Криницкий Марк
Предсмертные мысли Гуляева

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

Предсмертныя мысли Гуляева.

Очеркъ.

I.

   Началъ думать Гуляевъ "всерьезъ" только тогда, когда его земное поприще окончилось, то есть, онъ заболѣлъ неизлѣчимою болѣзнью, вышелъ въ отставку и пересталъ ходить на службу.
   Онъ любилъ думать и раньше, даже писалъ разсужденія и статьи и кое-что напечаталъ въ газетахъ при посредствѣ одного знакомаго сотрудника. Но тогда онъ стремился не столько мыслить, сколько закруглять свои мысли. Заботился о томъ, что "скажутъ" о тѣхъ или другихъ его разсужденіяхъ или словахъ, будетъ ли это соотвѣтствовать "занимаемому положенію" и не будетъ ли противорѣчить тому, что онъ говорилъ раньше или говорилъ всегда.
   И оттого всѣ его прежнія мысли были одною сплошною фальшью, приглаженною сверху политурою разныхъ гладкихъ и внутренно безсодержательныхъ словъ. Происходило же это оттого, что онъ долженъ былъ жить и дѣйствовать. А когда человѣкъ дѣйствуетъ и живетъ, онъ не долженъ противорѣчить себѣ. Жизнь и люди требуютъ отъ него, чтобы онъ постоянно согласовался самъ съ собою: чтобы сегодня думалъ или, по крайней мѣрѣ, утверждалъ то же, что вчера и, сообразно съ этимъ, поступалъ.
   Но теперь съ Гуляева спало больше половины его прежнихъ обязанностей и оттого онъ почувствовалъ, что его мысль освободилась. Освобожденная, она тѣмъ не менѣе продолжала двигаться все впередъ и впередъ.
   Теперь онъ понималъ, почему раньше имъ овладѣвала безпредметная тоска. Тоска (это онъ теперь хорошо видѣлъ) есть обманутая мысль. Мысль же всегда хочетъ докопаться до своего корня, до послѣдняго основанія. Но жизнь требуетъ быстрыхъ и опредѣленныхъ отвѣтовъ. И оттого между жизнью и мыслью происходитъ вѣчный конфликтъ. А въ результатѣ -- тоска.
   Это такъ ясно.
   И оттого же теперь Гуляевъ больше не испытывалъ никакой тоски. Онъ испытывалъ только раздраженіе.
   Обычная домашняя обстановка развлекала и стѣсняла его, и оттого онъ думалъ больше по ночамъ.
   -- Хорошо,-- говорилъ онъ самъ себѣ обрадованно каждый разъ, пробуждаясь среди ночи отъ короткаго забытья, и продолжалъ разсуждать самъ съ собою совершенно такъ, какъ будто предсѣдательствовалъ въ какомъ-нибудь собраніи:-- Въ прошлый разъ мы остановились на...
   И, пожевавъ пересмякшими губами и выпроставъ изъ-подъ одѣяла исхудавшія руки въ теплой фуфайкѣ, онъ начиналъ думать.
   Прежде онъ пытался "для порядка" записывать свои мысли. Попробовалъ дѣлать это и сейчасъ. Однажды зажегъ свѣчу и, преодолѣвая жуткій страхъ передъ ночнымъ освѣщеніемъ, взялъ листъ бумаги и четко написалъ на немъ нѣсколько пунктовъ:
   -- Богъ. Міръ. Человѣческое общество. Индивидуумъ. Основная точка зрѣнія современной соціологіи.
   Руки его дрожали и виски пульсировали. Онъ понималъ, что отъ рѣшенія всѣхъ этихъ вопросовъ зависѣло самое важное въ немъ -- спокойствіе его мысли. Пока она была спокойна, потому что двигалась не стѣсняясь. Она шла направо, налѣво, строила и сейчасъ же отвергала.
   Но мысль должна найти свой опредѣленный исходъ. Иначе она падетъ подъ собственнымъ бременемъ.
   Для этого она должна быть прежде всего честной. Тому, кто, какъ онъ, сидитъ и мыслитъ съ перомъ въ рукахъ среди ночи и всеобщаго сна и почти наканунѣ вѣчной ночи, не остается ничего другого, какъ мыслить мужественно и честно.
   И, подчеркнувъ слово "Богъ", Гуляевъ задумался.
   Онъ не хотѣлъ оскорбить безсмысленнымъ, простымъ отрицаніемъ той высшей силы, которая, по убѣжденію людей его вѣка, царила надо всѣмъ въ мірѣ, не могъ и принять сейчасъ этого слова, только потому, что оно принимается всѣми. Всѣ свои слова онъ долженъ былъ построить теперь самъ изъ себя, изъ внутренней необходимости своей проснувшейся мысли.
   И, поднявъ къ потолку темные, съ желтыми бѣлками, лихорадочно бѣгавшіе глаза, онъ сказалъ:
   -- Прости...
   И зачеркнулъ на листѣ слово "Богъ".
   -- Міръ?
   И мысленно онъ попытался представить себѣ вселенную до самыхъ отдаленныхъ звѣздъ и дальше, и увидѣлъ въ первый разъ, что этого сдѣлать нельзя. И потому, когда онъ раньше говорилъ: міръ, то онъ не представлялъ ничего. А на самомъ дѣлѣ слово "міръ" означаетъ невозможность представить, что-нибудь опредѣленно и ясно и, слѣдовательно, не означаетъ ничего.
   И почему Богъ противополагается міру, а міръ Богу? А, можетъ быть, на самомъ дѣлѣ нѣтъ ни Бога, ни міра, а есть что-нибудь третье? И что значитъ слово "есть"? Что значитъ, что онъ, Гуляевъ, какъ-то "есть" и то или другое, вообще, "есть"?
   И, подумавъ, онъ зачеркнулъ все написанное, задулъ свѣчу и рѣшилъ больше ничего не писать, а просто отдаться на волю мыслей.
   Подъ утро онъ засыпалъ, продолжая напряженно думать и во снѣ; иногда ему снилось, что онъ нашелъ рѣшеніе, и тогда онъ старался запомнить и заучить его во снѣ наизусть. Но, проснувшись, или ничего не помнилъ, или вспоминалъ какой-нибудь бредъ.
   Днемъ онъ не любилъ теперь, чтобы его безпокоили. Онъ сознавалъ, что силы уходятъ и надо торопиться.
   Но жизнь въ домѣ шла своимъ заведеннымъ порядкомъ, и никто не хотѣлъ считаться съ тѣмъ, что онъ умираетъ, и что въ немъ страдаетъ самое главное -- его неудовлетворенная мысль и что ему нужны покой и одиночество.
   

II.

   И постепенно въ немъ созрѣло рѣшеніе оставить домъ.
   Сначала онъ хотѣлъ отправиться въ монастырь на Аѳонъ и тамъ, гдѣ-нибудь въ уединенномъ скиту, окончить жизнь наединѣ съ самимъ, собою и своими мыслями. Но Аѳонъ былъ слишкомъ далеко, и онъ чувствовалъ, что ему теперь уже туда не доѣхать.
   Лечь въ какую-нибудь частную лѣчебницу было бы оскорбительно для домашнихъ. Всю свою жизнь онъ положилъ на нихъ, и потому они думали, что онъ принадлежитъ имъ всецѣло.
   Онъ лежалъ въ свѣтлой и большой комнатѣ, въ которой все было устроено какъ можно удобнѣе для него. Но и эти удобства, и самый видъ изъ окна на подстриженные аккуратно кусты и деревья, и посыпанныя тщательно пескомъ дорожки, и даже самыя лица домашнихъ, которые, какъ ему казалось, наружно старались выказывать свою заботу о немъ, а внутри, онъ зналъ, тяготились его сложною, затяжною и непріятною болѣзнью,-- все это вмѣстѣ взятое вызывало у него болѣзненное чувство отвращенія.
   Когда, однажды, ему понадобился эмалированный тазикъ, куда его обычно тошнило, и онъ попросилъ дочь Варю, которая сидѣла у окна, подать ему его, она сказала:
   -- Съ удовольствіемъ.
   Но подала тазикъ съ брезгливыми предосторожностями. И ему сдѣлалось непріятно отъ этихъ ея лицемѣрныхъ словъ. Онъ замѣтилъ ей:
   -- Ну, какое тамъ удовольствіе.
   Она удивленно подняла на него глаза, потомъ перевела ихъ въ окно и вздохнула И то, что она вздохнула, означало, что она не осуждаетъ его за это замѣчаніе, потому что считаетъ его тяжело больнымъ.
   Гуляевъ продолжалъ раздражаться на дочь, а когда кончило тошнить, немного успокоился и заставилъ себя подумать, что это у него отъ болѣзни.
   И его огорчало, что онъ постепенно какъ бы утратилъ чувство любви и симпатіи къ окружающимъ и близкимъ къ нему людямъ. Когда, напримѣръ, подали телеграмму отъ зятя, въ которой тотъ извѣщалъ, что его жена, старшая дочь Гуляева, заболѣла тифомъ, онъ не почувствовалъ ни огорченія, ни даже простого безпокойства, а только одно сухое раздраженіе. Чтобы скрыть свое состояніе, котораго онъ стыдился и которое старательно скрывалъ отъ всѣхъ, онъ нарочно сказалъ вслухъ:
   -- Вѣдь я ей говорилъ, чтобы она остерегалась пить сырую воду.
   Въ такія мгновенія ему иногда думалось, что онъ просто засидѣлся дома, и что если бы даже куда-нибудь на время проѣхался, то это непріятное состояніе само собою прекратилось бы. Но поѣхать было некуда, да и невозможно.
   Въ то послѣднее утро своей жизни Гуляевъ твердо и упорно рѣшилъ, наконецъ, просто выйти на улицу и пройтись. Поговаривалъ онъ объ этомъ и раньше, но теперь вдругъ ухватился за эту мысль.
   Ему хотѣлось пройтись совершенно одному, увидѣть вокругъ себя незнакомыя лица и новую обстановку и итти долго и куда-нибудь далеко. Онъ даже не представлялъ себѣ ясно, куда пойдетъ и что сдѣлаетъ.
   "Зайду къ брату",-- говорилъ онъ себѣ нарочно.
   Но это былъ маленькій обманъ, потому что внутренно онъ сознавалъ, что, выйдя изъ дома, онъ больше уже не вернется туда обратно.
   И съ самаго утра онъ началъ готовиться къ выходу.
   Прежде всего онъ почувствовалъ странную и совершенно особенную серьезность. Ему казалось, что его мысли, обычно возбужденныя, расположились теперь правильными, стройными рядами, точно въ ожиданіи какого-то важнаго и послѣдняго рѣшенія.
   Потомъ, онъ перемѣнилъ бѣлье и туфель надѣвать не сталъ, а потребовалъ свои штиблеты.
   Такъ какъ былъ праздничный день, то передъ завтракомъ въ обычное время доложили о приходѣ Ивана Кузьмича; и хотя посѣщенія Ивана Кузьмича были ему, вообще, непріятны вслѣдствіе нѣкоторыхъ воспоминаній, но на этотъ разъ онъ почти обрадовался его приходу. И, вообще, всѣ стали ему казаться милыми, хорошими и добрыми.
   Ивана Кузьмича онъ опредѣлилъ когда то на службу, пользуясь своимъ вліяніемъ, помимо другихъ кандидатовъ, имѣвшихъ на это болѣе безспорныя права и, главное, болѣе нуждавшихся, чѣмъ Иванъ Кузьмичъ. Отъ этого въ душѣ навсегда осталось впечатлѣніе сдѣланной гадости, и Иванъ Кузьмичъ своимъ приходомъ каждый разъ ему объ этомъ напоминалъ. Но онъ дѣлалъ это изъ благодарности, такъ какъ понималъ, что Гуляевъ поступился для него требованіями совѣсти, и хотѣлъ вознаградить его за это разговоромъ и посѣщеніями во время его болѣзни,
   Но сейчасъ Гуляеву, хотя смутно, но почему-то увѣренно думалось, что онъ увидитъ Ивана Кузьмича въ послѣдній разъ, и оттого въ его приходѣ не было ничего непріятнаго, а скорѣе было пріятное.
   Вошелъ Иванъ Кузьмичъ, какъ всегда, чисто и даже щеголевато одѣтый, съ тщательно расчесаннымъ косымъ проборомъ волосъ, молчаливый и серьезный, и хотя безнадежно-недалекій и скучный, но сегодня показавшійся милымъ. Что же дѣлать? Таковы были почти всѣ знакомые Гуляева. Съ кѣмъ ему было интересно познакомиться, съ тѣми не удалось. И потому всѣ люди, которые приходили къ нему и наполняли, его домъ, были совершенно случайны и внутренно неинтересны, да и онъ, вѣроятно, неинтересенъ имъ.
   Но сейчасъ онъ странно испытывалъ ко всѣмъ имъ симпатію и даже немного жалѣлъ, что, можетъ быть, не придется ихъ больше повидать.
   -- Простите, дорогой, что я не встану вамъ навстрѣчу -- сказалъ онъ Ивану Кузьмичу, поправилъ на ногахъ плэдъ и протянулъ ему руку:-- Лежу и нагуливаю силъ для прогулки.
   Онъ показалъ ему на кресло, и кресло, по своей всегдашней привычкѣ, придвинулъ къ себѣ поближе. Иванъ Кузьмичъ сѣлъ и придалъ лицу такое выраженіе, какъ будто только что выслушалъ со стороны Гуляева милую и забавную шутку.
   Но это не разсердило Гуляева.
   -- Не вѣрите,-- сказалъ онъ:-- А вотъ увидите.
   И въ первый разъ за долгое время онъ улыбнулся.
   И онъ началъ подробно развивать планъ своей прогулки и разспрашивать Ивана Кузьмича о погодѣ.
   Иванъ Кузьмичъ не спорилъ, но въ его лицѣ было написано явное неодобреніе. Ему не нравилось, что Гуляевъ тормошился и что-то затѣвалъ. Это капризы и больше ничего. Пусть себѣ лежитъ и спокойно умираетъ, не причиняя безпокойства другимъ людямъ.
   Гуляевъ почувствовалъ раздраженіе противъ Ивана Кузьмича, и ему показалось, что Иванъ Кузьмичъ ждетъ не дождется, когда онъ умретъ, чтобы перестать къ нему ходить его навѣщать. И когда, наконецъ, его похоронятъ и навалятъ на него камень, Иванъ Кузьмичъ вздохнетъ свободно и подумаетъ, что теперь онъ, Гуляевъ, окончательно исполнилъ свое земное назначеніе.
   Но онъ сдержался и, болѣзненно поморщившись, перемѣнилъ разговоръ и спросилъ Ивана Кузьмича, какъ поживаетъ его жена. Потомъ предложилъ ему два другихъ обычныхъ вопроса: какъ себя чувствуетъ его свояченица, которая служитъ въ аптекѣ и что пишетъ изъ-за границы братъ.
   На этомъ послѣднемъ вопросѣ ихъ разговоръ обычно кончался, и они молча дожидались завтрака. Такъ же случилось и сегодня.
   Иванъ Кузьмичъ курилъ, почему то далеко отставляя папиросу, чтобы сдуть съ нея пепелъ (вѣроятно, оттого, что у него были сильныя легкія), а Гуляевъ полулежалъ на подушкахъ, безсильно закрывъ глаза.
   Въ это время вошелъ сынъ Гуляева Лодя.
   Съ Лодей предстоялъ длинный и непріятный разговоръ по поводу отобранной у него въ классѣ инспекторомъ запрещенной брошюры.
   Лодя былъ по обыкновенію въ модной манишкѣ съ длиннымъ висячимъ цвѣтнымъ галстухомъ и въ желтыхъ ботинкахъ отъ Верже, и все это жалко и глупо не вязалось съ тѣми крайними отрицательными воззрѣніями, которыя онъ высказывалъ. Мальчикъ переживалъ тревожный періодъ исканія, и съ нимъ давно и серьезно слѣдовало поговорить. Но раньше было трудно и скучно, а сейчасъ онъ не зналъ, что ему сказать. Но сказать что-нибудь было нужно. Онъ долженъ былъ продолжать исполнять свои обязанности и для того что-нибудь дѣлать и говорить.
   Онъ надѣлъ дрожащею рукою пенсне. Это онъ дѣлалъ всегда, когда собирался вести серьезный разговоръ.
   Лодя, войдя, поцѣловалъ его въ щеку и отошелъ къ окну. Это было почему-то то самое мѣсто, куда отходили всѣ его дѣти, когда бывали у него въ комнатѣ. Тамъ онъ присѣлъ на подоконникъ и съ надменно-вызывающимъ видомъ сталъ смотрѣть въ окно.
   И Гуляевъ опять почувствовалъ жалость къ нему и потребность сказать что-то хорошее и ласковое. Но ничего такого не было, а главнаго онъ сказать не могъ.
   И потому, попросивъ Ивана Кузьмича пройти въ столовую къ женѣ, онъ просто началъ съ того, съ чего начиналъ всегда:
   -- Меня огорчаетъ, Лодя, что у тебя опять стряслась исторія, притомъ на той же самой непріятной почвѣ...
   Такъ какъ онъ остановился и, видимо, затруднялся продолжать, то Лодя, слегка наклонивъ на бокъ голову, съ тѣмъ развязнымъ и наставительнымъ видомъ, съ которымъ всегда позволялъ себѣ говорить со старшими, сказалъ хотя негромко, но рѣзко отчеканивая каждое слово:
   -- Знаешь, папа, намъ трудно съ тобой говорить. Обрати вниманіе, что ты обыкновенно начинаешь всѣ твои... не знаю, какъ ихъ назвать... нотаціи что ли... одними и тѣми же словами: "меня огорчаетъ" и "мнѣ непріятно". Вѣдь посуди, папа, самъ: Карлъ Марксъ тебя огорчаетъ, ученіе синдикалистовъ-анархистовъ тебѣ непріятно. Ты все мѣришь на твой личный вкусъ: нравится ли тебѣ или нѣтъ, удобно ли для тебя, что твой сынъ разсуждаетъ такъ-то, или неудобно. Я готовъ съ тобою говорить, но для этого ты долженъ привесть какія-либо возраженія, познакомить меня съ твоими соціальными взглядами: тогда между нами возможенъ будетъ какой-нибудь разговоръ.
   Мальчикъ явно иронизировалъ надъ нимъ, но Гуляевъ не испытывалъ ни злобы, ни раздраженія. Ему скорѣе хотѣлось плакать. Да, конечно, въ области истины нельзя оперировать словами: "нравится" или "не нравится", "удобно" или "неудобно". Но вѣдь, онъ, Гуляевъ, никогда раньше не думалъ для самого себя. Онъ думалъ для того, чтобы все было гладко и для всѣхъ вокругъ него было хорошо и удобно. И это онъ старался дѣлать потому, что всѣхъ ихъ любилъ. А сейчасъ онъ уже не могъ любить и потому думалъ для себя. Тогда онъ искалъ истину общую, нужную и полезную для всѣхъ и если говорилъ: "меня раздражаетъ или мнѣ непріятенъ тотъ или другой взглядъ", то это было не потому, что этотъ взглядъ былъ неудобенъ лично ему, но только потому, что онъ считалъ его безполезнымъ устроить жизнь хорошо и удобно. А сейчасъ его интересовала только своя собственная истина, нужная прежде всего ему самому.
   Но Лодя не могъ ничего этого понять, а объяснить ему этого онъ тоже не могъ. Поэтому онъ сказалъ, стараясь удержаться отъ слезъ:
   -- Въ другое бы время я охотно поспорилъ съ тобою, но теперь, ты видишь, я боленъ, и мнѣ это... немного трудно.
   -- Ахъ, папа,-- сказалъ мальчикъ,-- во-первыхъ, ты боленъ давно, а во-вторыхъ, ты и здоровый разсуждалъ такъ же. И, наконецъ, я хочу только сказать, что тотъ деспотизмъ мысли, который... Впрочемъ, нѣтъ не надо... Правда, ты боленъ, и мы лучше поговоримъ, когда ты выздоровѣешь. Не правда ли, папа?
   Гуляевъ сидѣлъ неподвижно, закрывъ глаза и чувствуя, какъ изъ-подъ вѣкъ выступаютъ слезы.
   -- Папа,-- сказалъ тревожно Лодя и слѣзъ съ подоконника:-- Пожалуйста, прости меня.
   Онъ подошелъ къ Гуляеву, сѣлъ рядомъ съ нимъ на диванъ и ласково обнялъ его за талію:
   -- Я дурно поступилъ, папа, что такъ говорилъ съ тобою,-- сказалъ онъ прежнимъ спокойнымъ и дѣловитымъ тономъ, опять отчеканивая слова:-- Даже вполнѣ возможно, что я и неправъ. Ты жилъ больше меня. Ты много читалъ и думалъ. Но ты, папа, взгляни, на мою выходку хладнокровно. Мы, молодежь, не довѣряемъ нашимъ отцамъ. Намъ все кажется, что вы искали и думали плохо, что вы могли бы... Ну, да что толковать.
   Онъ былъ маленькій эгоистъ и оттого находилъ., что отецъ въ свое время мало постарался для него.
   Гуляевъ хотѣлъ слегка отстранить его рукою, но побоялся обидѣть и только, нашаривъ свободною рукою платокъ, вытеръ имъ слезы.
   -- Ну, милый папочка, прости меня,-- сказалъ умоляюще Лодя.
   Онъ взялъ его дрожащую и худую руку и поцѣловалъ.
   -- Если, бы я только зналъ, что мои слова могутъ тебя такъ разстроить...
   Но Гуляевъ уже рыдалъ, болѣзненно втягивая животъ и глухо всхлипывая. Онъ плакалъ, впрочемъ, не столько отъ огорченія, сколько отъ радостнаго сознанія, что теперь окончательно свободенъ отъ своего прошлаго.
   И ему было только жаль, что онъ не можетъ ничего сказать Лодѣ.
   Мальчикъ лежалъ у него кудрявой головой на колѣняхъ. Когда-то онъ любилъ эти завитки его волосъ на затылкѣ и даже сейчасъ испытывалъ знакомое тепло и смутную радость отъ прикосновенія къ его волосамъ, но все это было уже чѣмъ-то далекимъ, немного утомительнымъ и ненужнымъ, точно это даже не его, а чья то чужая рука прикасалась къ этимъ волосамъ.
   И, тронувъ его за плечо, онъ сказалъ:
   -- Ну, хорошо, встань... поди...
   Мальчикъ поднялся и жалобно посмотрѣлъ ему въ глаза заплаканными глазами, въ которыхъ были тоска и испугъ.
   -- Папа, ради Бога... Я понимаю,-- сказалъ онъ.
   И Гуляеву показалось, что мальчикъ смутнымъ инстинктомъ что-то угадалъ.
   -- Я подлецъ!-- добавилъ онъ неожиданно и держась одною рукой за лобъ, рѣшительнымъ шагомъ вышелъ изъ комнаты.
   

III.

   Когда Гуляевъ немного успокоился и сидѣлъ уже, вытирая глаза сырымъ платочкомъ, сложеннымъ въ комокъ, вошла жена.
   Чтобы скрыть отъ нея, что плакалъ, Гуляевъ взялъ со стола газету и притворился читающимъ. Но она была чѣмъ-то взволнована и не замѣчала его состоянія. По выраженію ея лица, ему показалось, что она сердится за что-то на него.
   -- Арефій, пойдемъ завтракать,-- сказала она обыкновеннымъ голосомъ, какъ всегда въ тѣхъ случаяхъ, когда предстоялъ тяжелый разговоръ, и потомъ продолжала уже совсѣмъ другимъ:-- Сейчасъ Иванъ Кузьмичъ говорилъ, что ты непремѣнно хочешь сегодня выйти, значитъ я такъ и буду думать, что ты нисколько не жалѣешь меня.
   Худая, высокая, въ знакомой черной атласной кофточкѣ, она удивительно напоминала ему сейчасъ ту прежнюю, которую онъ зналъ двадцать лѣтъ назадъ. Только отъ угловъ рта и возлѣ глазъ по щекамъ протянулись морщинки, и плечи стали какъ будто костливѣе. И Гуляеву было странно, что именно эту женщину онъ могъ почему-то столько лѣтъ любить.,
   Сейчасъ надо было сказать ей что-нибудь ласковое и примирительное, какъ онъ дѣлалъ это всегда, стараясь укротить ея вспыльчивый характеръ. Но было трудно и не хотѣлось, хотя и было ее жаль, какъ и всѣхъ остальныхъ.
   Она присѣла на тотъ же подоконникъ, на которомъ раньше сидѣли Лодя и Варя. Всѣ до одного они хотѣли загородить отъ него свѣтъ, воздухъ и свободу.
   -- Тебѣ не трудно сойти съ окна?-- попросилъ онъ дрогнувшимъ голосомъ, изо всѣхъ силъ стараясь сдержать раздраженіе:-- Вотъ садись ко мнѣ на диванъ.
   -- Развѣ это тебѣ мѣшаетъ)?-- непріязненно удивилась она:-- Ты бы сдерживалъ себя, Арефій... право...
   Она передернула худыми плечами, точно отъ озноба и крѣпко сжавъ пальцы, такъ что они хрустнули, отошла отъ окна...
   И Гуляевъ зналъ, что она устала отъ его болѣзни и уже не могла сдерживать своихъ нервовъ.
   -- Впрочемъ, дѣлай, какъ знаешь,-- продолжала она:-- Только знай, что твоя жизнь, Арефій, принадлежитъ не только тебѣ, но и мнѣ. Всѣ свои лучшіе годы я отдала тебѣ.
   Она неожиданно вытерла слезы кончикомъ платочка, и онъ подумалъ, что она плачетъ не оттого, что онъ скоро умретъ, а оттого, что она была съ нимъ несчастна.
   -- Припомни,-- продолжала она:-- упрекнула ли я тебя за всю нашу жизнь хоть разъ въ чемъ-нибудь. А развѣ, ты думаешь, жизнь не могла мнѣ представить достаточно поводовъ для этого? Но что вспоминать старое. Я желала бы только, чтобы ты сейчасъ хотя крошечку помнилъ все-таки обо мнѣ.
   -- Почему ты говоришь обо всемъ этомъ?-- спросилъ онъ устало:-- Неужели это такъ важно, что я хочу немного пройтись?
   Но она оставила его вопросъ безъ отвѣта. Помолчавъ немного, она вдругъ рѣшительнымъ движеніемъ опустила руки на спинку кресла, прислонившись къ которому стояла, и сказала:
   -- Потому что я страшно одинока.
   Онъ видѣлъ, какъ она проглотила слезы.
   -- Вѣдь, ты не думаешь объ этомъ. Я страшно одинока. Понимаешь ли ты это? Я знаю, что ты не понимаешь. Ты разсуждаешь такъ: чего ей надо? У "ея есть семья, положеніе. Все остальное капризы. А между тѣмъ въ собственномъ домѣ, въ собственной семьѣ я страшно и безнадежно одинока. Ты вѣчно былъ съ твоими мыслями и дѣлами и сейчасъ лежишь затворившись, тяготишься всѣмъ. Я эти дни думала о своей жизни и мнѣ пришло въ голову: что если бы двадцать лѣтъ назадъ кто-нибудь сказалъ намъ обоимъ, Арефій, что мы будемъ такъ кончать нашу жизнь?
   Онъ слушалъ ее, испытывая въ тѣлѣ мелкую нервную дрожь. Было мучительно жаль ее, потому что все это было, конечна, правда. Онъ не сумѣлъ сдѣлать ее счастливой, хотя и старался. Вообще, все не удалось, все. Онъ часто слышалъ объ этомъ за послѣднее время.
   Лицо и голосъ ея сдѣлались раздраженными.
   -- Дѣти тоже держатся особнякомъ. Право, я ничего не понимаю. Глупа я что ли стала? У нихъ все тайны, секреты. И книжки теперь пошли какія-то новыя, непонятныя. Толкуютъ, о чемъ сами не понимаютъ. Хоть бы ты, какъ слѣдуетъ, поговорилъ съ ними, Арефій.
   Въ глазахъ ея изобразилась тревога за дѣтей.
   -- Ты прости меня, Арефій, за горькую правду. Вѣдь мнѣ некому пожаловаться.
   Она подсѣла къ нему на диванъ и внимательно посмо:трѣла ему въ лицо. Онъ осторожно положилъ ей руку на колѣни и ему не было уже больше ея жаль, но была только усталость, и хотѣлось, чтобы она поскорѣе ушла.
   Но она продолжала, задумчиво глядя въ одну точку:
   -- И подумать: такъ прошла вся жизнь. Что? Зачѣмъ? Не знаю. Вся жизнь. И кажется, что только еще вчера была маленькою дѣвочкой. Да жестокая вещь жизнь, какая-то безсмысленная. Ничего нельзя понять...
   Широко раскрытыми, мечтательными глазами она обвела комнату поверхъ стѣнъ, точно хотѣла что-то увидѣть новое для себя и что-то сообразить, и потомъ продолжала въ томъ же тихомъ и задумчивомъ тонѣ, и это вышло смѣшно:
   -- Сегодня опять приходили маляры. Я велѣла имъ переписать весь счетъ заново. Ты, пожалуйста, потомъ, Арефій, потрудись провѣрить. Мнѣ самой трудно, такъ трудно разбираться въ этихъ вещахъ.
   Послѣднія слова она окончила шопотомъ и, сдерживая слезы, тихо и грустно встала и вышла изъ комнаты.
   ...За столомъ уже велся шумный разговоръ, когда Гуляевъ вышелъ къ завтраку.
   "Послѣ завтрака они сядутъ съ Иваномъ Кузьмичемъ въ преферансъ", подумалъ онъ,-- "а я тѣмъ временемъ пройдусь".
   И онъ испугался: а вдругъ Иванъ Кузьмичъ не останется?
   Обсуждалась въ сотый разъ избитая застольная тема:
   -- Конечно, у насъ слишкомъ большое разстояніе отъ кухни до столовой,-- говорила жена:-- Отъ этого у насъ кушанья подаются цѣлую вѣчность. Съ тѣхъ поръ, какъ мы живемъ въ новомъ домѣ, я не могу къ этому привыкнуть.
   Она нетерпѣливо нажала нѣсколько разъ висячую кнопку. Голову она держала высоко и брови преувеличенно приподнимала, что должно было означать, что она сегодня разстроена.
   -- Я же всегда говорила, что у насъ пропадаетъ коридоръ!-- сказала съ азартомъ Варя.
   Они громко заспорили о томъ, что каждый изъ. нихъ слыхалъ въ тысячный разъ. Да, конечно, вѣдь это онъ, Гуляевъ, распланировалъ эти комнаты, и онъ ничего не умѣлъ распланировать: ни комнатъ, ни своей, ни чужой жизни. Онъ старался, какъ можно лучше, но обманулъ всѣхъ.
   И вдругъ Гуляеву пришло въ голову, что въ каждомъ новомъ домѣ всегда почему-то бываетъ покойникъ. Конечно, это суевѣріе, но ему все равно стало страшно, и ложечка, которой онъ ѣлъ бульонъ, задрожала въ его рукѣ, чуть-чуть звякая о чашку...
   И ему захотѣлось тотчасъ же встать и поскорѣе уй^и изъ этого дома, который показался ему вдругъ какою-то большою чудовищною западнею, которую онъ нарочно выстроилъ самъ для себя. Уйти, бѣжать, чтобы хотя умереть, гдѣ-нибудь въ другомъ мѣстѣ, только не въ этихъ стѣнахъ.
   Такъ, превозмогая страхъ и отвращеніе, онъ сидѣлъ нѣсколько мгновеній, чувствуя, какъ руки и лобъ покрываются холоднымъ потомъ.
   Но страхъ и отвращеніе росли, заглушая голосъ здраваго смысла.
   И вдругъ увидѣли, что онъ какъ-то странно поднялся изъ-за стола и сказалъ:
   -- Вы извините меня. Мнѣ не хотѣлось бы нарушить вашъ завтракъ, но я лучше встану и пойду къ себѣ. Пусть Даша отнесетъ мою чашку ко мнѣ.
   Онъ привѣтливо всѣмъ улыбнулся и покивалъ головою.
   -- Даша, возьмите мою чашку.
   -- Даша,-- вскрикнули всѣ поспѣшно и предупредительно.
   И Даша, застыдившись, взяла и понесла за нимъ его чашку бульона. Подъ общимъ внимательнымъ и осторожнымъ взглядомъ онъ, сгорбившись, вышелъ изъ комнаты.
   

IV.

   -- Нѣтъ, Даша, чашку вы поставьте сюда,-- сказалъ онъ горничной, когда они пришли въ его комнату:-- Бульону я не буду пить. Мнѣ отъ него сегодня что-то плохо. Но вы лучше помогите мнѣ немного одѣться. Я хочу выйти на воздухъ. Понимаете?
   Она смотрѣла на него широко раскрытымъ, недоумѣвающимъ взглядомъ. Въ одной рукѣ у нея была тарелка.
   -- Пойдемте-ка въ переднюю. Вотъ достаньте мой котелокъ и калоши. Дайте-ка мнѣ котелокъ сюда. Сильно запылился.
   И онъ собственноручно, взявъ щетку, почистилъ его.
   -- Вотъ такъ. Теперь подайте-ка мнѣ пальто. И никому не говорите, Даша, что я ушелъ. Слышите, милая Даша, я васъ прошу объ этомъ. Никому не говорите, нельзя. Вы скажете, Даша,-- продолжалъ онъ, понизивъ голосъ и невольно оглядываясь:-- Но я васъ прошу этого не дѣлать. Пусть они себѣ спокойно завтракаютъ. Ихъ не надо безпоко