Кристи Иван Иванович
Письма к С. А. Рачинскому

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   Кристи И. Письма к К. Н. Леонтьеву. Статьи
   СПб.: Владимир Даль, 2016. -- (Прил. к Полному собранию сочинений и писем К. Н. Леонтьева: В 12 т. Кн. 2).
   

ПИСЬМА И. И. КРИСТИ К С. А. РАЧИНСКОМУ

(1887--1891)

1

Ок. 10 сентября 1887 г., Москва

Дорогой и уважаемый
Сергий Александрович,

   От всего сердца благодарю Вас за Ваше доброе письмо и вместе с тем чувствую себя страшно виноватым в долгом молчании. Но я не стану распространяться о причинах этого и доказывать их уважительность. Приступлю прямо к делу. То, что Вы пишете по поводу картины, до того верно и хорошо, что я с радостью целиком бы вставил всё это в свою статью. К сожалению, это прекрасное соображение мне не приходило в голову; я только хотел высказаться против излишней требовательности спиритуализма, с одной стороны, и указать на различие между еврейским национальным и жидовским, с другой. Пишу Вам это письмо из Москвы, куда только что приехал с юга, Горбова еще не видал, но надеюсь, скоро увижу, также и Сашу у Троицы; Вы себе представить не можете, как я его душевно полюбил. Необычайная гармония и равновесие умственных и сердечных сил в этом юноше. Дай ему Бог всего лучшего. Что Вы мне пишете про журнальное предприятие, то это действительно была фантазия моих друзей об основании маленького журнала, где бы мы все или они могли бы печататься, но мне грозила другая большая опасность: меня соблазняли в Петербург в ежедневный "Гражданин". Но я отказался, и много помогло моему решению и Ваше мнение. Говорить нечего, что есть у нашего брата потребность (если это не самообман) высказываться по тому или другому вопросу, но нельзя отдаваться такому делу, да с этой минуты это бы уже стало не потребностью, а ремеслом. Не обещаю, но очень надеюсь в конце месяца по дороге из Петербурга заехать к Вам. Как бы я был рад. А пока еще раз благодарю.
   Глубоко уважающий и искренно
   преданный

И. Кристи.

   

2

6 октября 1887 г., Сергиев Посад

у Сергия-Троицы
6 октября 87 г.

Дорогой
Сергий Александрович,

   Пишу Вам у Троицы и прежде всего хочу Вас еще раз поблагодарить за Ваше доброе гостеприимство. Это целый чудный мір, Ваше Татево, и для меня оно имеет два одинаково трогательные, хотя разные значения. С одной стороны, то дело, которому Вы служите и которое привлекает столько посетителей, с другой стороны -- мне дорого было видеть те места, где была в детстве моя мать, познакомиться с ее тетей и т. д. Я совершенно благополучно прибыл в Москву в воскресение, а сегодня я провел день здесь, прежде чем выезжать в Кишинев. Я заезжал в Вифанию в Семинарию и видел Сашу и Семена. Они в добром здоровий и не слишком скучают, у них не так давно были по приезде от Вас Богданов и Ваня Петерсон. В Москве я видел князя Церетелева и говорил ему о Вашей статье. Он очень обрадовался ей и говорит, что сейчас же напечатает. Если скоро пошлете, то поместит в октябрьской или самое позднее в ноябрьской. Только он просит не посылать ее Софии Петровне, потому что она не входит в это вовсе и у ней скорее может это залежаться, а прямо в редакцию или на его имя туда же на Страстной. Без него никто не распечатает рукописи. Я буду с жадностью ждать этой Вашей статьи, это будет великолепным материалом для моих обозрений; такие статьи дадут мне повод излагать в своих фельетонах истинные понятия веры, религиозной жизни и т. д. Горбова я не застал дома и не видел. Должен извиниться перед Вами, что не успел переписать свой конспект и уже вышлю его Вам из Кишинева. Известия о здоровий матери не лучше; тем не менее доктора потребовали ее перевести в город. До свидания пока, дорогой Сергий Александрович, еще раз благодарю Вас и всех. Мой глубокий поклон Варваре Абрамовне, Варваре Александровне и всему Татеву.
   С глубоким уважением

искренно преданный:
И. Кристи.

   Первое письмо Лебедева из Татева просто восторженное.
   

3

14--16 ноября 1887 г., Москва--Сергиев Посад

Начало: Москва
14 ноября 87 г.
Конец 16 ноября 87 г.
в Сергиевом Посаде.

Дорогой Сергий Александрович,

   Сердечно благодарю Вас за Ваше письмо и благодарю Вас в особенности за советы, которые -- я это чувствую -- прямо исходят от Вашего доброго и любящего сердца. Я непременно воспользуюсь всеми этими советами, я сам знаю, что мне нужно обратить внимание на форму, на язык, и чтобы показать Вам, как я ценю Ваши указания, я скажу, что только один человек хочет, как Вы, чтобы я писал очень хорошо -- это мой отец. Еще раз благодарю Вас, но здесь же я должен пожаловаться на небрежность редакции "Гражданина". С этим вместе подымается и другой поднятый Вами вопрос о "Русском Вестнике". Но кроме многого другого, с "Русским Вестником" произошел курьез, если не сказать хуже. Зять Софьи Петровны Энгельгардт сговорился в Петербурге с Ф. Н. Бергом, и, представьте себе, <в> один прекрасный день берут все рукописи "Русского Вестника" и посылают без ведома Церетелева в Питер. Кроме незаслуженной обиды Цертелеву и странности "Русского Вестника" в Питере, я не знаю совсем, что затевает Берг и что из этого выйдет. Я страшно бы жалел, если бы такая перемена повлияла на выбор сотрудников и если бы Вы отказались от Вашего намерения беседовать с русской публикой. Что касается "Гражданина", то он во многих отношениях меня также не удовлетворяет. И что замечательно, то, чем он страдал, когда <не> был ежедневным, т. е. бедность известий, исчезло; это газета довольно богатая сведениями; то же, что подавало некоторую надежду, именно самостоятельный взгляд на Церковный вопрос, не проявляется; нет ни одной статьи, которую бы я мог признать за Тертием Филипповым. Посылаю сегодня свою статью по церковному вопросу; это будет с моей стороны испытанием для "Гражданина"; захочет ли он открыто исповедывать самостоятельное значение Церкви как живого организма вне государственных и человеческих условий, т. е. о чем я писал у него два года тому назад. Мой псевдоним по церковным вопросам -- П. Сергиевский, обращаю на это Ваше внимание, потому что если "Гражданин" выдержит мое испытание, т. е. напечатает первую статью, то я думаю послать еще несколько статей, между прочим о благотворительности (которая, к сожалению, теряет свой христианский церковный характер и стала "социологической задачей"), о посте (много под впечатлением разговора с Вами, и оттого подожду появления Вашей статьи). -- Представьте себе, что после того, как я был у Вас, я еще ни разу не видел Горбова, всё его не заставал, и даже не могу добиться от прислуги, куда и надолго ли он выехал. Не имел я ответа из Кишинева на письмо, хотя вообще он более чем ак<к>уратно пишет. -- Продолжаю письмо через несколько дней и уже в Сергиевском Посаде, куда Бог сподобил переселиться. В этот промежуток я успел побывать у Горбова, который, оказывается, был опять в поисках за имением, а теперь, вернувшись, сидит дома с небольшой простудой. Правда, что теперь очень неблагоприятные перемены погоды, болезненно отзывающиеся и на более здоровых натурах, чем Горбова. У него я узнал для меня очень грустную новость, что Ваша статья не появится. Не знаю, имею ли я право на это, но я очень бы Вас просил, если эта статья не возвращена Вам и в особенности если она в Москве у Софии Петровны, разрешить мне получить ее и прежде отсылки ее к Вам прочесть ее, напр<имер>, с Горбовым, Арсеньевым, о. диаконом (Вы понимаете, о ком я говорю) и Вашими мальчиками. Но тем не менее я ужасно жалею, что она не будет напечатана, я ее с пылом ждал, как благодарный материал говорить "хорошие вещи" в моих фельетонах, намерение, которые Вы мне справедливо приписываете, но которое я так плохо исполняю. Я не знаю также мотивов этой перемены; это несомненно безобразная вещь -- петербургский "Русский Вестник", но все-таки нужно еще посмотреть, что из него <выйдет> и нужно по крайней мере сколь возможно сохранить его дух. Если Софья Петровна, вдова покойного, не соблюдает этого, то, мне кажется, сотрудники, читатели и почитатели не должны сразу отказаться. Но все-таки ужасно, ужасно одно то объявление, наподобие "Нивы" и "Нови", которое Берг пустил. Какой грозной правдой отзывается впечатление о. Антония из пребывания в Холме. Да мы с Вами, о. Антоний готовы завидовать, а большинство у нас занимается глумлением и самохвальством. Мне недавно попалась статья в "Вере и Разуме", одна фраза из которой дала повод послать вышеупомянутую статью в "Гражданине", но и всё вообще блестит недоброжелательностью при сравнении католического и нашего духовенства. Достаточно сказать, что он называет католическое духовенство узкой кастой, в которой наследственно одно поколение сменяет другое и с тем вместе наследуются и идеи. Вы спросите как? -- очень просто: все ксендзы в незаконном сожительстве (при этом рассказываются два-три анекдота, в подтверждение), от них имеют детей, детей им некуда более девать, как в духовенство. Это всё прекрасно. Но далее такое рассуждение. Если Бог пошлет русскому священнику бесплодную жену, он смиряется, терпит, потому что у него законная супруга, а ксендз всегда может прогнать бесплодную женщину и взять такую, которая бы ему давала детей. Проникните в смысл этого гениального соображения, как человек ищет себе прямого обличения своих пороков, прямого убытка и обузы. Это статья какого-то г. Шугаевского в октябрьской книжке журнала. Извиняюсь за неприятный сюжет, он не мне принадлежит.
   Я прочел Вл. Соловьеву начало Вашего письма о развитии догмата; мы с ним пришли к согласному мнению, что следовало бы нам всегда говорить органическое развитие, слово же раскрытие мы отвергаем, как менее точное, указывающее на случайный характер (раскрыть, открыть -- как бы не требует логического порядка). Развитие же указывает на ту связь, которая лежит между первоначальным догматом и дальнейшим. Отвергающий одну частичку отвергает всё: это, по-моему, важное оружие церковного правоверия. Однако и пора кончить, боюсь утомить своим дурным почерком. От всего сердца целую руки Варваре Абрамовны и Варваре Александровны. Будьте все здоровы молитвами Богородицы и нашего здесь Преподобного.

Глубоко пред<анный> И. Кристи

   О здоровий моей матери ничего нового сообщить нельзя. Тяжело было видеть, как страдает праведница.
   

4

2 декабря 1887 г., Сергиев Посад

2-го декабря 87
у С<ергия->Троицы

Дорогой Сергий Александрович,

   Сегодня получил Ваше доброе письмо как раз в то время, когда сам собирался Вам писать и писать при этом -- каюсь -- с делом. Поведу это издалека. Здесь теперь гостит у А. Ф. Аксаковой помогающий ей в издании сочинений мужа молодой человек Стахович; богатый елецкий помещик, занимается школами земскими вообще и своею. К нему пришел с рекомендацией от Льва Толстого, у которого он прожил некоторое время в Ясной Поляне, молодой человек 19 лет, учившийся в мореходных классах, имеющий наклонности к литературным занятиям и желающий в настоящее время приготовиться к учительскому званию и занятию. Мне собственно кажется, что он сам не знает, что он хочет; только видно, что он хочет работать, и говорят, что это очень хороший, чистый, наивный, но и не глупый малый. Показывает он какую-то неоконченную повесть, которую похвалить нельзя, которая, однако, написана хотя и небрежно, но легко. Стахович им заинтересовался и хочет его поддержать. Он бы его поместил в учительскую семинарию, во-первых, если бы было начало года, во-вторых, если бы не боялся, что его испортит такое легкое достижение цели без всякого нравственного влияния. Стахович приехал ко мне с просьбой обратиться к Вам, так как сам не имеет удовольствия Вас знать, не мог ли бы быть этот молодой человек Вам полезен в одной из Ваших школ, т. е. учить и вместе с тем учиться; он думает, что это было бы самое лучшее испытание, действительно есть ли у него призвание к учительству и вообще к умственному труду, к которому он порывается, потому что иначе Стахович ему может доставить и другой заработок, кроме диплома учителя (печальное учительство за хлеб). Тогда, может быть, он поступил бы с будущей осени в учительскую семинарию, а если он оказался хорош и полезен и способен, то, может быть, прямо бы держал на учителя. Он, кажется, много читает, пишет грамотно; он очень религиозный мальчик, и Толстой, посылая его, писал Стаховичу, что, может быть, он устроит его послушником сюда в Лавру. Я не знаю, что это уже мысль, прямого намерения монашества у него нет, насколько заметил Стахович; во всяком случае пребывание у Вас было бы только полезной ступенью к этому. Теперь этот молодой человек живет здесь в моей гостинице, и я постараюсь его изучить ближе.
   Стахович им озабочен и ас<с>игнует нужные средства на его содержание; вопрос в том, чтобы это не было простой материальной помощию, но имело бы нравственное влияние. Я беру на себя смелость передавать эту просьбу Стаховича, надеюсь, Вы меня простите, если она Вам покажется несвоевременной или неделикатной. -- Теперь о другом. Будучи в Москве я заходил к Константину Александровичу, так что знал о Вашем горе, об ухудшении здоровия Владиміра Александровича. У нас, к сожалению, так же, приезд Груббе из Харькова не мог даже дать средства облегчить страдания. Остается молиться, и раз находишься в разлуке, то отрадно находиться здесь, откуда молитвы и наши грешные -- верится -- лучше доходят к Богу ходатайством пр<еподобного> Сергия и всех молитвенников здешних, преставившихся и живых. В своих молитвах я не забываю Вас и Ваших. Думаю, что Ваши ученики, удостоенные апостольской благодати, не оставляют поминать у Престола всю Вашу семью. Я решаюсь сказать, что Вы себе представить не можете, до какой степени слово "милый", употребленное Вами о новом диаконе, подходяще в данное время. С ним произошло какое-то просветление, и теперь уже не в том дело, что он хороший честный человек и что он хороший изящный диакон, это действительно духовное лицо, с благоговением служащее Богу. В его настроении есть что-то трогательное, и его отрадно видеть служащим. К этому, конечно, очень приятно и важно, что он хорошо держится и красиво кадит и внятно читает, в особенности Евангелие. Он многому и не только во внешнем, но и внутренно обязан своему, т<ак> с<казать>, учителю -- архидиакону Товии, который редко наделенный слухом, красотой диакон, но еще больше сердцем и верою, отличный монах и ищет не эффектов, а молитвенного совершения служб и поддерживает это во всей лавре. Представьте себе, что именно со времени, как Вы говорите, "Вера и Разум" после безобразия Шугаевского напечатала прекрасную лекцию по каноническому праву того же Остроумова, который писал о Толстом. Там великолепно отстаивается принцип самостоятельности Церкви. Мещерский моей статьи о Шугаевском не напечатал, хотя она имела общее значение. Читаю я теперь книгу Соловьева "Теократия", I т.; поражаюсь глубиной, тонкостью его толкований Ветхого Завета, и больно и обидно мне, что такая работа пропадает для Русской Церкви из-за недоразумений, в которых виноваты те, которые его разбранили.
   Эти его толкования следовало бы в семинариях держать, а доведут его до того, что будет обличать Церковь в заграничных изданиях. Как хотите, невзлюбить человека за то, что он написал -- "бого-материя" (Богоматерь), приписать ему какую-то ересь "непрерывного Боговоплощения" и оттого не печатать его толкований на закон Моисея и не позволять сделать третье издание его "Религиозных Основ Жизни". Если бы ему разрешили толкование на Моисеев закон; он бы и не печатал за границей, потому что остальная книга состоит из напечатанных вещей (Догматическое развитие, Теократия Праотцев), кроме предисловия, без которого он бы обошелся или написал бы не так полно. Вы от ваших знаете неприятную университетскую историю. Тяжело. Вот здесь у нас в Посаде лучше, легче дышится. Будьте здоровы, дорогой Сергий Александрович, да хранит всех вас Бог. Целую ручки Варваре Абрамовне, Варваре Александровне, и кланяюсь всем, кто меня помнит в Татеве; я, кажется, всех там полюбил.

От души преданный Вам
И. Кристи.

   Числа до 20 декабря я остаюсь здесь, потом, вероятно, поеду домой, заехав в Оптину Пустынь.
   

5

18 декабря 1887 г., Сергиев Посад

У С<ергия->Троицы
18 декабря 87 г.

Дорогой Сергий Александрович,

   Пишу Вам в хороший для меня день, я говел на этой неделе и сегодня удостоился Причастия Св. Таин, на душе хорошо и светло, думается о доме, о родных, о близких духом; хочется и с Вами поговорить, дорогой Сергий Александрович. Повторяю, что кроме личной радости повидаться с Вами, познакомиться с Вашей матушкой, пребывание в Татеве оставило во мне впечатление <ка>кого-то родного уголка. -- Письмо это я думаю послать не по почте, а через Сашу и Семена, с которыми хочу сегодня поехать попрощаться. Они очень радуются отпуску; Саша заметно устал от трудов. Я думаю, и о. Георгия очень тянет в родное Татево, но не думаю, чтобы это было возможно; я их не спрашиваю об этом, чтобы не разжигать неисполнимых желаний. Думал я говеть вместе с другом Владиміром Соловьевым и ждал его, но он, бедный, простудился; я даже беспокоюсь за его здоровие, потому что он не пишет. По этому поводу замечательный случай с о. Варнавою, о котором Вы знаете. Живущая здесь Анна Федоровна Аксакова очень любит Соловьева, но вместе с тем очень боится за его правоверие, а иногда просто сомневается. Не имея теперь долго о нем известий и зная, что он не едет говеть, она будучи у о. Варнавы говорит ему: Вот хотел Соловьев приехать говеть и не едет. "Он болен, не осуждай его". Вечером я сообщил Аксаковой, что он простудился. Она была поражена, как он понял ее сомнение и как он его рассеял. Также кстати о Соловьеве совсем в другом роде, в "Вере и Разуме" г. А. Ш. (Шостьин) отвечает мне по поводу развития догматов; факта моего он ни одного не разбирает, а будто бы защищает от моих клевет Филарета и Горского. Тон невозможный, он про меня выражается, что я употребляю "наглую ложь", что "Кристи (к стыду своему) не понимает отношения науки к вопросу о догматах", "человек ничего не понимает, а берется учить" и т. д. Но лучше всего его собственное признание, что основной единый догмат -- истина Боговоплощения. "Никакого единого, основного догмата нет, всё это путаница понятий. Многие еретики признавали этот догмат (Богочеловека), напр<имер> Арий и вместе с тем и отрицал (или нарушал -- не помню) основы христианства..." Арий, называвший Иисуса тварью, признавал догмат Богочеловечества. Я, конечно, не буду отвечать, потому что думаю, что голос такого знатока не опасен истине или, вернее, тому, что я такой считаю. Кстати о статьях; как видите, Ваша статья не только напечатана, но ради нее я вынес целую полемику с Бергом. По получении Вашего второго письма, где Вы написали, что не знаете о ее судьбе ничего и в некотором роде дали мне право ее достать, я позволил себе спросить о ней от своего имени у Берга, с которым знаком и которому писал тогда. Он на меня страшно обиделся за это. "За кого Вы меня считаете, что думали, что я отошлю статью Рачинско<му>, она прекрасная статья и набрана уже для ноябрьской книжки, для меня оскорбление такое Ваше сомнение, видно в Москве распространили про меня неблагоприятные слухи о перемене направления, Вы не преминули отметить и в фельетоне о скорби "каких-то москвичей" и т. д." Я ему ответил, что оскорблять его не хотел, но что с своей стороны прошу и его не относиться с презрением к москвичам, что всякий город имеет свою атмосферу и т. д. В заключении письма он выражает надежду, что я не только переменю о нем мнение, но буду у него сотрудничать. -- Благодарю Вас очень за Ваше последнее письмо и очень-очень прошу Вас извинить меня и простить, что я Вам послал просьбу так не кстати. Я близко понимаю и чувствую Вашу скорбь беспокойства; действительно утешений земных человеческих больше нет, есть только Божия помощь и Милосердие. Находясь в такой далекой разлуке от дорогой болящей матери, я только утешаюсь тем, что я могу жить здесь и что мои грешные молитвы лучше дойдут чрез ходатайство Преподобного Сергия. Ни в личных молитвах, ни во всех поминаниях во время говения я не забываю болящего Владиміра рядом с имянем матушки. -- Трогательны) здешние монахи многие и многие, чтобы ни говорили критики и обличители. Сегодня во время Причастия я был до слез тронут: они как бы хотят и рады подать Вам руку помощи на пути к Царству Божию в вечную жизнь, есть все-таки идеализм. Как у Вас верно, о том, что преп<одобный> Нил живая личность в той местности; я здесь это на себе испытал; я года через полтора после переселения почувствовал, что я не то что почитаю святым, а просто полюбил пр<еподобного> Сергия. -- В промежуток я побывал у о. Варнавы в скиту и в Вифании. Видел Сашу, он очень счастлив завтрашней свободой, обещал также прийти меня проводить на вокзал. Я уезжаю завтра в Москву, во вторник 22 я выезжаю по Брестской дороге в Калугу и Оптину Пустынь, проведу там сочельник и первые два дня, а 29 буду дома в Кишиневе. Я давно мечтал попасть в Оптину, и нужно пользоваться, пока старец Амвросий здравствует, кроме того там живет К. Н. Леонтьев, который меня очень зовет и которому я многим обязан и благодарен. В виду всего этого я позволяю себе отнять 3--4 дня из своего пребывания дома. Числу к 10 января я буду обратно сюда, если Бог даст. Кончаю свое длинное письмо; от всей души поздравляю Вас, Варвару Абрамовну, Варвару Александровну, Екатерину Антоновну, Марию Константиновну, Ольгу Львовну и всех, кто меня помнит, с наступающим Великим Праздником. Тяжело Вам и скорбно, по крайней мере да дано Вам будет радоваться о Господе. Это радость, которая никогда не отымется у достойных. Целую Вас.

Глубокоуважающий и любящий
И. Кристи.

   P. S. Читаю "Causeries du lundi". Благодарю за совет.
   

6

21 февраля 1888 г., Сергиев Посад

У Сергия-Троицы
27 февраля 88 г.

Дорогой Сергий Александрович,

   Помолившись за упокой души усопшего Вашего брата, знать которого я не имел радости, но который мне дорог уже как Ваш брат, я сажусь писать Вам, потому что всё, что можно сказать в таких случаях, это о том, что молиться за покойного и за близких его, чтобы Бог дал им силы телесные и духовные нести утрату. Благодарю Бога за то редкое мужество, которое проявил покойный в страданиях, которые в таких случаях очищают душу от всего земного. Будучи вчера в Москве, я узнал от Николая Михайловича об Вашем горе, и мы с ним заехали к Константину Александровичу, но мы его не застали, а принимала нас Мария Константиновна, от которой мы узнали некоторые из грустных подробностей, вернувшись сюда, я застал Ваше доброе письмо, за которое благодарю от души именно оттого, что Вы его написали в такую минуту. Сегодня пришел ко мне Саша; мне было утешительно видеть, что он до того расстроен, что по лицу его можно было видеть, что что-то случилось. Мы сговорились и в 3 часа собрались о. диакон с женою, Саша, Семен и я в Филаретовской церкви, где отстояли паннихиду, на которой поминались Митр<ополит> Филарет, по Лаврскому обычаю, новопреставленный, отец его Александр и мои дедушка и бабушка Нелидовы, родственные ему по крови и -- думаю -- по духу. Ваши ученики горячо молились, и я думаю, что это лучшая Вам награда от Бога за всю Вашу жизнь -- это столько сердец, которые возносят и будут возносить молитвы к Богу за Вас и за всех Ваших присных, многие даже у Св. алтаря. На Ваш вопрос о здоровий мамы, я, к счастью, могу сообщить довольно хорошие известия. Пред моим приездом в Кишинев на Святки у ней открылась рана и пошла в небольшом количестве материя. При мне вследствие недостаточного истечения оной у ней набрякла рука, и боялись гангрены, чему подавал повод жар и расстройство желудка злокачественное; небольшим разрезом в месте, которое готовилось открыться, гангрены избежали, но жар не прекращался, и доктора объясняли это порчей крови и не обещали ни прекращения жара, ни восстановления правильного пищеварения. Одновременно с этим было одно улучшение, боли значительно уменьшились, и она по несколько дней обходилась без морфина.
   В таком состоянии я ее оставил, получив месячный отпуск от докторов для устройства своих дел. Пред отъездом она мне выражала желание собороваться, я ей подтвердил, что елеосвящение вовсе не приготовляет к смерти, а только исцеляет душу и тело, т. е. она это, конечно, знала, но я подтвердил, что это будет так принято всей семьей. После моего отъезда она соборовалась и после того ей стало лучше, жар прекратился, желудок поправился, явился ап<п>етит и силы. Через два дня она исповедовалась и причащалась сидя, и у ней открылся новый исток материи без жару. С тех пор у ней постоянный исток материи, причем при открытии нового старые закрываются. Когда открывался четвертый, был жар два дня, во время жара она слабеет, но потом опять бодра, сидит по 3--4 часа подряд в кресле и имеет хороший аппетит. Сам доктор надеется если не на выздоровление, то на то, что здоровая натура будет без внешних средств изгонять дурную материю и таким образом всё более отдалять общее заражение. -- Про себя скажу, что со всем этим я потерял много времени, но успокоившись, я взялся с энергией за работу; здесь как раз поспело от Синода официальное разрешение мне держать магистерский экзамен, неприятно только, что потребовали устный экзамен по всем богословским предметам, даром много времени возьмет. Работаю же пока главным образом над жизнью ап<остола> Павла. Я кое-какие места поправил, кое-какие прибавил, надеюсь в будущем году начать печатать. Наши постоянные с Н<иколаем> М<ихайловичем> разговоры о журнале; рядом с возмутительным переходом "Р<усского> В<естника>" к Бергу, кончаются, кажется, появлением нового ежемесячного вестника в Москве, где редактором будет Цертелев, а редакторами-издателями мы с Николаем Михайловичем. Мы надеемся, что в таких условиях это не возьмет слишком много времени, а право, невозможно стало, нет ни одного журнала или газеты, где порядочным людям писать. -- Нас всех возмутила статья Соловьева в "В<естнике> Европы", и он сам сознается уже, что ошибся, но я все-таки главным образом жалею его, чем осуждаю; несправедливость к нему возбуждает в нем по временам потребность в протесте. Но его теократия, собственно ветхозаветная часть 1-го тома, прелесть как хороша и глубока. Он гостил здесь и по личному настроению он полон той возвышенностью духа, тем аскетизмом и безгрешной добротой, которые его всегда отличали. Саша с ним познакомился, конечно, речи не было о Католичестве, но разговор был духовно поучительного свойства.
   Кончаю свое длинное послание и прошу прощение за лишние, может быть, подробности о болезни матушки. Кончаю письмо тем, чем начал, т. е. молитвой за Вас всех и за Ваше душевное спокойствие и здоровие телесное. Целую сыновне ручки Варвары Абрамовны и Варвары Александровны, а также выражаю надежду побывать еще и еще в Татеве. Кланяюсь О<льге> Л<ьвовне> и всем, кто меня помнит. От души целую Вас, дорогой Сергий Александрович. Да хранит Вас Бог.

Сердечно преданный
Ив. Кристи.

   Какая прелесть "Поход в Нилову Пустынь", как-то легко на душе, когда читаешь; в следующий раз напишу об Оптиной.
   

7

4 мая 1888 г., Кишинев

4 мая 88
Кишинев

Христос Воскресе,
дорогой Сергей
Александрович.

   Этими радостными словами начинаю наконец письмо к Вам, которое я хотел и как бы не мог до сих пор написать со времени своего несчастия. Кратко написать, не сказав о смерти мамы, о том, что было в ней для нас утешительного, не хотелось, а много писать было тем более тяжело, что я не <имел> счастья присутствовать при этой тайне, Бог не сподобил меня, верно за мои грехи. Скончалась она 12-го марта, а 8 она выезжала кататься в экипаже в виду хорошей погоды. Мы имели сведения о таком состоянии ее здоровия, и я говел на первой неделе, а на третьей собирался поехать к ней. В день причастия -- благодарю Бога за эту Милость, которая мне предала столько силы, -- в Церкви во время чтения Евангелия мне была подана телеграмма от доктора: "Приезжайте немедленно. Бажов". Милостиво я без искушения с верою сподобился причаститься и уехал в Москву, где в 5 часов получил телеграмму, что всё кончено. Только в воскресение выехали мы с братом и застали гроб уже покрытый свинцовою крышкою, но, к счастью, оставили против лица стекло, в которое мы последний раз смотрели на ее святые черты. Ее кончина явилась хотя и неожиданной в эти дни, но не непредвиденной. Дело в том, что, как я рассказывал у вас в Татеве, опухоль лежала на кровяном сосуде, из-за которого доктора едва решились делать вторую операцию, из-за которого отказывались делать третью, из-за которого не допустили пластыря мещанина, т<ак> к<ак> он мог проесть стенки. То, что не сделал нож и пластырь, то сделали болезнь и время, и вместе с тем никто не мог знать, куда идет гниение. В пятницу в 4 часа дня она стала истекать кровию; ее останавливали на несколько часов, но с субботы 4 ч<асов> утра она уже сама стала замечать, что у ней холодеют руки. С 7 часов утра прекратился пульс. Она всё время была бодра духом, говорила, что если остановится немного кровь, то она, может быть, дождется нас, чтобы не пугались, что рука похолодела; еще не скоро конец, ее отец прожил так до вечера. Послала за священником, благословила всех отдельно, много дала им советов, благословила внуков, детей сестры, нас отсутствующих, пришел священник, она исповедывалась и причащалась, и когда он ее утешал, она сказала, что она давно желает смерти, но не знала, не нужна ли она на земле, а теперь лишь благодарит Бога; вспомнила, что я се