту, говорю, модные! Их с мылом напяливать приходится! Осерчала. "Нажрался",-- говорит, -- "каши с квасом, да узки?". Ну, ладно.... -- думаю, -- может, и переел немного, за Страстную перетощаю... Ну, известно, какая еда на Страстной: перетощал, живота совсем не стало. На светлый праздник надел их, пошел к утрене, -- режут! Прямо ножом режет в поясу!.. -- Ну, вот и перетощал, -- думаю, -- а всё тесны!.. У обедни уж до того дошло: стоять не могу, хотел уходить... Лишь-лишь дотянул... На паперти наш подрядчик, Веденей Иваныч Мордвинков, подходит христосоваться, а я говорю: нет, ты под пинжак полезь, пощупай, как пояс у штанов!.. Он-таки попробовал этак пальцем, а я дыхания не перевожу, -- палец не подобьет. -- "Чтой-то ты", -- говорит, -- "Алексей Кирсаныч, так наелся?".
   -- Не наелся, говорю, а мастера такие!..
   Наш рассказчик снял картуз, торопливо поскреб маковку и опять надвинул его глубоко и крепко.
   -- Прихожу домой -- сейчас долой эту обнову. Баба пристает разговляться, а я глядь: пупок-то у меня, -- извините за выражение, -- аж посинел!.. -- "Разговляться, говорит, иди"! А я: какой тут шут разговляться, давай горчичник, у меня пупок помертвел!..
   -- И вот, -- смеясь закончил он, видя, что мы смеемся, -- люди добрые разговлялись, а у нас шум, баталия... словом сказать, полный бал... А все из-за чего? -- мастерового порядочного нет!..
   Мы посмеялись. С веселым соболезнованием отнеслись и к скромному пожеланию отца Ильи. Осудили слегка порядок, -- осторожно и в туманных выражениях. Потом мой сосед, помахивая себе в лицо своей белой шляпой, спросил:
   -- Ну, а как ваше цыплячье дело нынче?
   Наш Алесей Кирсаныч нахмурился и увядшим голосом сказал:
   -- Ничего не стоит!..
   И оба шумно и одновременно вздохнули.
   -- Да, делами нынче никто не хвалится. Вот и мяса будто в цене, а птица и вовсе... а...
   -- Да хотя и в цене! -- с ожесточением в голосе возразил цыплятник,-- а вы возьмите во внимание, почем она себе придет? И где ее нынче взять?
   -- У вас свой завод или как?
   -- Какой к черту завод! -- торговец махнул рукой. -- По деревням ездим,
   -- собираем! И всё повыбрали... всё до пера! Куда ни сунься -- чисто! Ни яиц, ни курей -- ничего!.. Мужик оголился весь дотла, весь в тюрьме пересидел... И ни лошаденки, ни коровенки -- ничего!.. Коротко и ясно!.. Ведь ее, птицу, кормить надо, а чем кормить? И притом всему цену стали очень прекрасно знать!..
   -- Да, цену теперь уж и ребятишки узнали...
   -- В том-то и дело-то!.. Вот и считай туту барыши!.. На станции давеча изволили видеть поросят? Три плетушки? Поглядеть не на что, из всей партии трех пар не наберешь стоящих внимания, -- а они на круг по пяти рублей! Вот вы и прикиньте: почем он себе придет? и за что его отдать надо?..
   По-видимому, это был очень больной зуб нашего собеседника,-- цыплячье и поросячье оскудение, неразрывно связанное с общим деревенским оголением и осведомленностью в ценах. Он долго жаловался,-- ив глазах его было такое же бессильное огорчение, какое было у коммивояжера, удрученного процентной нормой, -- порой ожесточенно плевал и даже непечатно выражался, впрочем присоединяя каждый раз: "извините за выражение"...
   -- А индейку живую возить! -- дребезжал его ожесточенный голос в окрепшем шуме поезда, -- мы неслись мимо красных вагонов, будок, закоптелых корпусов большой станции. -- С ней такого горя хлебанешь... дерется, на корм нейдет... Из товару полтовару привезешь! Да ведь ее и к месту определить надо, сбыть с рук! Тут...
   Он горько махнул рукой.
   -- Нет лучше -- уток возить! Энти сразу нахватаются и баста!.. -- заключил он, когда поезд остановился. Но и на платформе, гремя чайником, он все еще не мог успокоиться и жаловался на время, на пищу, на порядки. Вернувшись с кипятком и заваривая чай, он мрачно вычислял что-то, шевеля бровями и косясь в потолок.
   -- Газет, журналов! -- пробегая по вагону, бойко прокричал мальчуган.
   -- Будильник есть? -- мрачно спросил наш цыплятник. -- Нет!
   -- Вот ты какой торговец! -- сказал он с упреком, -- ну, давай что почудней... поинтересней!.. Сатирическое...
   -- Историческое? Извольте -- историческое! -- бойко сказал малец, выхватывая наугад какую-то "Веселую панораму".
   Наш спутник, не рассматривая, взял нумер и неторопливо стал разыскивать в кошельке медную монету, чтобы уплатить...
   

III. Деревенские отголоски

   На маленьком полустанке, за Грязями, вошел толстый, грузный господин в русской поддевке из чесунчи и в полосатом картузе шлыком.
   -- Свободно? -- спросил он, остановившись против нашего купе.
   С нами уже не было коммивояжера, и цыплятник наш расположился было вздремнуть. Пришлось потесниться.
   Толстяк, изнемогавший от жары, усевшись, прежде всего достал платок и начал вытирать остриженную под машинку голову, наплывшую на воротник шею и тройной подбородок. Потом грузно вздохнул и сказал:
   -- Слава Богу, тепло стало. А то всю весну холод стоял, -- трава даже плохо росла... Да и хлеба задержало...
   Обер-кондуктор, проходя по вагону, раскланялся с нашим новым спутником, как со знакомым, прошел было и сейчас же вернулся назад.
   -- А вы знаете, -- обратился он к толстяку, обмахивавшему себя картузом, -- ведь я был на суду...
   -- Были? -- толстяк изумленно поднял брови. -- А почему же... того... как же мы с вами не встретились? Это насчет гумна, что ли?..
   -- Нет, насчет экспроприации...
   -- А-а... да!.. экспроприаторы?.. А я думал, насчет пожара. У меня 4-го сентября гумно сожгли, -- так я думал, что -- это...
   -- Экспроприаторы, -- повторил обер-кондуктор, говоря как о деле известном. -- Я в качестве свидетеля вызывался. В Новохоперске судили...
   -- Ага! Вы ведь ранены были,