Кристи Иван Иванович
Письма к К. Н. Леонтьеву

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   Кристи И. Письма к К. Н. Леонтьеву. Статьи
   СПб.: Владимир Даль, 2016. -- (Прил. к Полному собранию сочинений и писем К. Н. Леонтьева: В 12 т. Кн. 2).
   

ПИСЬМА И. И. КРИСТИ к К. Н. ЛЕОНТЬЕВУ (1882-1891)

   

1
16 ноября 1882 г., Москва

Многоуважаемый
Константин Николаевич,

   Мы с Нелидовым и Озеровым собираемся к Вам завтра вечером. Надеемся, что мы не помешаем Вам. В противном случае будьте добры, известите.
   
   Преданный Вам:
   Ив. Кристи.
   
   Вторник. 16-е ноября.
   

2
Весна 1883 (?) г., Москва

Дорогой Константин Николаевич,

   Я страшно занят и испытываю такой недостаток порядочного человека, страх перед экзаменом Герье, что никак не могу наведаться к Вам. С понедельника пойдет совсем иначе. Теперь же я прошу Вас дать мне знать, собираетесь ли отправить Ивасова на родину и что я могу ему сделать, т. е. нужно ли собрать денег (и сколько?), а также список книг, для него нужных и годных. У меня пока есть лишь Кольцов.
   Обнимаю Вас сердечно.
   Любящий от души

Ив. Кристи.

   

3
2 июня 1883 г., Телешёво

С. Телешево
2-го июня.

Дорогой Константин Николаевич,

   Доехал я и до любимой своей деревни и отдыхаю я от городской жизни в этой тишине среди прелестной природы. Хорошо мне здесь, весело слушать знакомую с детства молдавскую речь, приятно входить в хозяйственные заботы отца и матери, но все-таки я чувствую, что не здесь сосредоточены мои интересы и симпатии, т. е. те симпатии, которые определяют дальнейшую деятельность человека, конечно, я не говорю здесь о симпатиях ко всем родным и ко всему родному, каковые почти все сосредоточены здесь. Среди всей этой любезной обстановки я постоянно думаю о Москве, колыбели моей духовной жизни, моих личных и общественных идеалов, о русском селе как ближайшем желаемом поприще для применения первых и наконец о Царьграде как чаемом ближайшем осуществлении вторых. Вы поймете, что при этом мои мысли постоянно возвращаются к тому, который меня столь просветил насчет Царьграда и которому я столь обязан развитием своих идеалов. Оттого является у меня потребность написать Вам, Константин Николаевич, и единственно что меня пугает, это рассердить Вас и наскучить Вам своим почерком (я настолько самоуверен, что за болтовню свою не опасаюсь -- Вы это любите). Знаете, между прочим, о чем я думаю здесь много? Какое место займет и должна занять молдаво-валахская нация после взятия Царьграда, каким она элементом должна стать в будущей православной культуре. Я не говорю о румунах княжества, которые стали такими же пошлыми буржуа, как и французы, но там, в простом народе, и у нас есть миллионы православных менее горячих, чем греки, менее мягких, чем славяне. Притом нужно сказать, наши бессарабские, под влиянием ли русских, стали более апатичны, а также эгалитарны, в особенности интеллигенция, которая почти не отличается от русской, разве известной грубостью (внешней). А вот кто мне по нескольким образцам страшно понравился, это дворянство молдавское, перешедшее к Австрии при разделении Буковины. Я такого Ritter von Vassilko видел на пути из Москвы домой. Представьте себе что<-то> среднее между хорошим польским паном и нашим дворянином. Меньше чванства, чем у поляка, но оттенок такой боярства. Да и по рассказам, знаете, видно -- феодализма еще у них в нравах много: замки, псарни, охоты, словом -- хорошего типа барин и притом православный. Вероятно, они заразились немного слепой верой в конституцию, но все-таки я видел, что это элемент, эгалитарности не сочувствующий и к России расположенный. Это может пригодиться нам, и это меня наводит на мысль, что действительно наш путь в Царьград через Вену не оттого, чтобы иначе нельзя было взять его, но чтобы не потерять тамошних правосл<авного> и славянского элемента. Я еще недельку пробыл в Москве после свидания с Вами, но решительно возможности не имел к Вам заглянуть.
   Кроме общего хорошего впечатления времени коронации, меня особенно поразил Народный Праздник. Я ходил в толпе и никогда я не видел такой массы народа, одинаково настроенной, как в тот раз. Поразительно трогательны некоторые мнения, например), один выражает надежду, что Государь сойдет с эстрады и пойдет в толпу. "Что ты? Что ты? -- отвечает другой, -- вишь чего захотел, да разве можно. Ему не подобает". Не только любовь, но и страх, т. е. нет, та любовь, которая у Вашего Козельского мещанина. Кстати, я привез своей сестре "Новые Христиане". Она, нужно Вам сказать, страшная поклонница Достоевского, дошла до этого совсем другим путем, чем я. И вместе с тем она считает вполне заслуженной Вашу отповедь на его речь; ей очень понравилось содержание Вашей брошюрки, но она не решается причислить Достоевского к Новым Христианам; она находит в нем много такого, которое ее привлекало, или вернее, удерживало в православии. Я говорю это только оттого, что думаю, что таким опытным в вере, как Вы и Мария Владиміровна, Достоевский дать не может ничего; нам же, молодым, он делает массу пользы в духе веры и не прививает ни одной ереси, мне по крайней мере. До свидания, дорогой К<онстантин> Н<иколаевич>. Поклон мой Елизавете Павловне и искренний привет Марии Владиміровне. Если не наскучаю Вам, дайте мне Ваш адрес в Мазилове открытым письмом, чтобы не утомляться.
   Бог да хранит Вас здоровым и бодрым.
   Вспоминайте в думах и молитвах

любящего Вас Ив. Кристи.

   

4
9 июля 1883 г., Телешёво

С. Телешево.
9 июля 1883 г.

Дорогой и уважаемый
Константин Николаевич,

   Как я пред Вами виноват. Мне так совестно, что моя рассеянность причинила Вам разных хлопот вроде посылки телеграммы в Константинополь. Я об этом получил известие от Дмитрия Нелидова. Простите мне, пожалуйста. Я для этого и спешу Вам написать, чтобы извиниться, а во-вторых, я теперь уверен, что Вы получили мое первое письмо. Вот уже и июль на середине, а в Царьград я не попал вследствие холеры, т. е. вернее вследствие карантина в Одессе, и я теряю надежду попасть туда раньше ноября-декабря. Вот если Вы соберетесь туда, как предполагали, то мы и увидимся на Босфоре. Что же я могу Вам сказать про себя? Кроме двух недель, проведенных в Одессе, я живу в деревне и теперь за отсутствием отца, уехавшего лечиться за границу, вхожу в хозяйственные заботы и много своих мыслей посвящаю соображениям об отдаче пруда в аренду, о выписке машин и т. п. Это, я вам скажу, имеет свою прелесть, но во всяком случае не только не может наполнить всей моей жизни, но даже и одного дня. Я между прочим собирался написать целую громовую статью против прогресса по случаю Сейдерландской катастрофы, при которой погибло до 300 детей, и если не написал, то по лени. Действительно какое ослепление -- все газеты изыскивают средства технические, чтобы предотвратить повторения таких несчастий, и никто не догадается сказать, что не дело таскать детей по фокусам и театрам и что, если не убьешь их физически, то во всяком случае исковеркаешь нравственно и сделаешь телом больных и нервных детей из этих бедных детей, которые без всяких театров чуть не с 2-х летнего возраста начинают кататься по железным дорогам, пароходам и т. п. -- Недавно я опять часто о Вас вспоминал: у нас гостил один студент, человек с большим талантом -- пишет очень хорошие стихи -- человек, который прежде придерживался террористических теорий, а теперь перешедший -- увы -- к умеренному либерализму, говорящий против войны, против пролития капли крови и всё о братстве и равенстве, о том, что он как высшую мораль принимает евангелие, а оказывается, что à la граф Толстой берет из него лишь заповедь: "возлюби ближнего своего etc.", да притом еще превратное, потому что вместо ближнего всё о человечестве говорит. Я его очень смутил одним вопросом. Я -- сказал я ему -- могу примириться с тем, что на свете проливается кровь человеческая, да я и знаю, что это всегда так будет, и не нахожу в этом причины возмущаться и роптать на Бога и вечно проклинать -- да мне и всё равно, режут ли друг друга люди или убивают себя и друг друга на разных фабриках, железных дорогах и т. п., а вот Вы скажите мне, при Вашем неверии в Бога и при Вашем чисто внешнем отношении к людям, отчего Вас так заботит проливаемая кровь людская, Вы ведь говорите только о страданиях, и отчего в Вас курица, которую каждый день зарезывают, не вызывает тех же проклятий человечеству, тех же забот. Представьте себе, что он не сумел на это ответить. -- Читали мы с сестрой Астафьевскую книгу и остались очень довольны, и собираемся о ней написать маленькую статейку. Может быть, я Вам её пошлю с просьбой доставить в редакцию, конечно в нашу, Катковскую. Я должен еще оговориться. Когда я пишу, что часто думал о Вас, часто вспоминал, то это я говорю о Вас, как культуртрегере и прогресскригере, о Ваших идеях и т. п. О Вас же лично, о Вашей постоянной доброте ко мне, о Ваших личных делах и заботах, о Вашем здоровьи, я вспоминаю и думаю постоянно и между прочим в своих грешных молитвах. До свидания, дорогой Константин Николаевич, желаю Вам всего лучшего. Искренний поклон Марии Владиміровне а также Елизавете Павловне.
   Уважающий Вас и любящий

Иван Кристи.

   Считайте за мной хоть в пользу бедных расход Ваш на телеграмму к Дмитрию.
   
   Адрес:
   Кишинев, Ив. Ив. Кристи
   

5
18 октября 1883 г., Телешёво

С. Телешево

18 октября 83 г.

Дорогой и многоуважаемый
Константин Николаевич,

   Вы, вероятно, недоумеваете на мой счет и считаете меня страшным невежей. Мысль эта меня очень мучит, но я надеюсь, что Вы, узнав все обстоятельства, в которых я провел последние три месяца, простите мое долгое молчание. Ваше доброе письмо я получил в июле накануне своего отьезда за границу, где я провел месяц, скитаясь по горам, словом в обстановке, которая мне решительно не давала возможности написать Вам. Потом я приехал в Москву, где был страшно занят, готовясь к экзамену, который мне не удался, и вот оттуда я вернулся домой с тем, чтобы на этих днях ехать в Гейдельберг, где я хочу семестр прослушать в университете, а весной (т. е в апреле) я буду снова в Москве, и пасху я надеюсь провести с Вами. Из этого краткого изложения Вы уже можете усмотреть, что я ничего не читал всё это время, ничего не писал и т. п., только на прошлой неделе здесь в деревне я собрался написать Владиміру Сергеевичу Соловьеву по поводу его статей в "Руси". Если Вас интересует это письмо (а Вы так добры, что Вас интересует всё, что меня касается), то Вам его передаст Нелидов, которому я на днях посылаю копию. Это письмо к тому же имеет связь с одним нашим прошлогодним разговором о форме в церковной жизни. -- Конечно, очень знаменательный факт, что в нашем обществе, столь зараженном протестантскими идеями, мог явиться столь смелый защитник католицизма, но с другой стороны меня неприятно поразила в статье Соловьева та легкость, с которой он обращается с многими фактами, чтобы выгораживать папство и посылать всякие обвинения на Восточную Церковь и греков. Я хочу еще к этому прибавить, что всякий раз, когда я по таким вопросам думаю, а в особенности теперь, когда я своим думам должен был прибавить правильную форму, я сознаю, какую громадную пользу принесли мне Ваши разговоры, сколько Вы мне разъяснили для меня неясного и непонятного, дорогой Константин Николаевич, и оттого прошу Вас, не оставьте меня своими письмами, когда Вы посвободнее и не очень устали, а главное простите мое молчание и не оставляйте своею любовью и молитвами. Я часто думал о Вас и радовался душевно, что Вы пребываете в Оптиной; Вы там должны были получить облегчение душевное, что особенно Вам нужно было, кажется, тогда, когда я получил Ваше письмо, полное мрачных взглядов. Должен правду сказать: я бы мог из-за границы написать Вам несколько слов о себе и т. п., но трудно было мне отвечать на Ваше письмо, где Вы мне сами отрезали путь к возражениям, назвав их фразами. Поработали ли Вы в Оптиной и что будем мы теперь Вашего читать. В "Ниве" я прочел объявление о повести Вашей, но не знаю, старая ли это работа или новая. Во всяком случае я надеюсь, что Ваше здоровье позволит Вам написать задуманное и начать роман или по крайней мере христианскую повесть с офицером, попавшим на Афон, героем. Как поживает добрая Елизавета Павловна и уважаемая Мария Владиміровна? Передайте мой искренний поклон. У меня есть еще одна просьба, дорогой Константин Николаевич, не оставьте своими заботами наше университетское отделение и его молодежь, а также Астафьева Вашей дружбой. Ему теперь тяжело вследствие интриг, и следовательно, <он> особенно нуждается в поддержке. Напишу Вам уже из Гейдельберга; пока до свидания. Душевно Вас уважающий и любящий:

Ив. Кристи.

   Адрес в Гейдельберге:
   Promenade, Europeiches Hof
   Christy
   

6
12 (24) ноября 1883 г., Гейдельберг

Heidelberg
12/24 ноября 83 г.

Дорогой Константин Николаевич,

   Ваше доброе письмо я получил лишь в субботу третьего дня, благодаря тому, что я уже успел здесь переменить квартиру, и оно меня очень обрадовало: я его называю добрым, потому что я очень тронут тем, как Вы поняли и простили мое молчание. Что касается вопроса, отчего я Вас покинул и отчего я у немцев поучаюсь, то, не говоря уже о том, что я во многих отношениях еще не свободен и мне приходится уступать желаниям отца, я Вам еще напомню то обстоятельство, что Вы не раз на меня сердились за незнание того или другого факта, той или другой теории, и хотя, к сожалению, я не вернусь с знаниями по наукам естественным, я надеюсь много выиграть в знании литературы и истории. Я считаю долгом это Вам сказать, потому что я не позволяю (если я вправе не позволять) Вам называть это ворчанием и я настолько же ценю Ваши упреки, как и Ваши слишком незаслуженные похвалы или поощрения. Иначе говоря, Константин Николаевич, сердце мое тянет меня в Москву, и все близкие ко мне люди видели, как мне тяжело было на этот раз ее покидать. И здесь мне тяжело, т. е. мне тяжело дается стремление к совершенствованию. Несмотря на внешне нравственную, рабочую жизнь -- я чувствую это -- я ежечасно стою над бездной гордыни, эгоизма и т. п., я хочу сказать: мелкие оттенки зарождающихся страстей легко ускользают. А я прежде думал, что самые злые страсти -- наши физические, теперь я здесь в особенности испытывал борьбу страстей психических. И в этом случае мне большой поддержкой служит -- Ваш же подарок -- Исаак Сирин. Прочтешь главу, и будто повязка с глаз упала, и понимаешь, что тебе нужно и чего в тебе недостает, тогда видишь свое бревно. Вы меня простите, многоуважаемый Константин Николаевич, что я Вам об этом пишу, но у меня никого другого нет, который бы меня понял в этом случае и кому бы я мог написать это, зная, что он за меня помолится. А в Москву я рассчитываю быть марту к 15--20 и надеюсь и жду с нетерпением случая еще и еще послушать о 7 столбах да и о Православии, хотя, право, без ложного смирения и не из фразы повторяю, что боюсь, что Вы во мне ошибаетесь и что я слишком слаб для того, чтобы колдунья передавала бы мне свой секрет. Я знаю одно, что на мое личное развитие, на то, чтобы я никогда не сделался хамом, на міровоззрение тех, на кого я когда-нибудь какое-нибудь влияние иметь буду, Ваши взгляды, Ваши верования и надежды будут всегда иметь громадное, говорить нечего, полезное влияние, но -- в особенности что касается вопросов культурных -- мой голос будет слишком слаб, чтобы вопиять хоть бы даже в пустыни. Это не то, что Ваш голос, который бы где бы (то ни было), а все-таки вопит и если кто в пустыни, то всякий ее знает, -- это пустыня, где Леонтьев проповедует, -- но спешит уйти, потому что ему хочется еще воспользоваться своей жалкой жизнью, своим жалким прогрессом, так как отлично знает, что за этим скоро придет и сам тот, кому предтеча не достоин ремня развязать, а этот сам тот -- я в это верю -- будут сами исторические обстоятельства и сознание, рассеянное во многих тех, которые теперь не задают тона, но которые слушают "глас пустыни", да -- наверное -- еще больше найдется таких, которые будут уверять, что и они слушали, и они ожидали. Про себя я говорю вполне искренно, так как, говоря прямо и называя вещи именами, писателем я ведь никогда не буду (хотя бы и пришлось что-нибудь печатать) а даже если я не стану тем, что составляет задачу моей жизни, т. е. священником, а теперь даже вероятнее монахом, то из меня ничего не выйдет, ничего, т. е. или беспутный распущенный человек, или -- horribile dictum -- порядочный, честный труженик -- хам! Но не уходя так далеко в будущее -- сообщу Вам одно свое впечатление, которое, обладая красками, можно бы сделать довольно рельефной картиной. Я в Вене. Днем был на электрической выставке, видел всевозможные освещения, телефоны, звонки, машины, наслушался бездны восторгов, вернулся в город по электрической железной дороге. Зашел домой пообедать. Потом вышел скитаться по улицам, движение страшное на Ринге, на Грабене. Магазины все освещены, пред каждым окном толпа богато наряженных дам и мущин. Лица всё какие-то пресыщенные жизнью с насильственной улыбкой самодовольства -- отличительная черта всех венцев. Наконец вижу Готической архитектуры храм, дверь отперта, вхожу: полумрак, десятка 3--4 разных убогих, вдов, старушек, инвалидов, словом: "Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные". -- На кафедре патер говорит. Он только что изложил всю бессмысленность жизни, если ей конец на этой же земле, всю ее бесполезность и бесцельность. "Итак, Вы видите, если не верить в душу, в ее бессмертие, в Бога и в его Провидение, тогда зачем же жизнь, wozu die Strebung und die Tagen? и т. д. и т. д. Я опять вышел, опять попал на Ринг; шум, езда, движение, всё стремится на торжество закрытия электр<ической> выставки, те же богатые наряды и те же бессмысленные лица, и я невольно послал всей этой толпе вслед: Wozu die Strebung, wozu die Tagen?... Я моментально о Вас вспомнил, я в первый раз и, правду нужно сказать, в католической Церкви увидал так заметно, как Церковь и Христианство стоит с своим пессимизмом против прогресса и как настойчиво, несмотря на свою наружную слабость, проповедует свое. На следующий день я был у Губастова и рассказывал это впечатление, и мы также много о Вас вспоминали и говорили. Я очень рад и за Петра Евгениевича, и за Вас, что Вы живете близко и не оставляете друг друга в тяжелые минуты. Что касается неприятностей Петра Евгениевича, я попытался сделать маленький coup d'etat à la pavre говоря, моя совесть мне не позволила мне молчать, и я написал Каткову всё, что я про эту грязь -- Франчукова -- знаю, что это письмо палка о двух концах и может иметь даже противное действие. Но что же делать, если так должно быть, то лучше пусть скорее происходит, а так даже и того не могло и не должно было. Конечно, говоря лично, я очень жалел бы разорвать с Катковым, которого -- Вы это знаете -- очень уважаю и люблю. Получил я от Вл<адиміра> Сергеевича Соловьева ответ на письмо мое, на который я с своей стороны ему опять написал небольшое письмо. Из его письма мне яснее было видно, насколько это искренний человек, но собственно он мне ничего не разъяснил фактического касательно правоты католичества, а главное касательно того, что наша законная власть в Риме -- папа. Видаетесь ли Вы с ним теперь или нет? Я очень рад -- повторяю -- что Вы живете близко от лицея, и за товарищей и за себя, если Вы в этих номерах останетесь до весны. Рад, что Вы довольны No и его чистотой.
   Пожалуйста, передайте мой искренний поклон как Марье Владиміровне, так и Елизавете Павловне, надеюсь, что Христоф еще не забыт.
   На этот раз позвольте кончить, а то я устал и начинаю писать таким почерком, что Вы ничего не разберете, без того прошу <у> Вас прощения, что так ужасно пишу. Скоро буду опять писать. Итак, до свидания, будьте здоровы, и дай Вам Бог всего лучшего. Продолжайте любить глубоко Вас любящего и сердечно уважающего и за Вашу любовь благодарного:

Ив. Кристи.

   Адрес мой. Anlage, 39
   Herrn J. Christy.
   

7
29 ноября (11 декабря) 1883 г., Гейдельберг

Heidelberg
Anlage 39.
29 н<оября>/11 декабря 83 г.

Многоуважаемый, дорогой
Константин Николаевич,

   Доставляю себе удовольствие поговорить с Вами письменно, если не могу это делать устно. С какой завистью читал я полученное на днях письмо Замараева, как он в пятницу у П<етра> Е<вгеньевича> с Вами проговорил и что он к Вам собирается; если бы Вы знали, как меня тронули эти его немногие строки: "Константин Николаевич выглядывает еще симпатичнее, еще святее". Я так как будто вижу Вас, окруженного Вашими молодыми слушателями, и мне больно только бывает, что меня нет между ними; ну да марта не долго (ждать); а тогда наговоримся. -- Не знаете ли Вы у Троицы или в тамошнем Скиту хорошего монаха? Это я спрашиваю для Замараева, который там будет, кажется, жить и которого единственный, т. е. вернее главный, недостаток -- религиозное равнодушие, и я так желал бы, чтобы он из него вышел.
   Что могу Вам сказать о себе: все мои занятия идут, как я уже Вам писал, новое только то, что Куно Фишер в своих лекциях дошел до жизни Иисуса Христа и здесь является популяризатором Штрауса и Баура. Для меня это, благодаря Бога, пока не служит соблазном, или по крайней мере я его не замечаю; для меня утешительно то, что у Фишера, который отличается такой необычайной ясностью исторической (якобы), образ Христа является очень туманным, полным противоречий и он (т. е. Фишер) принужден даже шарлатанить, т. е. в одной лекции заговорить о смысле брака в Кане Галилейской (т. е. мифическом или символическом) и потом, не кончив, обещать вернуться после, когда будет речь о чудесах; в лекции же о чудесах сказать: мы уже объяснили брак в Кане и т. п. Во всяком случае интерес для меня этот курс представляет, и я думаю, что от знакомства с отрицательной школой моя вера не поколеблется. Дай Бог, чтобы здесь не говорила во мне гордость. Перечитываю я здесь иногда Хомякова (всё это "ересь" Соловьева меня смущает), и хотя я вполне признаю у него множество софизмов, мне нравится его взгляд о преемственности протестан<т>ства из Католицизма. По-моему, вполне верно, что представлять себе эти две церкви как два полюса, а Православье между, ошибочно. -- Я думал много о Вашем предложении касательно "Прогресса и Развития". Здесь есть один профессор, знающий русский язык и переводящий русских писателей, но на него я не особенно надеюсь, так как он хам, а есть здесь студент, который по-немецки лучше знает, чем по-русски, и кое-что уже переводил. Но не имея возможности издать это брошюрой, я с ним говорил о том, чтобы списаться с "Deutsche Rundschau", она бы, может быть, поместила и еще бы выдала бы оттиски, т. е. сделала бы брошюрку. Как Вы думаете, не годится ли этот план? Во всяком случае мне нужно прежде всего иметь пред собой текст, по крайней мере Ваших глав. Вот всё, что я пока придумал, и оттого Вам в первом письме не отвечал, что еще ничего не успел сообразить. -- К сожалению, кончаю это письмо, так как устала спина; я на днях подскользнулся и растянулся на спину, и с тех пор она у меня очень болит. Меры принял, только, пожалуйста, не говорите это никому, а то дойдет до брата и сестры и начнутся беспокойства. Днем я выхожу и на лекциях бываю; только от сидения скоро устаю и по вечерам принужден пораньше ложиться; и читаю больше лежа. И погода сегодня самая для меня неприятная: оттепель; она всегда расстраивает мои нервы и наводит мрачные мысли; впрочем, здесь еще менее, чем в Москве бывало.
   Простите за краткость и бестолковость письма. Смотрите на него лишь как на желание дать Вам о себе весточку и с Вами поговорить. Искренно прошу постоянной любви Вашей и молитвы за меня. Будьте здоровы, и да даст Вам Бог всего лучшего.
   Душевно любящий

Ив. Кристи.

   Сердечный поклон передайте как Елизавете Павловне, так и Марии Владиміровне.
   

8
5 (17) декабря 1883 г., Гейдельберг

Гейдельберг
5 декабря 83 г.

Добрый, дорогой Константин Николаевич,

   Сегодня получил я Ваше прелестное письмо от 28 <ноября> и, право, не умею отблагодарить за него. Поверьте только, что я знаю цену каждой строчки, написанной Вами, знаю, сколько труда уже физического Вам стоит написать 4 листа. Одна награда может быть; раз Вы меня любите; знайте, что Ваше всякое письмо -- целое событие в моей внутренней жизни, как знакомство с Вами -- целая счастливая эпоха моей жизни. Чтобы не было недоразумений, скажу, что Ваши опасения за мое физиологическое смирение немного преувеличены; меня только смущают Ваши похвалы и Ваши надежды и, боясь Вам когда-нибудь сослужить самую скверную службу, т. е. разочаровать Вас в себе, я только оговаривался касательно своих способностей в чем-нибудь подвинуть общее решение культурного вопроса, но я никогда от Вашей культурной проповеди не отказываюсь; я понимаю, как это для всякого монаха, священника, схимника важно, и сказал, что на мне и на всех, на кого я буду иметь влияние (здесь я подразумевал свою будущую паству, если Бог мне такую вверит) Ваши идеи отзовутся самым деятельным образом. Что Вы пишете о влиянии на товарищей, то я на это вовсе глаз не закрываю; это то, из чего вышло мое стремление к совершенству, моя нравственная реакция и моя деятельная вера, и это то, что меня нравственно поддерживает и что мне дает право желать и у Бога просить себе паствы. Но это влияние более нравственное, чем умственное. Глупым я себя не считаю, но далее, право, далее есть эта физиологическая робость. Это отчасти происходит и происходило от неумения всегда найти пределы духовного и залоги смирения. Вы мне представили несколько очень ярких примеров, и, переваривши все содержание Вашего письма, японскую вазу и пр., я, надеюсь, более не стану Ваше неудовольствие возбуждать. Что касается Вл. Соловьева, у него рядом с этой дерзостью, к<ото>рой я всегда восхищался, кажется, не в суд ему сказано, есть и духовная гордость. Знаете, я думал о нем много и, Пути Божии неисповедимы, но мне пришло в голову, что если бы его Савская Царица или попросту М-me Х<итро>во соблазнила бы его и довела бы до падения, то он бы не стал так уверенно всю Церковь в ослеплении и самохвальстве осуждать и себя носителем Истины считать, а был бы самым плодотворным монахом, епископом и т. п. Защиту я свою, впрочем, не кончил; возвращаюсь к немецкой зиме и, вполне соглашаясь, что это вообще пошлость, должен оговориться, что много значит и поведение человека, он всё опошляет, он же может и ослабить это действие. Что пошлее фрака, но согласитесь, что фрак на Орле-Ошмянце в 10 часов утра, что угодно, только не пошлость: я выношу здесь ежедневно всё большую ненависть к прогрессу европейскому, к культуре, и художественно понимаю всю бездну между нашей Церковью и Католичеством, а в особенности, конечно в особенности, Протестантством. Напр<имер>, Фишер кончил с жизнью Иисуса Христа, и в результате, что я никогда умом более не постигал подлинности Евангелия, чем теперь. Без всякой скромности, действительно переживал по-своему эту отрицательную критику. Чем больший напор культурной атмосферы, тем больший он встречает во мне отпор (кажется, можно даже сказать: "Действие равно противодействию"). Теперь перейдем к университетскому отделению. О, Константин Николаевич, неужели Вы не видите разницы между Вашей эстетикой и эстетикой игры Горчакова и пенья Боборыкина (поет ли он? поклонитесь ему при случае). Астафьев много для эстетики сделал в лицее и делает, но всякое пребывание Ваше на его вечере, всякое Ваше слово освещает нам, юношам, всю эстетику и не эстетику жизни, между тем как мы почти привыкли на нее смотреть лишь как обитательницу одних храмов искусства. То же самое в религиозном смысле, я душевно радуюсь, что Вы к Астафьеву ходите, что Вы жертвуете Вашими вечерами этой молодежи, и, поверьте, я знаю, как тот же Аркашка (Миронов), который к Вам вечером не пришел, к обедне лишний раз сходит из-за трех-четырех Ваших слов. Замараева сделать горячо верующим -- я предчувствую, что это Ваше ближайшее дело, во всяком случае это Ваш долг; несмотря на все жизненные заботы, Ваш источник слишком обилен, чтобы Вы не поделились им с таким Вам преданным человеком.
   Культурный вопрос... здесь, конечно, уже является оному же талант, а оно<му> же два, но слава Богу, и такие уже есть и найдутся еще. Касательно Денисова, я его не за хитрость преследую, а за недостаток благородства, независимости некоторых убеждений и т. и., за черствость сердца, но я глубоко ценю его наивность и чистоту душевную, а также способности; я осенью при прощании с Катковым лично о нем говорил и т. и., обещался писать и исполню, наконец я поставил первой своей просьбой Волжину по случаю моего отъезда с ним помириться, просил Нелидова его в кружке лицеистов поддерживать и пр. -- Озерова я всего так и вижу при этом описании; я также наслаждался светом его чистоты, но все-таки мое мнение: ему нужен был бы очень строгий духовник. Ужасно мне жаль, что дитя души мое Нелидов не совсем себя хорошо ведет, и я Вас от души благодарю за Ваше о нем сообщение: здесь ведь столько любви Вашей к нему; спасибо, что меня не пожалели. Мне, впрочем, уже сестра моя сообщила, что он какой-то странный, и я понял, что с ним делается, но я все-таки считаю нужным просить у Вас и Астафьева снисхождения к нему, сказать, что его развязность не дурная, а, может быть, только глупого свойства, и что внутренне он не