Крашенинников Николай Александрович
Ревизия

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Николай Крашенинников

Ревизия

I.

   Неохотно собирался о. Иоанникий из своего насиженного городского гнезда на ревизию в деревню. "Ох, уж этот мне владыка, непременно придумают", -- ворчливо бормотал он и ежился, дергая свою седую, точно выщипанную бородку.
   -- Седьмой десяток, ревматизма и всякие немощи, а им разве ведомо? Садись да поезжай.
   И как на грех экипаж оказался тряским и валким. Конечно, в сараях о. Иоанникия стоял и дорогой крытый рессорный тарантас, но разве в тарантасе наездишься? По проселочным-то дорогам? На девяносто верст?
   По давней своей скупости благочинный не захотел "портить" дорогого "фаэтона", а приказал заложить плетеную бричку, в которой езживал лишь в городе на Толкучий рынок по огурцы. Уж давным-давно отслужила свои дни эта таратайка: помнила она о. Иоанникия еще семинаристом -- езживала в сей блаженной памяти теща, да батюшка -- поп, отец Антимон, грузный, пыхтящий, выбившийся из псаломщиков, ломавший руками оглобли.
   Умерла от чахотки матушка, жена о. Иоанникия, маленькая, вечно вздыхавшая женщина, которую в доме называли цесарочкой; помер по дороге из города в этой бричке и сам поп Антимон, помер "от разрыва сердца и лихорадки", как проставили в метрике, а бричка все служила и служила.
   -- Да и еще послужит, -- сказал о. Иоанникий кучеру Семену, когда они выехали за город. Сказал это он сгоряча, потому что как только выбрались из "форштадта", плетушка застонала на первой же рытвине. Может быть, и веревки подгнили и размотались, только качало бричку в колеях так, что сразу "застреляла ревматизма", и о. Иоанникий начал ворчать.
   Был недоволен внезапной поездкой и Семен. Более пятнадцати лет не назначался о. Иоанникий в ревизию, и столько же лет Семен вползал на козлы исключительно "по огурцы". Местечко у него за кухонной печью было укромное, -- он да тараканы, больше никого; понятно, не хотелось менять его на сиденье на козлах. "Все это фанаберика!" -- не совсем понятно объявил он в день отъезда на кухне.
   Но не хотелось поездки и третьему: чалому коню Отборному, который тоже привык бродить только по городу и пятнадцать лет мечтал лишь о молодости за овсом. Все трое были недовольны, и, однако, надо было ехать: предстояло неприятное дело -- ревизия Андрониевской церкви, где вот уже седьмой раз возникали жалобы на местного попа Потапия. "Незаконные бракосочетания", -- вот что ставилось Потапию в вину. Попу грозили, укоряли, делали выговоры, -- а нет-нет, и вновь присылался донос о свершении тайного брака. -- Этакий поп, этакий поп непокорный! -- Сказал про него и владыка. -- Ты разъясни ему в последнее: чтоб не было сего, -- иначе -- вон!
   С этим "разъяснением" и ехал за девяносто верст о. Иоанникий. Собственно говоря, ему было все равно, кого там в этакой глуши перевенчал потаенно поп Потап; но сердиться приходилось уже потому, что послали на расследование его, о. Иоанникия; потому, что бричка трясла, и пыль веяла, и потому, наконец, что ему, благочинному, уже за шестьдесят лет.
   -- Тоже, и владыка не рассудили. Ужели я гимназист, чтоб скакать? -- ворчал о. Иоанникий и раздраженно думал теперь уже о самом архиерее, припоминал его пухлое красивое лицо с круглыми как яблоки розовыми щеками, золотые, строго блестевшие очки на "пронзительном носу", и покачивал головою.
   "Вот сам бы и прокатился: кости молодые, и отстрастки было бы"...
   -- Много ли отъехали, Симеоний? -- спросил он кучера, когда перед глазами его завертела крыльями мельница.
   -- Чего, много? -- Кучер сердито повернулся.
   -- Далеко ли, говорю, отъехали?
   -- Чего, далеко: осьмую версту! -- злобно прокричал Семен и широко раскрыл свой кривой вороний рот. -- Нетто на этаком-то одре скоро доедешь?
   -- Значит, еще восемьдесят две версты?
   -- Уж стало быть, что и восемьдесят две, -- ответил кучер.

II.

   Едет дальше среди пыли благочинный, держит в руках больную ногу, чтоб не ушибить, и думает:
   -- Да, вот тоже: венчать противу закона... И это порядок? Для чего установлен закон? -- для того, чтоб его соблюдать. Закон все рассудил, кого можно, а кого нельзя. А ежели ты против закону, стало быть, ты и есть бунтарь.
   Обивка брички, -- когда-то коврик с розовыми цветами, -- давно позасалились, и ныне уж не цветы, а одни лохмотья. -- "Пожалуй, на девяносто-то верст следовало поехать в фаэтоне", -- говорит себе о. Иоанникий и считает: "Сколько годов езжу в бричке-то... -- Да, стара, стара"... -- Склоняется к козлам, -- вся кожа потрескалась, железки заржавели, кузовок покосился. -- Только протянул ногу -- и разбил посудинку. Угораздило же кухарку сунуть в экое место бутыль с молоком!
   Смотрит о. Иоанникий, как впитывается молоко в его рясу, а двинуться лень. "Кухарка -- дура. В экое место!" -- лениво думает он. И то сказать: жара, в глазах рябит от солнца, пыль кружится белая, западая в рукава. "Тот венчает противу закону, а я должен пылиться и разбирать".
   На мгновенье лениво сощуренный глаз останавливается, точно зацепившись на чем-то красном. Раскрывает шире старческие веки о. Иоанникий, смотрит: розан точно расцвел в плетушке; это от обивки розан, отмыло ли его молоком или что иначе, только уцелел этот вытканный на коврике цветик и, странно оказать, что-то напоминает.
   Жарко, делать нечего, мозги солнцем топит, разве не все равно, на что глядеть, о чем думать. Вот и этот розан. Как он уцелел, когда все постерлось! Странно, а знакомый цветок, точно лишь вчера его видел.
   Слабеющим усилием напрягает благочинный память и робко вздрагивает, откачнувшись к кузову. Ведь на этот розан смотрел он, когда ехал с Агнией в этой таратайке на свадьбу, на свою собственную свадьбу в деревне Скрыдловой; оба они смотрели тогда на ярко-вытканный розан, смотрели и улыбались; обоим им было по девятнадцати лет, и они чуть не повенчались тайно, против воли отца!
   -- Да, вон, -- всякое бывало! -- в тревожном удивлении говорит вслух себе о. Иоанникий и добавляет тут же, строго поджимая губы. -- Да, но ведь и отец был суровейший: оглобли ломал.
   -- Тоже, цесарочка! -- продолжает он думать далее. -- И то сказать, правильно назвали: личико было махонькое, с кулачек, носик востренький, голосок тонкий... и наряжаться любила во юсе пестренькое. Бывало, первое-то время с нарядами этими туго приходилось, а как отказать?
   -- Любящая была, любезная... -- Щурятся выцветшие глаза благочинного. -- Какой был в доме порядок, пока жила. Тоже вот, не хотел отец принимать: бесприданница; метил женить сына на вдове трактирщика, -- а они сговорились да убежали. Испугался сраму поп Антимон -- изъявил согласие... Столько труда было, а недолго пожила: семь годков, а там от брюшного тифа и скончалась... -- Моргают глаза о. Иоанникия: -- Скоро ли, Симеоний?
   Смотрит: Симеоний едет по селу, и ему, о. благочинному, кланяются и кивают. Пятнадцать лет не был о. Иоанникий, а сразу припомнил: село Рождественское, вот за мостом и двор постоялый, а к попу здешнему не заезжает: недруги, одно время оба на благочинию метили, да одержал вверх он, о. Иоанникий. -- К Тимофею Сударчикову, Семен!
   Угрюмо кивает головою кучер: ему ли не знать? Вот ворота, и на шесте пучок соломы, собака лает пучеглазая, дожидается у калитки скотница Федосея, -- ничуть не изменилась, только глаза стали словно злее. -- Здрав буди, Сударчиков Тимофей!
   Раздавая направо и налево благословения, идет о. Иоанникий в чистую горницу. Будто сам собою является самовар, жирные лепешки с творогом словно улыбаются благочинному; с почтением становится у дверного косяка Тимофей Сударчиков и подобострастно слушает: каковые планы в сем году имеет владыка и не намерен ли он свою "паству оную" посетить. Охотно рассказывает о планах епархиальных о. Иоанникий. Он чувствует себя власть имущим, красноречивым и строгим. Вот бы теперь бунтующего попа Потапия представить: показал бы благочинный, как незаконные браки утверждать.

III.

   Палит солнце, клубится пыль, и снова дальше едет о. Иоанникий. Уже две станции миновали. На обеих чаи да лепешки, давит под ложечкой, в сон клонит, и уже не так ощущается тряска экипажа. Вот и солнце стало багроветь; веет свежий ветер, кланяются о. благочинному деревья, как послушные причетники и дьячки. Солнце уже присело над горою; свежеет; о. Иоанникий натягивает ватную ряску. Утомление п апатия охватывают его; теперь уже все равно ехать -- неделю и месяц. Однако, Отборный совсем не одер, как Семен указывал: шестьдесят верст отмахал своей дряблой рысью, и ни в одном глазу; впрочем, и так сказать: в о. Иоанникии да в Семене не больше семи пудов.
   -- Где же мы, сын, переночуем? -- спрашивает кучера благочинный, ежась в ватничке.
   -- Да думаю, -- к солдатке Назарьихе заехать. Хорошая солдатка, и шти у ней вкусные, -- говорит Семен.
   Равнодушно машет сухой ручкой о. Иоанникий. К солдатке, так к солдатке, а насчет щей -- у него и без того под ложечкой трудно. Вот переночевать бы, да с утречком пораньше в Андроньевку и нагрянуть.
   Уже совсем раскисший, подъезжает к дому Назарьихи благочинный; лениво благословляет десница: "Шестьдесят третий пошел", -- хочется сказать ему собравшейся "ораве", да нельзя отказаться от лепешек и самовара: за что солдатку обижать.
   Устало заводит клюнем свои старомодные серебряные часики. Девять, десятый, а народ все толпится в избе, все глазеет, -- как-то неловко ему, священнику, перед всеми ноги протянуть.
   -- Уж умаялся я, умаялся, -- негромка говорит он Семену. -- Симеоний, скажи им, удалились чтобы. Время пристойное.
   -- Пошлите, пошлите отселева, поп умаялся! -- свирепо разевая свой кривой рот, кричит Симеоний.
   Бабы уходят первые, за ними мужики, детишек же удалить нетрудно: пары две шлепков.
   -- Коня накормил ли? Напоен ли? -- заботливым голосом осведомляется о. Иоанникий, снимая рясу. Остается он в длинных лиловых штанах и рубахе, а Семен поглядывает на него в изумлении, точно никогда не видывал он таких штанов на попе.
   -- "Напоен!.." Нетто я не понимаю, -- обиженно отвечает тот и скребет пятернею затылок. -- Фанаберика, тоже! -- Видно, это его любимое слово.
   На своем ватном ряснике укладывается о. Иоанникий, и сейчас же тучами сбегают на него тараканы и клопы. Вздыхает, покорно поворачиваясь. Этого не избежишь. Судьба. "Планида такая", -- как говорит Симеонин. Главное, завтра утречком встать пораньше да Потапия прожучить. Он там браки устраивает, а его, благочинного, клопы едят.
   Стараясь не двигаться, не поддаваться унынию, думает на своем ватничке о. Иоанникий. Потапия он плохо припоминает. Было здесь в округе два похожих попа: Потапий и Алексий. Постоянно их путал о. благочинный. Оба были грузные, громогласные, с мозолистыми руками; бывало, войдут в консисторию, -- кониной от них и дегтем. "Крепкий дух шел", -- говаривал даже и преосвященный. Да и то сказать: черна жизнь половья в захолустье, ох, черна.
   Вот его, о. Иоанникия, жизнь была куда светлее. Ему везло. Правда, матушка его умерла, цесарочка, -- но владыка на виду его держали; в виде утешения и в город перевели, недолго в трущобах довелось помаяться. А в городу жизнь светлая, спокойная. Мощеные улицы, фонари горят, паства все больше толковая, благолепие наблюдает... Разве можно жизнь деревенскую сравнить с городской? Это только, когда была жива цесарочка, и в селе было, как в раю, а цесарочка померла...

IV.

   -- Цесарочка!.. -- Снова поворачивается на скамье благочинный. -- Был домик с розовыми ставнями, занавески на окнах висели, чижи возились в каморочках; стояла даже, -- странно сказать, -- фисгармония.
   И пела цесарочка разное. Бывало, слушает, слушает о. Иоанникий, потом сам подойдет и тенорком: "среди доли-и-ны ровныя"... Эх, хорошо.
   Голосок у Агнии был маленький, но свежий и невинный. Что греха таить: у самого Иоаннпкия голоса не было, -- еще в семинарии звали пигалицей, -- но можно было временами войти в тон, и дуэт выходил не плохо. "Один, один, единственный, как рекрут на часах"... Хорошо выходило у них это, а не знал он и не догадывался, что останется одним-единственным, как на часах рекрут... Судьба. Определение. Примирился.
   Померла цесарочка, -- начал о. Иоанникий грешить. Пить начал; бывало до утра в лесу валяется. Вот, и ревматизма от того началась. Да, пела разное и хорошее, а потом умерла. Для чего-то женились, бежать собирались, плакали. А в итоге -- померла. Не стоило, значит, ни жениться, ни плакать.
   Поворачивается на другой бок о. Иоанникий, а клопы все ползут, все кусают с остервенением, потому что новенький. А чего кусать, когда благочинному шестьдесят два, -- какая это кровь: кусать надо молодых.
   Мысли какие-то глупые заносятся в голову. Скачут мысли, как тараканы по потолку, и вое вразброд. То о цесарочке, то о попе Потапии, то о клопах. В самом деле, какой же это Потапии? Повыше или пониже? Алексий словно тот, который на дьякона жаловался. "Забижает меня дьякон, потому что хитер". -- говорил кто-то из них. -- "Бывало, хлебцы оставишь со всенощной, а утром пришел -- нет. Куда девались хлебцы? -- А дьякон отвечает: "я потребил"... Вот с какими пустяками являются в консисторию. Неужели это Потапий жаловался?
   Скучно. Мухи бьются о стекла, ошалелые. Собака лает где-то далеко-далеко, словно за селом. Дерево трется при ветре стволом о тес крыши, точно звенит. Ребенок плачет за перегородкой. Неужели у солдатки, у вдовы Назарьихи, ребенок? Вот, у о. Иоанникия никогда не было детей. Странно. Таракан ползет в самое ухо. -- Ах, египтянин!
   Поднимается и садится на своей лавке благочинный. Владыка теперь покоятся во благолепии, а он, о. Иоанникий, должен бить тараканов. И все это оттого, что поп Потапий венчает тайным образом. Тоже -- чудно. Никакой нет связи, а все три -- причина.
   В раскрытое окно тянет запахом навоза. Твердый такой, тяжкий дух, должно быть, у Назарьихи коровы. Собака черная поднимается с заваленки, кладет лапы на подоконник и смотрит на благочинного блестящими глазами и нюхает, громко поводя носом. Ну, что ей нужно от о. Иоанникия? А странно смотрит, -- умно и толково, даже жутко становится, -- вот-вот заговорит. Отшатывается от косяка благочинный. Вдруг понюхает этак и скажет: "Здрав буди, о. Иоанникий", -- что тогда?
   -- Все это от духоты, -- мысли шалые, -- шепчет благочинный и утирает пот рукавом ряски. -- Тоже вот, -- зверь, зверь, а как смотрит. Иной человек так толково не смотрит, как этот лес. А может быть, люди еще того... не все понимают. Может, и у собаки того... тоже, душа.
   Жутко становится о. Иоанникию. Отходит от окна, видит на столе остатки лепешки, покосился на собаку и бросает. Не поворачивается пес. Стоит на задних лапах, -- передние на подоконнике, -- и смотрит, не мигая. "Здрав буди, о. Иоанникий!" -- Ах, ах! -- вскрикивает благочинный и просыпается. Надь ним стоит угрюмый Симеоний.
   -- Проспал, отче! -- укоризненно говорит он и разевает рот на сторону. -- Бужу, бужу, -- только поворачиваешься.
   -- "Все это от подложечки!" -- хочется сказать благочинному, и он быстро поднимается. Перекусил лишнее, -- вот и соблазны.
   Белое утро глядится в окно. Пора ехать.

V.

   Теперь уже совсем другая дорога; степи кончились, и по сторонам поднялись леса. Утро раннее, свежее, молодое; дороги лесные полны колдобоин да ям с остатками осей и колес; трясет так, что вся спина благочинного в ссадинах, но не сердится, а улыбается о. Иоанникий. -- Ишь ты, леса-то, леса: природа! -- шепчет он узкими губами, похожими на веревочки, и все гладит бородку, щуря глаза. -- Шутка ли, пятнадцать лет просидел в городе, среди каменных домов, а вот тебе и леса, и птица поет разное, и червячок ползет, и лужица в ямке светится, и всякая штука. Соблазн есть природа, но соблазн Божий, не греховный соблазн, как в городе, когда хочется все, что ни видишь, в свой домок отнести. Нет, соблазн какой-то широкий, когда улыбаться хочется и жить под кустом, подобно зверю, и все отдать ближнему- -- и ватничек, и кусочек хлеба, -- отдать и сказать: "Иди, родненький, радуйся и дыши".
   Даже Симеоний -- и тот как будто во власти соблазна; то ли, что жары не чувствуется, то ли, что пыль прекратилась, -- только сидит старый Симеоний выпрямившись, и не раскрывается яростно его кривой лягушечий рот.
   -- Малина цветет, смуродина, -- бормочет он невнятно и указывает попу кнутовищем. -- Бывало-чи, в деревне нашей этой самой смуродины -- страсть! Жена собирала, смуродиновку делала: как бывало-чи, ни укупоришь бутылку, -- так пульнет!..
   -- Да, благорастворение, -- умиленно соглашается и о. Иоанникий. -- Ты только, сын, не гони и Отборнаго: дай и ему злаков отведать, -- дай, говорю!
   Причавкивая, жует смородинный лист беззубый Отборный. Прикладывает пучочек листов к носу и Семен.
   -- Дух-то, дух-то! Точно в раю. И отчего это самое в ней посажено, батюшка? -- спрашивает он.
   -- Премудрость! -- отвечает о. Иоанникий, строго поджимая губы. -- Премудрость, она, сын, открыта только верующему: а который без веры ученый, тот хоть тысячу лет сиднем сиди, премудрости этой не раскрыть.
   -- Нда, а теперь, видать, скоро и Андроньевка, -- после молчания замечает кучер. Он не понял того, что сказал благочинный насчет премудрости, и хочет переменить разговор.
   Слово "Андроньевка" напоминает о. Иоанникию про цель его поездки, про неправедного попа. Поджимает снова губы благочинный, вынимает из кармана гребень с поломанными зубьями и причесывается для благолепия. Да, скоро суд, надо предстать во всем подобии, дело важное, поручение владыкино, -- это милость и гнев без конца.
   -- "Живет средь такого велелепия, а дела окаянные", -- сурово он думает про попа Потапия, а вслух говорит:
   -- Значит, скоро пребудем и в Андроньевку?
   -- Теперя только до речки Неслышной доехать, а за мостом Андроньевка. К самому попу так и заезжать?
   -- Что ты, что ты! -- прерывает его благочинный и машет руками. -- Нетто так повеление владыки исполнять? Исполнять повеление надо со рвением, -- заезжай на постоялый, а там, по зрелом обсуждении, все и решу.
   Последние слова о. Иоанникий доканчивает уже перед самым носом паромщика, который снял шапку и просит благословения.
   -- Это, сын, и есть река Неслышная? -- спрашивает благочинный, благословляя широким крестом.
   -- Неслышная, батюшка, Неслышная, -- отвечает паромщик, лысый мозглявый старичок, и о. Иоанникий смотрит на него в умилении, переводит взгляд на Семена, на машущего хвостом Отборнаго и думает про всех:
   "Ну, какие же мы все старенькие, какие старенькие!"
   -- Никогда не ропщи, сын, на премудрость! -- уже строго внушает он паромщику, когда тот, поставив на плот тарантасик с о. Иоанникием, начинает тянуть канат, двигая паром по реке. -- Живешь ты среди этакой благодати, трава всякая и цветы, и зверь, всякое дыхание да хвалит Господа, и ты никогда не ропщи.
   -- Не грешен, не грешен, батюшка, -- глухо шамкает паромщик, выгибая спину над канатом. О. Иоанникий хочет сказать еще что-то наставительное, но глазок его падает на порваный канат и ёкает под ватничком старое сердечко.
   -- А не порвется он, сын, а?
   -- Не грешен, не грешен, батюшка, -- бурчит глуховатый старик.
   -- Я спрашиваю, не порвется ли? -- уже возвышая голос, осведомляется благочинный. Осматривает свои ссохшиеся пятнистые кулачки и думает:
   "Тоже, стихия... Коли канат оборвется, нешто бы поплыл?"
   -- Нету, он крепкий, -- успокоительно отвечает паромщик. -- Ноне и Неслышная постекла, а намедни оборвало канат, двистительно...
   -- И что же? -- опасливо прерывает о. Иоанникий.
   -- Да, ништо, -- принесло вон к тальнику, оттуда и сгребли... Казаки помогали, базарники... Я-то чуть не потоп... да скоро наладили.
   -- Премудрость! -- снова не без строгости повторяет благочинный.- -- Сказано: ни единый волос... -- Он смотрит на лысую как колено голову перевозчика и не доканчивает изречения... К тому же паром уже пристал к берегу, и Семен гикает на Отборного, чтобы тот вывозил бричку. Паромщик помогает лошади втащить тарантасик на горку; ухватился костлявыми пальцами за железное крыло и тянет за него, обливаясь потом и старчески дышы. Причмокивает для помощи губами и о. Иоанникий; наконец тележка выбралась на дорогу, и перед глазами поднимаются избы и амбарики села Андроньевки.
   Старый перевозчик стоит подле брички и кланяется, отирая лысую голову. Благочинный опускает сухенькую ручку в карманы, роется в них, находит две копейки, думает несколько мгновений, вынимает пустую руку и снова благословляет.
   -- Господь вознаградит!
   -- Как звать-то? -- добавляет он через минуту, когда бричка уже отЕезжает.
   -- Антоном, -- Антон Пирогов! -- шамкает старик, поспешая к экипажу.
   -- Раб Божий Антоний... я упомню, -- вдумчиво говорит о. благочинный. -- Будь верен и кроток, Антоний. Симеоний, пошел!..
   Дальше отъезжает, а на душе что-то смущенно. Уж очень он лыс и стар, и чуть не утонул, и кулачки, как репки, и рубаха латаная. Тоже вот, перевозит... Хоть и природа, а не сладкое житье.
   -- Симеоний, кликни.
   Снова кличет Симеоний, и снова подбегает паромщик и старчески дышит у брички. Роется в карманах о. Иоанникий, нащупывает те же две копейки, совсем было вынул, но лицо дергается, краснеет, и на сморщенной ладони вдруг появляется рубль.
   -- Смотри, не трать, -- говорит благочинный сокрушенным голосом. -- Береги, -- деньги не малые, на одеяние смертное береги... Не пьешь ли, сын? -- уже. сурово прищурившись, осведомляется он.
   Едет по селу и, хотя на сердце скребет, все же улыбается. -- Вот, Господь не обидит. Видел Господь смирение и взыскал. Ежели так рассудить, то сундучок-то у него, у о. Иоанникия, под постелью... Прикован сундучок к полу, и ключ в погребе от соблазна потоплен, -- только сделана вверху щелка копилочная. Поди, ныне сундук-то и не поднять... Ранее монеты гукали, рассыпались, а теперь, когда опускаешь, только хруст, приходится порою даже палочкой прочищать... Ну, и этак выразиться: труды многолетние.
   -- Что же, к постоялому? -- хрипит над головою Семен.
   Вздрагивает о. благочинный. Точно кучер над делом застал.
   -- Сказано, сын, к постоялому! -- недовольно замечает он. -- А ты переспрашиваешь. Сказано -- и внимай.

VI.

   После чаю, но почему-то без обычных творожников, подзывает к себе постоялого хозяина о. Иоанникий. Хозяин здесь молодой, малоуважительный, к ручке не подошел, борода бритая, называет благочинного не батюшкой, а говорит этакое: "г. священник".
   О. Иоанникий приготовился было выступить с рассуждением, но посмотрел в лицо хозяина и внезапно сконфузился, растеряв слова. И странно, -- более всего почему-то смутило его, что борода у хозяина была бритая.
   "Твой постоялый-то?" -- хотел было спросить он, но спросил: "ваш ли", и сконфузился еще более я неодобрительно крякнул.
   -- Наш, сами и держим, -- ответил хозяин.
   -- Как звать-то?
   -- Иваном Ильичом.
   Тоже вот: "Ильич" прибавляет. Другой бы никто не решился перед священником прибавить, а. этот стоит спокойно, строго, выжидательно. Помялся о. Иоанникий.
   -- Так... Значит, Иоанн, раб Божий... -- начал он, но хозяин прервал его деловым вопросом:
   -- Может быть, еще чего желаете, г. священник?
   "Да не смей ты называть меня священником!" -- захотелось крикнуть о. Иоанникию, но он не крикнул и, чтобы не сказать лишнего, стал дрожащей рукою гладить себе седенькую бородку. Губы его одеревенели, спазма сдавила горло, и чтобы еще раз попытаться поднять свое значение, стал благочинный объяснять:
   -- Видишь ли, сын... видите ли... состою я членом консистории... -- Поглядел: каково на лице отразилось? Ничего, -- стоит себе, как идол деревянный. -- И близок с самим владыкою! -- пискнул в отчаянье о. Иоанникий и обиженно заморгал. Стоит, как пень, и стоит. -- Я, видите ли, на ревизию... -- уже упавшим голосом добавил он.
   -- А от нас вам ничего не требуется? -- словно вызывающе спросил хозяин, явно ударяя на словах "от нас".
   -- Нет, именно... я и хотел сказать, именно... -- заторопился о. Иоанникий и заерзал на стуле. -- Именно вас-то я и хотел спросить... -- Почувствовал, что все говорит "именно", ухватился беспомощно за скатерку, свалил на колена стакан с чаем и чуть не заплакал обиженно-старческими слезами. -- Именно, я и хотел спросить, довольны ли вы вашим... священнослужителем?
   -- Иван Ильич! -- крикнули со двора ломаным языком. В окне появилась черномазая женщина лет тридцати, пухлая, глазастая, с яркими губами. -- Там овес привезли, вас спрашивают... -- Искоса, с улыбкой оглядела она ссохшуюся фигурку гостя и, переведя взгляд на хозяина, облизала вишневые губы.
   -- Ох! -- почти страдальчески вздохнул уничтоженный благочинный. Оба эти, новые, молодые, почему- то уничтожали его, старенького. Уничтожали своей независимостью, своей манерой держаться, точно он, о. Иоанникий, и совсем не был для них не только начальством, но и духовным отцом.
   -- И собою не то немка, не то цыганка! -- строго определил благочинный. -- Может быть, еще вне закона живут! -- подумал он и покраснел от смущения. -- Ну, и молодые пошли... Ну, ну... Так бы взял за косы, да и... -- Посмотрел на свои кулачки, похожие на репки, и подумал устало:
   "Время ушло".

VII.

   Маленькое происшествие совсем сбило с толку о. Иоанникия. Он приготовил целые речи к хозяину постоялого двора, хотели" сделать на селе форменный опрос, обследование, выяснить перед всеми свое значение и силу, -- и теперь все смешалось в липкий блин, и старенькие мозги словно вязли в патоке. "С чего начать ревизию, что предпринять?" -- тоскливо и растерянно думал он, и в голову заплывали неуважительно равнодушные слова хозяина и, что еще хуже, воспоминания о вишневых губах черномазой женщины.
   -- Тьфу, тьфу, тьфу! -- плевался о. Иоанникий и беспомощно осматривался. -- Отойди, сгинь, наваждение, -- аминь, аминь... "Что же делать, с него начать", -- вновь заносилось в мозг, и он заставал себя с рукой, вцепившейся в скатерть, сидящим на стуле в оцепенении, с некрасиво разинутым ртом.
   -- Однако, народец!.. -- : вздыхал он. -- Люди пошли, народ... Разве так думал он о деревне, когда ездил в городе по огурцы. Мужики все попадались на Толкучке уважительные, проявляли "по священству" всяческий почет, подходили к ручке и все такое... Наконец, заезжал же он, о. Иоанникий, до Андроньевки на постоялые к хозяевам, -- отчего же этот такой попался? Смутьян этакий? Неверующий? Живущий не по закону? Что?
   -- Нет, надо решать, -- громко сказал себе благочинный и выпрямился на стуле. -- Надо власть показать и поручение владыкино исполнить со тщанием.
   О. Иоанникий поднялся, потер ладони и пошел к выходу, но в сенях ему встретился взбудораженный Семен и замахал руками.
   -- Что, Симеоний? -- спросил благочинный упавшим голосом, и Симеоний еще больше замахал руками и так раскрыл рот, что о. Иоанникий попятился.
   -- Хозяин там за овес... вперед денег требует! -- заорал он.
   В былое время о. Иоанникий сам бы заволновался, теперь же он только вздохнул, растерянно улыбнулся и покорно вынул кошелек.
   -- Вот, сын мой, возьми и уплати! Бог воздаст!
   -- Да как же, как же? -- выпучив глаза, забормотал изумленный кучер, но благочинный остановил его примирительным замечанием:
   -- Будь кроток, Симеоний, -- говорю тебе: будь кротким, -- Бог воздаст! -- И прошел во двор.

* * *

   Женщина с вишневыми губами кормила в луже у колодца жирных свиней и стояла с высоко подобранным подолом юбки, так что белые ноги виднелись выше колен и блестели на солнце как сахарные.
   -- Ах, ах, -- негодующе проговорил о. Иоанникий и, отвернувшись, засеменил к воротам, путаясь в ряске. Эта толстая женщина почему-то приводила его в растерянность, и в смущении своем благочинный только уж на улице спохватился, что вышел без шляпы и трости. Следовало вернуться, но надо было проходить по двору, где стояла та женщина с подоткнутым подолом, и лучше было идти без шляпы и посоха, чем проходить мимо. Тут же по дороге он нашел и хворостину, похожую на посох, растерянно поднял ее и побрел дальше. Еще он забыл спросить на постоялом, где квартира священника, но опять не вернулся, а все теряясь, побрел по направлению к церкви, которая виднелась из-за купы расцветших лип.
   -- Недостойно, недостойно все это, -- твердил он себе, вздыхая cпалою грудью. -- Увидали бы владыка... Благочинный, награды имеющий, известная в городе личность... и вдруг...
   -- Да, "время ушло", -- вновь повернулось в голове.
   На улице было пусто, и только дети да купавшиеся в пыли петухи разглядывали благочинного. В одной избе подняли было окошко, но взглянули и опустили раму снова, да так быстро, что о. Ионникия это даже обидело. Он представил себе и самого себя, как он, старый, маленький, идет по пыльной улице меж петухов с хворостиной. Без шляпы идет, в старом ватничке... -- "Надо бы новую рясу надеть и крест и
   знаки!" -- повернулось в голове, и во второй раз в жизни о. Иоанникий упрекнул себя за скупость... -- Да еще так ли он идет? Может быть, квартира попа Потапия не у церкви, а в другом месте... Разве этого не бывало?
   Прошли мимо два парня, пиликая на гармониках. Посмотрели на священник