Краснов Петр Николаевич
Две повести

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Терунешь
    Аска Мариам

П. Красновъ

Терунешь.

Аска Марiамъ.

Повѣсти.

КНИГОИЗДАТЕЛЬСТВО

ЛИТЕРАТУРА

-БЕРЛИНЪ-

   Право собственности закрѣплено за издательствомъ во всѣхъ странахъ, гдѣ это допускается законами.
   Alle Rechte vorbehalten, insbesondere das Ueborsetzungsrecht

Терунешь.

I.

  
   Послѣднiй мулъ моего каравана, задѣвъ мѣшками изъ грубой парусины, висѣвшими у него съ боковъ, за основную жердь плетневаго забора, пролѣзъ въ узкую калитку, и все мое имущество, основа будущаго благосостоянiя, собралось на небольшой площадкѣ, поросшей высокой желтой травой. По серединѣ площадки стояла круглая хижина, сажени три въ дiаметрѣ, сплетенная изъ хвороста и обмазанная грязной коричневой глиной. Хижина имѣла коническую крышу, изъ соломы "дурры", -- растенiя съ длиннымъ камышеобразнымъ стеблемъ. На вершинѣ конуса помѣщался красный глиняный горшокъ, и на немъ деревянный четырехъконечный крестъ, знакъ того, что усадьба принадлежала дворянину -- Ато-Домисье { Прибавленiе слова "ато" къ имени равносильно французскому "de" или нѣмецкому "von".}. Самъ Домисье находился на службѣ при дворѣ раса Маконена въ Харарѣ и свой аддисъ-абебскiй домъ уступилъ мнѣ во временное пользованiе за двѣ штуки кумача. Отнынѣ эта круглая хижина, съ грязнымъ землянымъ поломъ, въ изобилiи населеннымъ мелкими черными блохами, становилась моимъ домомъ и магазиномъ. Камышовая рама, обтянутая воловьей шкурой, съ большими прорѣхами, и привязанная веревочными петлями къ жѳрдямъ, врытымъ въ землю, замѣняла дверь, а два оконца были затянуты грязными тряпками. Тѣмъ не менѣе это была недурная относительно постройка, пригодная для моихъ цѣлей.
   Изъ дверей моего двора видна была вся Аддисъ-Абеба, столица Эѳiопской имперiи. Верстахъ въ полутора, на западъ, на вершинѣ круглаго холма бѣлѣли камѳнныя постройки Геби -- дворца негуса Менелика -- окруженный стѣной; отъ нихъ бѣжала темная дорога внутрь города, состоявшаго изъ цѣлаго ряда усадебъ, подобныхъ моей и соединенныхъ между собой узкими каменистыми тропинками. Кое-гдѣ, окруженныя рощами смоковницъ, банановъ и лимоновъ, возвышались большiя круглыя крыши храмовъ, увѣнчанныя вмѣсто крѳстовъ звѣздами изъ крупныхъ страусовыхъ яицъ. Большой длинный домъ французскаго посланника на одномъ концѣ Аддисъ-Абебы и рядъ палатокъ, съ развѣвающимся надъ ними русскимъ флагомъ посольскаго двора на другомъ заканчивали обширный кругъ долины, занятой городомъ. Тропинки, ведшiя отъ хижины къ хижинѣ, прерывались мутнымъ потокомъ Хабана, шумѣвшимъ въ глубокой промоинѣ. Кое-гдѣ къ потоку вели крутые спуски, усѣянные большими камнями. Мѣстами пейзажъ скрашивался изумрудно-зеленой лужайкой, поросшей маленькими кустами различныхъ породъ. Весь городъ былъ окруженъ горами, подымавшими свои то круглыя, то острыя вершины къ безоблачному синему небу. На сѣверъ, на столообразной горѣ, словно черная тѣнь залегли многочисленныя хижины древняго города--Энтото.
   Вечерѣло. Розовымъ сiянiемъ подернулись вершины горъ, и фiолетовыя тѣни бѣжали отъ муловъ, тюковъ, построекъ и деревьевъ. Рѣзкiй и пронзительный вѣтеръ становился холоднѣе и, распахивая бѣлыя шамы {Шама - большой полотняный четырехугольный плащъ -- главная одежда абиссинца.} погонщиковъ моихъ муловъ и обнажая ихъ худые темные торсы -- заставлялъ спѣшить съ работой.
   Вскорѣ всѣ тридцать тюковъ валялись въ живописномъ безпорядкѣ на дворѣ, мулы сбившись въ кучу возлѣ рогожи, на которую былъ насыпанъ "гебсъ" {Гебсъ -- родъ ячменя, замѣняющiй въ Абиссинiи овесъ.}, торопливо жевали, поводя красивыми длинными ушами и обмахиваясь хвостами отъ надоѣдливыхъ мухъ, а погонщики разводили огонь и готовились печь на круглыхъ сковородкахъ "инжиру", -- родъ хлѣба, видомъ напоминающiй наши масляничные блины, только громадной величины и чернаго цвѣта. Тропическая ночь наступила быстро. Городъ, шумѣвшiй визгливыми нотами абиссинскихъ пѣсенъ и игръ, барабанами и колоколами церквей, -- умолкъ, и, подлѣ ограды, все чаще и чаще сталъ раздаваться противный визгъ шакаловъ. Перенеся при помощи моихъ слугъ Алайу, Чуфы и Лифабечу свои вещи внутрь домика и устроивъ нѣкоторое подобiе ложа изъ свертковъ съ мягкимъ товаромъ, я зажегъ фонарь и при тускломъ свѣтѣ его отдался воспоминанiямъ...
   Чьи это свѣтлые глаза глядятъ на меня изъ глубины хижины? Красивые, синiе, добрые, любящiе глаза. Это глаза моей Ани. Я вижу и слезы, которыя дрожать въ темныхъ и длинныхъ рѣсницахъ, какъ дрожали въ тотъ мрачный день, когда я, Иванъ Семеновичъ Андреевъ, покидалъ свою маленькую петербургскую квартиру. Я вижу и гостиную съ круглымъ столомъ и высокой лампой на немъ, съ ящиками и тюками -- вотъ этими самыми тюками, которые валяются здѣсь на соломѣ, -- подогнутый коверъ, простенькiй комодъ у стѣны и жену мою Аню, безсильно плачущую тихими слезами у окна.
   Въ окно чуть брезжитъ холодное петербургское утро, мороситъ мелкiй дождь, и длинныя струйки, что ползутъ по стеклу, мнѣ кажутся продолженiемъ ея слезъ.
   -- Аня, говорю я, еще не поздно. Если хочешь, -- я не поѣду.
   Она отрывается отъ окна и падаетъ мнѣ на грудь. Я ловлю ея мокрыя щеки, ея губы и цѣлую ее. Въ этихъ поцѣлуяхъ такъ много грусти и тоски.
   -- Нѣтъ, нѣтъ. Поѣзжай, если такъ надо. Поѣзжай.... Я не хочу быть тебѣ помѣхой, поѣзжай....
   -- Аня! Мы въ долгахъ. Здѣсь въ Петербургѣ мы никогда изъ нихъ не выпутаемся. И повѣрь, что быть представителемъ громадной фирмы для меня гораздо лучше, чѣмъ вести то ничтожное торговое дѣло, которое разорило меня.... Но, повторяю тебѣ, если тебѣ это такъ тяжело -- я не поѣду ... еще не поздно!
   -- Христосъ съ тобой, -- говорить Аня и крестить меня. -- Возвращайся только скорѣе и не забывай!..
   Бѣдная Аня! Она всего годъ, какъ жена моя. Ея кроткiй тихiй нравъ столкнулся съ моими мечтами о внезапномъ и необычномъ обогащенiи.
   Я игралъ на биржѣ и проигрался, кредиторы готовы были описать мою бѣдную обстановку до послѣдняго стула, -- надеждъ на поправку не было, когда одна большая торговая фирма предложила мнѣ отправиться съ караваномъ мануфактурныхъ и мелкихъ металлическихъ издѣлiй въ Абиссинiю и попробовать насколько выгоденъ этотъ новый рынокъ для Россiи. Въ случаѣ прибыли я получалъ половину ея, не неся никакихъ расходовъ; убытка я не терпѣлъ. Такое предложенiе было для меня спасенiемъ и я согласился.
   О, эти дни прощанiя и упаковки товара! Какую заботливость проявила Аня ко мнѣ, заворачивая вещи и дѣлая надписи дрожащей рукой. Вотъ и сейчасъ, роясь въ переметныхъ сумахъ, я нащупалъ мягкiй свертокъ и, вынувъ его, прочелъ -- "башлыкъ" ... Она положила мнѣ даже и башлыкъ, такъ какъ слыхала, что въ Абиссинiи, въ горахъ, бываетъ холодно.
   Свѣча дрожитъ въ жестяномъ фонарѣ, и длинныя тѣни бѣгутъ отъ ящиковъ и тюковъ, а углы хижины становятся темнѣе. Изъ угловъ глядятъ на меня дорогiя лица моихъ родныхъ, и въ этомъ чужомъ для меня домѣ мнѣ хорошо. Завтра застучитъ мой топоръ, и я устрою прилавокъ и шкапы, завтра штуки матерiй лягутъ на полкахъ, а заманчивая вывѣска на абиссинскомъ языкѣ будетъ приглашать желающихъ купить что-либо въ новомъ магазинѣ единовѣрца-москова....
   И я сладко дремалъ, мечтая о будущемъ, голодный и усталый на жесткихъ сверткахъ. Иногда дремоту мою нарушалъ визгъ шакаловъ у самыхъ дверей дома...
  

II.

   Я сталъ совершеннымъ абиссинцемъ. Сажусь на мула съ правой стороны, ношу шаму, какъ они, ѣмъ инжиру, пью грязный, вонючiй тэчь { Тэчь -- абиссинскiй хмѣльной напитокъ, приготовляемый изъ меда, съ примѣсью листьевъ растенiя гёша, подобнаго нашему хмѣлю по свойствамъ.}, который мнѣ приносятъ изъ сосѣдней деревни женщины-галласски въ большихъ глиняныхъ гомбахъ {Гомба -- глиняный кувшинъ, имѣющiй шарообразную форму и длинное горлышко.}, заткнутыхъ травой, наконецъ, болтаю, перемѣшивая абиссинскiя слова съ русскими и все приправляя такой мимикой, какой позавидовалъ бы лучшiй артистъ балетной труппы Петербурга. Я третiй мѣсяцъ торгую въ Аддисъ-Абебѣ. Два раза ѣздилъ въ Хараръ пополнять запасы, и морозовскiя ткани у меня смѣнились индiйскими шелками и англiйскимъ полотномъ. Дѣла идутъ недурно, но до большой наживы еще далеко. Въ окна моей хижины вставлены стекла, глина обмазана мѣломъ, хижина разбита на двѣ половины -- магазинъ и спальню хозяина. Слуги мои одѣты въ бѣлыя рубашки и штаны и прекрасно мнѣ помогаютъ, а населенiе города меня любить, потому что я "христiанинъ-московъ" одной съ ними вѣры, хожу въ ихъ церковь, молюсь святому Георгису, пляшу вмѣстѣ со священниками и пою псалмы. Два раза меня даже звали къ епископу на чашку кофе. Я прiѣзжалъ на мулѣ въ обширный дворъ, обсаженный бананами, съ вымощенными плитнякомъ дорожками. Меня проводили въ большой круглый каменный домъ аббуны. Аббуна въ шелковой черной накидкѣ, расшитой золотомъ, сидѣлъ на альгѣ {Альга -- постель, образованная изъ деревянной рамы на ножкахъ, обтянутой ремнями и накрытой коврами.}, покрытой дорогими коврами, и опирался на подушки. Онъ бесѣдовалъ со мною о Россiи и угощалъ ароматнымъ тэчемъ, который подавался въ зеленомъ стаканѣ и ставился на полъ передо мной. Кругомъ, сидя на колѣняхъ и оживленно шепчась, трапезовали священники, дьяконы и причтъ, босые, въ высокихъ греческихъ черныхъ шапкахъ и бѣлыхъ плащахъ. Домъ былъ наполненъ запахомъ чеснока и прянымъ ароматомъ тэча.
   Слуги аббуны въ чистыхъ длинныхъ бѣлыхъ рубашкахъ, согласно съ обычаемъ, разносили маленькiе стеклянные графинчики съ узкимъ горлышкомъ и подавали ихъ трапезующимъ. И они съ восклицанiемъ радости, высоко запрокидывая свои темныя головы, выпивали мутный желтый напитокъ. Я говорилъ аббунѣ о братствѣ между русскими и абиссинцами, знакомилъ его съ нашими церковными напѣвами. Я привыкъ ко дню, вдругъ начинающемуся въ 6 часовъ утра, и такъ же внезапно надвигающейся ночи, привыкъ къ жарѣ днемъ, -- когда отвѣсные лучи палятъ сквозь солому крыши, а въ лавкѣ становится душно, и запахъ кумача дѣлается особенно рѣзкимъ, -- и холоду ночью, когда и подъ теплымъ одѣяломъ дрогнешь. Вой и визгъ шакаловъ меня не тревожатъ больше. По праздникамъ я балуюсь охотой, хожу съ винтовкой стрѣлять дикихъ гусей на Хабанѣ, или ползаю по крутымъ скатамъ горъ, въ погонѣ за козами...
   У дверей моего дома всегда сидитъ или лежитъ нѣсколько абиссинцевъ. Они недѣлями присматриваются къ товару, облюбовываютъ его, затѣмъ заходятъ въ магазинъ, хвалятъ меня, расхваливаютъ приглядѣвшуюся имъ вещь, справляются о цѣнѣ, передаютъ ее изъ рукъ въ руки, чуть не облизываютъ и вдругъ возвращаютъ ее мнѣ, объявляя, что вещь -- "кефу" -- скверная и этой цѣны не стоитъ, причемъ предлагаютъ мнѣ отдать ее, назначая цѣну разъ въ двадцать ниже моей. Начинается торгъ съ клятвами и божбой, и, не придя ни къ какому результату, мы разстаемся почти врагами. Но это не мѣшаетъ на другой день имъ снова явиться ко мнѣ и, раскритиковавши вещь, набавить немного цѣну. Такъ длится иногда съ недѣлю, но въ концѣ концовъ вещь, къ обоюдному удовольствiю, продается. Отдать вещь безъ торга, это -- лишить абиссинца лучшаго удовольствiя, да и сама вещь потеряетъ для него свою цѣну....
   У меня есть и знакомые. Нерѣдко ко мнѣ заходятъ въ гости полковники и генералы. Я угощаю ихъ чаемъ съ печеньемъ, и мы бесѣдуемъ о политикѣ. Два французскихъ негоцiанта, мои конкуренты, тоже не брезгаютъ моимъ хлѣбомъ-солью. Особенно толстякъ Савурэ, десятый годъ торгующiй въ Аддисъ-Абебѣ, любитъ зайти ко мнѣ поболтать. Время летитъ незамѣтно, капиталы прiумножаются, а вмѣстѣ съ тѣмъ увеличиваются и шансы вернуться на родину. Дай-то Богъ!..
  

III.

  
   Однажды день выдался на рѣдкость жаркiй. Ни вѣтерка, ни струи какой-нибудь прохладной, чтобы облегчить изнемогающее тѣло. Савурэ и знатный абиссинецъ Ато-Абарра сидятъ у меня за прилавкомъ, и мы допиваемъ третiй самоваръ. Потъ льетъ съ меня градомъ, мои гости тоже порядкомъ упарились.
   -- Э-эхъ, московъ! -- дружелюбно хлопая меня по плечу, говорить сухой и темный, съ красивой черной бородкой Абарра: -- все хорошо у тебя, а только некому хозяйствомъ твоимъ править. Тэчь у тебя плохъ, инжира суховата. Надо тебѣ жениться!
   Это предложенiе приводитъ Савурэ въ необыкновенный восторгъ.
   Его полное лицо покрывается тысячью мелкихъ морщинь, а маленькiе глазки совершенно сжимаются и становятся узкими и влажными.
   -- Мосье, мосье! -- восклицаетъ онъ, захлебываясь: -- femme малькамъ. Харошъ, очень харошъ {Малькамъ -- значить -- хорошо -- по абиссински.}.
   Ему вторить и Абарра. Оба они находятъ мое положенiе весьма комичнымъ, и Абарра начинаетъ мнѣ перечислять тысячи выгодъ, которыя я буду имѣть, если женюсь.
   -- Она будетъ печь инжиру... готовить тэчь, бранить слугъ, считать куръ, стирать бѣлье, мазать глиной домъ, толочь зерно, ткать пряжу, чистить ружья ... она будетъ любить тебя....
   -- О-о-о-э, -- взвизгиваетъ Савурэ: -- она будетъ любить тебя. Малькамъ! Очень харошъ!
   -- Ты возьмешь молодую абиссинку изъ хорошаго дома, и ты станешь совсѣмъ абиссинцемъ.
   -- Совершеннымъ абиссинцемъ, -- повторяетъ Савурэ и протягиваетъ къ самовару свой допитый стаканъ.
   Я наливаю ему, себѣ и Абарра чаю, подливаю сквернаго, пахучаго англiйскаго рома, и мы на нѣкоторое время погружаемся въ молчаливое созерцанiе полныхъ стакановъ. Въ моей лавкѣ температура становится невозможной, но на воздухѣ еще хуже, паритъ и ломитъ всѣ кости отъ жары. Я ложусь на скамьѣ, покрытой шкурой леопарда, моему примѣру слѣдуютъ и гости. Ромъ, котораго въ избыткѣ хватилъ Абарра, клонитъ его ко сну, и онъ клюетъ носомъ. Савурэ мурлычетъ какую-то пѣсню по-французски, а я размышляю.....
   Абиссинки и галласски, всѣ тѣ женщины, которыхъ я видѣлъ на пути отъ Харара до Аддисъ-Абебы, сомалiйки и данакили пустыни, мелькаютъ передо много, то полными обнаженными, черными, какъ эбеновое дерево, торсами, то худыми костистыми плечами, выдающимися изъ-подъ грязныхъ тряпокъ, то пестрыми платками и шалями, бусами и кольцами, и темными выразительными глазами. Сквозь эту вереницу черныхъ и коричневыхъ лицъ встаетъ на секунду блѣдное, грустное личико моей Ани съ простыми синими глазами, въ которыхъ свѣтится безысходная тоска и грусть, встаетъ и заслоняется туманной дымкой пространства: морей, рѣкъ и горъ, отдѣляющихъ меня отъ Россiи. Я пытаюсь возобновить въ памяти всѣ тѣ хребты, которые мнѣ пришлось перевалить, и путаюсь въ самомъ началѣ. И снова темныя женщины окружаютъ меня.
   Я смотрю на дремлющаго Савурэ, на спящаго во всю Абарра, смотрю на свою лавку, на просторную комнату сзади нея, и мнѣ начинаетъ казаться, что жениться на абиссинкѣ было бы не дурно. Я гоню эту мысль, но она не уходитъ отъ меня, и я не могу уже отъ нея отдѣлаться.
  

IV.

  
   Выла суббота. На аддисъ-абебскомъ базарѣ -- "габайѣ", собралось тысячъ до пяти народа.
   На обширномъ склонѣ холма, вершина котораго была занята магазинами негуса, окруженными частоколомъ, торговцы и торговки разложили свой товаръ. На вышкѣ сидѣлъ начальникъ, "шумъ" базара, и наблюдалъ за порядкомъ. Оставивъ мула внизу у моего прiятеля Савурэ, я вдвоемъ со слугою толкался среди темной толпы, покрывавшей площадь. Торговцы разложили свой товаръ прямо на землѣ. Тутъ были и громадныя груды готовыхъ блиновъ инжиры, наложенныя на круглыя соломенныя корзиночки, и красный перецъ, натолченный мелкимъ порошкомъ, и зерна дурры, и мука, и куски каменной соли, обточенной брусками и употребляемой вмѣсто денегъ, и пузатыя гомбы съ тэчемъ и листья хмельнаго "геша", и головки чеснока и доски толщиною въ четыре дюйма, и жерди, и бамбукъ, и сахарный тростникъ, и солома, и ячмень, и даже верблюжiй пометъ, употребляемый вмѣсто топлива. Тутъ продавали муловъ, и покупатели катались на нихъ взадъ и впередъ, пробуя ихъ проѣздъ или съ криками пуская вскачь. Тамъ кавалеристы въ бѣлыхъ плащахъ, размахивая ногами и хлопая локтями, скакали, выхваляя силу и рѣзвость своихъ коней. Крикъ, гомонъ, споры, абиссинская рѣчь, перемѣшанная съ гортаннымъ говоромъ галласовъ, криками сомалей-полицейскихъ, прогуливающихся среди толпы въ синихъ итальянскихъ плащахъ, и возгласами худыхъ скелетообразныхъ данакилей, разлегшихся возлѣ каравана верблюдовъ, вытянувшихъ свои, морды наполняли площадь.
   Геразмачъ, тысяченачальникъ, предшествуемый двумя слугами, изъ которыхъ одинъ несъ его двуствольное ружье, а другой -- раззолоченный узорчатый, круглый щитъ, ѣдетъ на мулѣ въ богатомъ наборѣ и помахиваетъ надъ головами разступающейся толпы тонкой жердью. Надъ черными курчавыми волосами его поднимаются золотистыя пряди львиной гривы, огненнымъ вѣнцомъ окружающей лобъ и придающей ему дикiй, но красивый видъ; пестрый боевой плащъ и леопардовая шкура мотаются по плечамъ его, поверхъ бѣлоснѣжной шамы и бѣлой тонкой рубашки, стянутой краснымъ шагреневымъ патронташемъ. Сѣдло накрыто богатымъ суконнымъ чепракомъ, расшитымъ разноцвѣтными шелками. Сзади него бѣжитъ босоногая толпа ашкеровъ въ грязнобѣлыхъ рубахахъ, съ кожанными патронташами на поясѣ и ружьями на плечахъ. Толпа разступается передъ нимъ, иные кланяются, иные спѣшатъ очистить дорогу....
   Священникъ въ маленькой шапочкѣ и съ хитрымъ, плутоватымъ лицомъ пробирается между корзинокъ съ инжирой, казакъ нашего посольства, въ громадномъ шлемѣ, со звѣздой и отличiемъ на немъ, съ малиновыми погонами на бѣлой рубашкѣ, о чемъ-то споритъ съ продавцомъ гебса. Итальянскiй солдатъ въ пестрой зеленоватой чалмѣ и синемъ суконномъ плащѣ съ чернымъ лицомъ, проходить, тревожно озираясь на мальчишекъ, преслѣдующихъ его криками: "али", "али" {"Али" -- бранная кличка въ Абиссинiи. Передѣлана изъ слова itali итальянецъ, послѣ войны съ Италiей 1895 г.}.
   Вдругъ среди этой толпы показалась женщина ... Ихъ было много здѣсь, молодыхъ и старыхъ, продавщицъ и покупательницъ, но эта обратила мое особенное вниманiе. Она была очень молода и красива. Темное, почти черное лицо ея, съ короткими, густыми курчавыми волосами, блистало такой молодостью, наивностью и правильностью чертъ, что невольно влекло къ себѣ. Большiе, карiе глаза сверкали изъ-подъ густыхъ рѣсницъ какою-то тревогою. Ноздри прямого и тонкаго еврейскаго носа, не слишкомъ большого и правильнаго, были раздуты, а тонкiя красиво очерченныя губы то и дѣло змѣились улыбкой. Въ длинной бѣлой рубахѣ, свободно падавшей многими складками къ ногамъ и перевязанной у пояса веревкой, съ босыми ногами и полными обнаженными руками, она сидѣла по-мужски въ сѣдлѣ, вложивъ большiе пальцы маленькихъ ногъ въ круглыя кольца стремянъ. Два ашкера, верхомъ на мулахъ, съ ружьями на правомъ плечѣ, провожали ее.
   Она казалась мнѣ бронзовой альмеей, соскочившей съ витрины изящнаго парижскаго магазина. Все въ ней было такъ красиво, такъ изящно, такъ полно воинственнаго, абиссинскаго благородства, что не заглядѣться на нее нельзя было. И я пошелъ за ней, любуясь ея свободной посадкой, гибкимъ станомъ и красивымъ изгибомъ темной, изящной шеи. Она обернулась и посмотрѣла на меня, Сердце мое забилось. Что думаетъ она обо мнѣ? Но темные глаза съ коричневатыми бѣлками свѣтились лаской и привѣтомъ, и, казалось, манили меня за собою. Я былъ русскiй разночинецъ, а она, повидимому, дочь знатнаго абиссинца, но, что изъ этого -- въ эту минуту я зналъ и помнилъ лишь одно, что я бѣлый, а она черная, а потому сословныхъ перегородокъ между нами не существовало! И я пошелъ за нею. Но ударъ по плечу остановилъ меня. Я не такъ испугался, какъ разсердился. Передо мною стоялъ Ато-Абарра. Почтенный Абарра выпилъ много тэча, а потому отяжелѣлъ и его тонкiя, стройныя, военныя ноги плохо ему повиновались.
   -- Самой гета, куда ты {"Самой -- гета" -- обращение вроде нашего, эй почтенный.}?
   -- Куда?! Кто эта дѣвушка?
   -- Дѣвушка? -- Абарра прищурился, приложилъ ладонь къ глазамъ козырькомъ, и всмотрѣлся въ проѣзжавшую. -- А хороша? . .
   -- Ты ее знаешь?
   -- Еще бы! -- онъ подмигнулъ мнѣ, и все его хитрое и пьяное лицо расплылось въ слащавую улыбку. -- Вотъ тебѣ и жена!
   -- Жена. Возможно ли? -- воскликнулъ я. -- Жена! Да ты знаешь ее, что ли?
   -- Мынну! Что за вопросы?! Конечно, знаю. Дочь баламбараса Машиша -- Терунешь {Терунешь -- въ переводѣ значить "чистенькая" -- обыкновенное женское имя.}.
   И онъ, припрыгивая, побѣжалъ такъ легко, какъ только умѣютъ бѣгать абиссинцы, остановилъ дѣвушку и, прикладывая руки къ груди и закрывая ротъ шамою, заговорилъ съ ней, дѣлая мнѣ знаки подойти. Я подошелъ и сконфузился. Я, большой бѣлый московъ, сконфузился передъ маленькой абиссинской дѣвушкой. Теперь, разглядѣвъ ее ближе, я увидѣлъ, что ей было не больше четырнадцати лѣтъ.
   -- Дэхна-ну, -- сказалъ я, кланяясь и протягивая руку.
   -- Дэхна-ну, -- отвѣтила она на привѣтствiе и протянула мнѣ свою маленькую ручку.
   О, милое созданiе! Ея пожатiе, слабое дѣтское, ея вдругъ потемнѣвшее отъ смятенiя лицо, были такъ милы, что мнѣ безумно захотѣлось взять къ себѣ въ домъ эту малютку, разложить передъ нею свои шелки и бархаты, одарить, какъ царицу, и въ царской роскоши холить и беречь ее многiе годы.
   -- Терунешь, -- говорилъ пьяный Абарра: -- гета {Гета -- господинъ. Ойя гутъ -- восклицанiе, въ родѣ, нашего: "скажите, пожалуйста!"} московъ на тебѣ жениться хочетъ.
   -- Ойя гутъ, -- воскликнула дѣвушка, и лицо ея стало совсѣмъ чернымъ отъ краски, залившей щеки: -- старый Абарра все говоритъ глупости.
   И она пустила круглый плетеный поводъ своего мула. Онъ затопоталъ тонкими ножками по красной пыльной тропинкѣ, и коричневая красавица исчезла въ пурпурѣ пыли, озаренной яркимъ солнцемъ, на золотистомъ фонѣ соломы полей и яркихъ лучей, а я остался рядомъ съ Абаррой, вдали отъ шумнаго Габайи и своего мула.
   -- Сосватаю. Клянусь святымъ Георгисомъ сосватою Iоханнеса-москова съ Терунешь. Что дашь за свадьбу? Хочешь -- пятьдесятъ талеровъ баламбарасу Машишѣ и сабельный клинокъ ему же, а мнѣ десять талеровъ и маленькiй ножикъ съ двумя лезвiями. Идетъ, что ли? Ой, недорого. Потому недорого, что московъ-- христiанинъ и другъ Габеша... А Терунешь славная дѣвушка. Я ее давно знаю. Она умѣетъ готовить тэчь, хорошо шьетъ. Она еще не была замужемъ. Ой, московъ, не прогадаешь !..
   Я не отвѣчалъ словоохотливому Ато, расточавшему похвалы моей нареченной: мнѣ было не до того.
   Смуглое личико Терунешь, съ миндалевидными глазами и темными рѣсницами, заслонило блѣдный образъ Ани, съ ея простенькими глазками, и я забылъ ея сѣверную, холодную улыбку подъ жгучимъ небомъ Африки.

V.

  
   Не прошло и недѣли, какъ я быль уже женатъ на Терунешь. Это случилось очень просто. На другой же день послѣ встрѣчи, ко мнѣ въ лавку зашелъ Абарра вмѣстѣ съ Машишой. Машиша залюбовался маленькимъ перламутровымъ ножичкомъ со многими лезвiями и, какъ и всѣ абиссинцы, сталъ прицѣниваться къ нему.
   -- Подари его баламбарасу, -- шепнулъ мнѣ
   на ухо Абарра.
   Я послѣдовалъ его совѣту, и мой ножичекъ исчезъ въ рукавѣ Машиши.
   -- Вотъ что Машиша, -- сказалъ Абарра полушопотомъ своему прiятелю: -- твоя дочь Терунешь приглянулась гета москову, онъ хочетъ на ней жениться.
   Машиша принялъ гордое и надменное выраженiе.
   -- Если гета московъ дастъ мнѣ всю свою лавку, двѣсти талеровъ и пять хорошихъ муловъ -- я и тогда не отдамъ свою Терунешь за али. Къ тому же онъ нагадiй (купецъ), а дочери солдата неудобно быть замужемъ за купцомъ.
   И онъ гордо, словно римскiй сенаторъ, задрапировался, въ свою шаму, и, опустивъ красивую голову съ сѣдыми курчавыми волосами, закрылъ подбородокъ угломъ шамы.
   Мое сердце упало. Милая улыбка Терунешь не выходила у меня изъ головы. Послѣ такого категоричнаго отказа, мнѣ и думать нельзя было о бракѣ. Но Абарра думалъ иначе.
   -- Полно, гета, -- тихо и вкрадчиво заговорилъ онъ: -- Iоханнесъ, -- не подлая итальянская собака, за которой, дѣйствительно, зазорно быть замужемъ благородной абиссинкѣ. Iоханнесъ -- московъ, братъ тѣхъ славныхъ москововъ, которые укротили нашихъ лошадей, и другъ ихъ святыхъ хакимовъ (врачей). Московъ христiанинъ и вѣритъ такъ же, какъ и мы. Онъ чтитъ святого Георгиса, молится въ нашихъ церквахъ, а аббуна Петросъ во время своихъ наѣздовъ изъ Анкобера не брезгаетъ бесѣдой съ умнымъ московомъ...
   Машиша слушалъ молча и казалось, что-то соображалъ. Абарра же продолжалъ свою трескучую рѣчь такъ быстро, что я едва поспѣвалъ слѣдить за нимъ и понимать его слова.
   -- Терунешь здѣсь будетъ хорошо. Iоханнесъ будетъ баловать ее, если ты только не оберешь его до послѣдней нитки. Iоханнесъ дастъ тебѣ пятьдесятъ талеровъ и хорошiй клинокъ. Онъ женится, чтобы навсегда распроститься съ холодной Московiей и стать совсѣмъ, какъ мы. Посмотри, еще негусъ отличитъ его, и онъ станеть совсѣмъ monsieur Ильгъ {Monsieur Ильгъ, швейцарецъ, двадцать съ лишнимъ лѣтъ живущiй въ Абиссинiи -- первый министръ Менелика.}, первымъ лицомъ послѣ негуса. Развѣ худо было у Ильга его женѣ?
   -- Да, ей жилось хорошо, пока Ильгъ не съѣздилъ къ французамъ, и не привезъ себѣ бѣлую жену.
   -- Э, другъ мой, что загадывать! Дѣвушка уже въ годахъ. Ей пятнадцать лѣтъ. Хуже будетъ, какъ какой-нибудь простой ашкеръ украдетъ ее и обвѣнчается у аббы. Тогда и денегъ онъ тебѣ не дастъ, и брака ты не расторгнешь!
   Это убѣжденiе, казалось, поколебало рѣшимость Машиши, и лицо его стало менѣе угрюмо.
   -- Надо спросить у самой Терунешь. Хочетъ ли она идти за москова?
   -- Хорошо, спросимъ. А теперь выпьемъ-ка московскаго чаю, да араки (водки). Посмотри, какъ живетъ Iоханнесъ. Я бы худого для твоей дочери не посовѣтовалъ.
   Горячiй чай, который подавалъ намъ въ жестяныхъ стаканахъ Лифабечу, варенье, леденцы, а главное ромъ и водка склонили Машишу въ мою пользу.
   -- Я вижу, -- сказалъ онъ: -- что Московъ хорошiй человѣкъ, но такъ дешево я не отдамъ за него свою дочь.
   Абарра началъ торговаться, какъ торговался онъ изъ-за штуки матерiи, фунта сахара или старой шамы. Машиша сбавлялъ цѣну за свою Терунешь, но въ это воскресенье они такъ ни на чемъ и не рѣшили и ушли, покачиваясь и поддерживая другъ друга.
   На другой день рано утромъ ко мнѣ пришелъ Абарра и сказалъ, что, если я набавлю два ружья, то Машиша согласенъ отдать за меня дочь.
   Послѣ этого приступили къ свадьбѣ. Явились ко мнѣ гости, "шумъ" квартала, въ которомъ я жилъ, одинъ тысяченачальникъ -- кеньазмачъ въ темномъ плащѣ, какiе-то старики, нѣсколько ашкеровъ изъ гвардiи царицы Таиту, выпили массу тэча, поѣли несмѣтное количество инжиры; мнѣ пришлось, по уговору Абарры, зарѣзать двухъ барановъ, при чемъ старики чуть не подрались изъ-за шкуръ. Машиша и Абарра напились почти до безчувствiя, и наконецъ, къ закату солнца разошлись, а старуха-мать Терунешь привела ко мнѣ невѣсту. Къ ея приходу я приготовилъ ей подарки, бусы, шелки, кусокъ атласа и бархата. Она не вѣрила своимъ глазамъ.
   -- Это ты все мнѣ! -- говорила она съ блестящимъ отъ восторга лицомъ: -- Мнѣ! Какой ты добрый!.. И она кидалась цѣловать мои руки. Я насилу заставилъ ее подняться и поцѣловалъ ея нѣжныя, какъ шелкъ, щеки и губы. Она опять почернѣла, видимо конфузясь, и передъ зеркаломъ стала навѣшивать на себя бусы и ленты. Она не могла сдержать своего восторга; смѣялась, какъ маленькая дѣвочка, и, какъ ребенокъ, хлопала въ ладоши. Ея радость доставляла мнѣ искреннее удовольствiе. Потомъ, она подошла ко мнѣ, стала на колѣни и поцѣловала мои сапоги. Я насилу поднялъ ее, посадилъ подлѣ себя и, какъ умѣлъ, сталъ объяснять ей, что теперь она моя жена, что она совершенно равна мнѣ, что она будетъ обѣдать вмѣстѣ со мной, что она моя помощница,