Кожевников Владимир Александрович
Из переписки В. А. Кожевникова и Н. П. Петерсона

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Из переписки В. А. Кожевникова и Н. П. Петерсона

   Н.Ф.Федоров: pro et contra: В 2 кн. Книга вторая
   СПб.: РХГА, 2008.
  

Н. П. ПЕТЕРСОН -- В. А. КОЖЕВНИКОВУ

26 декабря 1903. Асхабад

Асхабад, 26 декабря 1903 года

   Глубокоуважаемый Владимир Александрович! Сейчас получил Ваше письмо от 17 декабря1 с подробностями несказанно горестного события, которое совершилось так далеко от меня, что я не мог принять никакого участия ни в ухаживании за больным, ни в хлопотах по погребению. Теперь я боюсь за Вас; сохрани Бог, если Вы разболеетесь; плеврит -- это не шутка, в особенности если при этом Вам, не оправившись, придется принимать участие в других похоронах2. Сохрани Вас Бог для всех Ваших и для великого дела, которое будет заключаться теперь в издании всего оставшегося после великого и дорогого усопшего. Относительно наследников нечего опасаться -- никаких законных наследников быть не может, потому что Николай Федорович, как я писал Вам, незаконный сын Павла Гагарина; я думал, что Евстафьев брат его, оказывается, что он ему был шурин и это жена Евстафьева -- Юлия Павловна (Зинаида Гагарина была за Тришатным) -- сестра Николаю Федоровичу, которого, как я Вам писал, в доме другой его сестры, Полтавцевой, звали Николаем Павловичем3. Да и что наследники могут сделать с его бумагами? Неужели они захотят продать их Черногубову4 или еще кому-либо. И что же могут дать за эти бумаги?!.. А если они захотят их печатать на свой счет, то и прекрасно, пусть печатают. Всякий, желающий напечатать что-либо, захочет напечатать в наилучшем виде -- как же они могут сделать это без участия в этом напечатании Вас и меня, которые под диктовку великого усопшего написали почти все, что после него осталось. Кроме того, все, что у меня есть, я, несмотря ни на каких наследников, приведу в порядок и напечатаю, потому что, как ни незначительно было мое участие во всем написанном великим человеком, во всяком случае, мое участие в нем было, и от целого нельзя отделить того, что принадлежит и мне. Я говорю о принадлежности мне не в смысле коммерческом. Сохрани Бог от такого святотатства, чтобы извлекать какую-либо материальную выгоду из великого наследства. Прежде всего надо позаботиться исполнить его завет, чтобы торговли оставшимся после него не было. Я теперь забочусь о том, как бы избавиться от моих судейских обязанностей, если не вполне (чего, к несчастию, сделать нельзя, так как на пенсию прожить не могу), а хоть отчасти, чтобы предаться великому делу приведения в порядок великого наследства и издания его систематически, а не урывками только отдаваться этому делу, как это делал я до сих пор. Я не телеграфирую Вам относительно прав наследников Николая Федоровича, потому что в моем письме от 17 декабря5, которое Вы теперь уже получили, заключается больше, чем скажет Вам моя телеграмма. Я думаю, у П. И. Бартенева найдется многое о Полтавцеве, муже Елизаветы Павловны, сестры Николая Федоровича, и о Павле Гагарине, его отце.
   Теперь о письме Достоевского. Я очень рад, что оно оказалось в Румянцевском Музее, и совершенно, конечно, согласен на то, чтобы оно там навсегда и осталось, -- Воронежский Музей за свою небрежность справедливо лишен этого дара6. Я писал Звереву несколько раз, и он ни слова мне не ответил; когда же я обратился к нему чрез свою дочь, живущую в Воронеже7, то он сказал, что никак разыскать письма не может, и обещал поискать письмо, когда окончатся Митрофаниевские торжества по случаю двухсотлетия со дня успения св. Митрофания8.
   Почему это Вы пишете в письме от 11 декабря9, что Николаю Федоровичу 74 года. Наверно я не знаю, так как определенно Николай Федорович не говорил о своих годах, но по некоторым словам его я всегда думал, что он родился в 1824 году, что он старше Толстого на 4 года и даже с лишком, и 1824 год, кажется, год, приходящийся как раз через столетие со времени рождения Канта. Нельзя ли справиться о годе и числе его рождения в его формулярном списке, который в Румянцевском Музее, конечно, есть10. В воскресенье, 14-го декабря, когда великий усопший был уже в агонии, я начал статью о 2-х возмутивших меня легендах графа Толстого-- "Царь Ассаргадон" и "Три вопроса", которые вышли теперь отдельным изданием11, как недавно сообщили "Русские Ведомости". Когда я писал эту статью, 16-го декабря получил Вашу телеграмму, и статья перешла к тому, кого мы потеряли12. Статья была закончена в субботу, 20-го декабря, и я хотел нести ее, по обыкновению, в "Асхабад", но ко мне явился редактор "Закаспийского Обозрения" и обратился с просьбой помещать свои статьи в его газете. Так как "Асхабад" отказал мне в напечатании той статьи, которую я посылал затем в "Новый Путь", а потом отправил к Вам13, то я и нашел очень удобным поместить написать иную статью в "Закаспийском Обозрении" и просил, чтобы ее поместили непременно 23 декабря в девятый день смерти Николая Федоровича. Но потом оказалось, что статья слишком велика, пришлось разделить ее на две, и я радовался, что та половина этой статьи, в которой говорится о великом усопшем, будет помещена если и не в девятый день кончины, то накануне или в самый день Рождества Христа Спасителя. Но, к величайшему моему огорчению, редакция меня обманула, и 2-я статья выйдет только 80-го декабря. Когда появится 2-ая статья, я обе Вам вышлю. Постараюсь написать для "Нового Времени", но для этого потребуется некоторое время; в "Новом Времени" я никакой заручки не имею, и позвольте послать статью через Вас. "Разоружение" я посылал чрез Евгения Маркова14, который в марте прошлого года умер. -- Статью Георгиевского в "Московских Ведомостях" я по получении Вашего письма у одного знакомого нашел; "Русские Ведомости" найду; думаю, что найду и "Московский Листок" с статьею Барсова15. Кто-то мне прислал "Русский Листок", номер этой газеты от 18 декабря, в котором кратко говорится о смерти Николая Федоровича и об его погребении16.
   Относительно того, что я, несмотря ни на каких наследников, буду печатать то, что у меня есть, -- я пишу только для наследников; без согласия же с Вами я ничего не предприму. Говоря о том, что бумаги Николая Федоровича никакой рыночной цены иметь не могут, я забыл, что в числе их есть письмо Соловьева и Фета17, которые рыночную ценность, пожалуй, иметь могут; но неужели же из-за таких пустяков сестра Николая Федоровича потянется?!.. Та Маргарита, о которой я писал Вам в прошлом письме и о которой я не раз слыхал от Николая Федоровича, не решаясь спросить его, кто она такая, -- оказывается Маргаритою Яковлевною Браво (не Браве ли), и в таком случае не родственник ли ей Браве или, как он подписывался, Варб, писавший о Румянцевском Музее и несколько лет тому назад скончавшийся18, и как эта Маргарита Яковлевна приходится Николаю Федоровичу, и почему она близка Чаеву10. Все бы это интересно было узнать. Что-то смутно и не знаю от кого я слыхал, что от отца у Никол<ая> Федор<овича> был какой-то капитал, который он игнорировал и которым, кажется, воспользовались его родственники. Маргарита Яковлевна должна это знать, сведения об этом могут иметь значение при характеристике, при установлении образа усопшего. Сняли ли с него фотографический портрет после смерти; если сняли, пришлите20. В чем заключалось вскрытие; вскрывали ли черепную область и не замечено ли там каких-либо особенностей? Где это, в какой части города Скорбященский монастырь?21 Надо бы поставить памятник в его духе, т. е. простую каменную плиту, т. е. стол или престол, а пред ним распятие, с адамовою головою и костями, жаждущими обагрения животворящею кровию. В расходах на памятник я принял бы участие.
   Покорнейше прошу засвидетельствовать мое глубокое почтение Марье Григорьевне и Анне Васильевне22. Юлия Владимировна23 шлет Вам свой поклон. Какая участь постигла статью, оставленную Вами у С. М. Северова?24 Как бы хотелось иметь копию этой статьи, если она не будет напечатана. Душевно Вам преданный и глубоко благодарный Н. Петерсон.
  

Н. П. ПЕТЕРСОН -- В. А. КОЖЕВНИКОВУ

5 января 1904. Асхабад

5-ое января 1904 г.
Асхабад

Глубокоуважаемый Владимир Александрович!

   Посылаю Вам письмо ко мне Николая Федоровича от 31 мая 1902 года. Это письмо, я полагаю, может служить достаточным доказательством того, что Николай Федорович скорее мне, чем кому-либо еще, кроме Вас, конечно, поручил бы судьбу своих рукописей25. С величайшим нетерпением жду разъяснения, кто и каким образом мог явиться не моим конкурентом, а Вашим, которому рукописи переданы самим усопшим перед смертью.
   Никаких законных наследников у него нет, которые могли бы предъявить свои права на что-либо оставшееся после него; все оставшееся после него есть имущество выморочное и, по закону, должно поступить в опеку, а затем в казну. Но рукописи в состав оставшегося после него имущества причислены быть не могут, потому что они при жизни еще были отданы Вам, отданы были в Ваше распоряжение, потому что усопший знал, что Вы распорядитесь этими рукописями так, как он сам желал бы распорядиться ими, когда его не будет; т. е. он отдал эти рукописи в Вашу собственность, если перевести его волю на общепринятый язык, хотя говорить о праве на собственность на рукописи, оставшиеся после великого усопшего, -- величайшая профанация; он и сам никогда не считал себя собственником всего им выраженного, он жаждал одного, чтобы все это сделалось всеобщим достоянием, для этого он и Вам передал свои рукописи, потому что знал, что Вы никогда не обратите их в свою собственность; передавая Вам эти рукописи, он желал также несомненно, чтобы Вы защитили эти рукописи от присвоения их со стороны кого бы то ни было и сделали бы их общим достоянием. И Вы это можете сделать, потому что получили рукописи еще при жизни усопшего в полное Ваше распоряжение, и нет никого, кто бы мог оспаривать у Вас это право, кроме казны, которая только имеет право на все оставшееся после него, так как после него никаких наследников не осталось, потому что он был незаконнорожденным, следовательно, у него нет родных, или -- вернее -- все ему одинаково родственники, он человек государский, и если бы у нас было истинное самодержавие, которому усопший был так предан, то он был бы первым человеком у самодержца и все им написанное было бы издано государством; теперь же надо издать все это для того, чтобы самодержец сознал, наконец, что он есть такое.
   Ради Бога, ради великого усопшего, ради всеобщего спасения, не уступайте никому Ваших прав, не губите дела; себя я отдаю и полное Ваше распоряжение на дело издания всего оставшегося после усопшего. Но если бы Вы вздумали передать право распоряжения оставшимися рукописями кому-либо другому, то пусть этот другой знает, что у меня есть второй экземпляр всего, написанного великим усопшим до половины сентября прошлого 1902 года, и я, не стесняясь никакими правами, все это напечатаю так, как найду это наилучшим в видах обращения великого наследства во всеобщее достояние. Прошу засвидетельствовать мое глубокое почтение Марье Григорьевне и Анне Васильевне. Юлия Владимировна Вам низко кланяется. Всею душой Вам преданный Н. Петерсон.
  

Н. П. ПЕТЕРСОН -- В. А. КОЖЕВНИКОВУ

13 января 1904. Асхабад

13 января 1904 г.
Асхабад.

Глубокоуважаемый Владимир Александрович!

   Когда я писал Вам 6-го января25а, то думал, что у Вас оспаривают право на издание родственники Николая Федоровича, считающие себя его наследниками, и потому позволил себе сказать, что имею второй экземпляр всего написанного великим усопшим и не посмотрю ни на-чьи права, а буду печатать и издавать оставшееся после него, чтобы сделать все написанное им всеобщим достоянием. Теперь, когда дело разъяснилось и оказывается, что никто нрав Ваших не оспаривает, а Вы сами приглашаете людей, близких Николаю Федоровичу, обсудить, как лучше поступить с оставшимися после него рукописями, я считаю своим долгом отказаться от участия в этом обсуждении; мне не позволяют участвовать в этом обсуждении те чувства, которые питал ко мне Николай Федорович со времени отъезда моего 14 сентября 1902 года из Москвы26. Это, впрочем, не значит, чтобы я отказался от дела, которому служил и при жизни Николая Федоровича, служил, поступая иногда вопреки его воли и желания, но с единственною целью, чтобы сделать его известным, заставить его объявить себя; так без его согласия я писал Достоевскому, в ответ на что получил письмо его, чудесным образом попавшее теперь в Румянцевский Музей; без его ведома отправил в "Новое Время" и статью "Разоружение"27; таким же образом явилось почти все печатавшееся в "Дону" 28 и проч. Но теперь, когда он скончался, делать этого не предстоит надобности, и все дело мое будет заключаться в том, чтобы все, что у меня осталось от него, привести в совершенный порядок и переписать так, как следовало бы это напечатать; приведу в такой же порядок и перепишу все, что Вы найдете нужным поручить мне из оставленного им Вам, и как свое, так и Ваше пришлю Вам на Ваше распоряжение, или же, если Вы поручите мне, напечатаю здесь в Асхабаде, или же в другом городе, где буду жить. При этом не могу не сказать, что особая забота о красоте, не говоря уже о роскоши издания, прямо противоречила бы желанию Николая Федоровича, -- он не раз говорил, что если печатать, то печатать на грубой, но прочной бумаге, отчетливым, конечно, шрифтом, но без всяких затей; прочную и даже хорошую бумагу можно приобрести и для напечатания в Асхабадской типографии, шрифт здесь тоже может быть найден хороший; здесь три типографии и одна из них, работающая на железную дорогу и издающая "Закаспийское Обозрение", типография Федорова, действует паровою силою и никак не может быть названа плохою. Не могу не сказать и того, что поручать редактирование тем, которые считают Н. Ф-ча атеистом и Бога, Христа, Троицу -- несущественными лишь привесками в его учении29, это значит отдавать его учение на величайшее искажение, на обращение его в величайшее нечестие, потому что в учении о Боге-[Отце], Христе и Св. Духе, вообще в учении о Св. Троице вся суть учения Ник. Ф-ча; он истинно и настоящим образом верил во Христа, в Его воскресение, для него Христос был воскресший и воскреситель, он возмущался, когда смотрели на Христа только как на учителя нравственности, он видел в этом величайшее нечестие, он верил в чудеса и смеялся над Толстым, который хотел объяснить чудо с пятью хлебами тем, что все присутствовавшие, имевшие какие-либо запасы, последовали примеру Христа, разделившего нашедшиеся пять хлебов, и разделили с бывшими около них свои запасы, и таким образом, без всякого будто бы чуда были насыщены пять тысяч человек. Он осуждал митрополита Филарета за то, что он не поехал на открытие мощей Тихона Задонского, и назвал его даже за это протестантом; а протестант в устах Н. Ф-ча было очень плохое слово; я помню, как ему понравилось, когда служитель в одной из купален г. Воронежа выразился про тех, которые устраивают увеселения с музыкою под большие праздники, когда у Митрофания совершается всенощная: "это -- хуже протестантов"; после этого Ник<олай> Ф<едоро>вич часто употреблял -- "это хуже протестантов". Вот все, что я считаю нужным сказать по поводу издания оставшихся после Николая Федоровича рукописей, и говорю это исключительно Вам, участвовать же в обсуждении этого вопроса с теми, которых Вы считаете нужным собрать, не считаю себя вправе в силу того неудовольствия, которое питал ко мне Николай Федорович в последнее время; не дает мне права на участие в обсуждении и посланное Вам 6 января письмо, потому что восстановившиеся было добрые ко мне чувства вновь были порваны, и это случилось 14 сентября, т. е. несколько месяцев спустя после написания письма. Прогну сообщить, что сталось со статьею, которую Вы возили в Петербург, и если молено -- прислать мне копию этой статьи30. Статью для "Нового Времени" постараюсь написать, она будет заключаться в моих воспоминаниях о Ник. Федоровиче. Другого ничего не могу придумать. Письмо Георгиевскому31 прилагаю.
   Юлия Влад<имировна> Вам кланяется. Прошу засвидетельствовать мое глубокое почтение Марии Григорьевне и Анне Васильевне. Всею душею Вам преданный и благодарный Н. Петерсон.
   Все, что Вы сделаете, будет хорошо, за это мне ручается Ваше письмо от 5 января, которое с величайшим сожалением во исполнение Вашего распоряжения сжигаю. Оно сожжено.
  

Н. П. ПЕТЕРСОН -- В. А. КОЖЕВНИКОВУ

21 июля 1904. Коккоз

Глубокоуважаемый Владимир Александрович!

   Я не сомневаюсь, что три детских впечатления относятся, т. е. испытаны самим Н-м Ф-чем32. О черном хлебе он и мне говорил не раз; я помню даже, что видел он этот хлеб в барской усадьбе, где жил с матерью, а м<ожет> б<ыть>, и не с матерью, этого хорошо не помню, но усадьба эта была в Елатомском уезде, куда ездил между прочим к ним Керенский помещик Тутолмин Алексей Андреевич. Тутолмин был довольно мелкопоместный, имел тарантас, в котором жил, можно сказать, тройку лошадей, играл в карты и, кажется, был шулер, и разъезжал подобно Чичикову по помещикам на огромное пространство вокруг своего имения дер. Крутовки в Керенском уезде, которое получил от помещика -- генерала Поливанова, выдавшего за него свою воспитанницу, по всей вероятности дочь. Поливанов был тоже известен Н-ю Ф-чу в детстве. Н-лай Ф-ч вспомнил это, встретив у меня сына этого Тутолмина, Сергея Алексеевича, бывшего в Керенске сначала членом Земской управы, мировым судьею и затем земским начальником. А если черный хлеб произвел впечатление именно на Н-я Ф-ча, то, несомненно, и другие впечатления испытаны им же. Я, по крайней мере, нисколько в этом не сомневаюсь.
   Что касается совета Юрия Петровича33, то возможно печатать и в Москве, если только Вас не стеснит корректура, причем корректура второго и следующих томов не будет труднее первого, потому что и для второго тома я доставлю Вам все отремингтонированное так же, как "Супраморализм" и статья об обыденных храмах34. Однако же окончательно решать этот вопрос подождем, быть может, в Верном окажется хорошая типография и печатание там будет не дороже московского; цензура же имеет оправдание для снисходительности в том, что печатается не для продажи, а для рассылки в учреждения и к лицам, которых не совратишь, и притом в ограниченном количестве экземпляров; хотя мне жаль, что в 400, а не в 600 экземплярах; ведь это как будто прямо рассчитывать, что произведения Н-лая Ф-ча не произведут впечатления. <...>
  

Н. П. ПЕТЕРСОН -- В. А. КОЖЕВНИКОВУ

15 августа 1904. Верный

15 августа 1904 г. г. Верный

   Глубокоуважаемый Владимир Александрович! 10-го августа мы добрались до Верного вполне благополучно35, но до сих пор живем в номерах, потому что занятая нами квартира приводится в порядок и будет готова к 18-му августа. Все местное здесь поразительно дешево, кроме квартир, впрочем, и дров, а привозное не слишком дороже асхабадского. Весь город в зелени, жизнь проста, и все это делает из него скорее большую деревню, чем город. Мы пока довольны и нисколько не разочарованы в наших ожиданиях. Одно дурно: почти тотчас по приезде, а именно 1-го сентября, мне приходится уехать из Верного с выездною сессиею Суда тысячи за полторы верст на границу с Семипалатинскою областью и Китаем, и возвращусь я из этой поездки лишь во второй половине октября; это обстоятельство отдаляет приступ к тому делу, которое я считаю единым на потребу. Во всяком случае, я заходил в единственную здесь типографию Областную, и там сказали мне, что будут рады заказу, и для примера дали несколько страниц печатаемого ими отчета съезда ветеринарных врачей, за напечатание такого листа (т. е. 16 страниц) назначают цену в 12 рублей, а за бумагу -- по стоимости бумаги, можем мы и сами доставить бумагу, какую захотим. -- Я не имею понятия, дорого или дешево они назначают за печатание, потому что не знаю цен на бумагу, -- гели бы бумага пришла сюда рублей за восемь, то 480 экземпляров и 20 листов стоили бы рублей четыреста; впрочем, это без брошюровки и без обложек. Во всяком случае, зная стоимость напечата-ния здесь, Вам легко решить, где выгоднее печатать, в Верном или и Москве. Одну страницу из данного мне здешнею типографиею образца при сем прилагаю. Кроме шрифта, которым напечатан прилагаемый образец, здесь есть и другие шрифты, есть и шрифт, подобный шрифту, которым печатается "Русский Архив". Прилагаю еще отрезок печатаемых здесь ежедневно телеграмм.
   Какая жалость, что Николай Федорович не проехал по дороге от Ташкента до Верного и не видал Чимкента, Аулье-Ата, Пишпека и самого Верного, а также гор, тянущихся по дороге с Южной стороны от самого Чимкента с снежными вершинами, и поселений, встречающихся на пути, как бы сильно и хорошо вышло у него описание этого пути. Горы здешние гораздо грандиознее асхабадских, напомнивших Н-лаю Ф-чу стихотворение, в котором говорится, что они прихотливы, как мечты36. Я не знаю, чье это стихотворение, не помню и самого стихотворения, Вы, вероятно, знаете его, и я бы очень был Вам благодарен, если бы Вы указали, где я могу найти это стихотворение. Когда Вы въезжаете в здешние города и большую часть селений, Вам кажется, что Вы едете по широкой лесной просеке, постройки же -- ив городах низкие -- скрываются за деревьями громадной величины, с которыми нельзя сравнить жалкую растительность Асхабада, хотя и здесь вся растительность саженая и поливная, только на горах и близ Верного встречается самостенная лесная поросль. Селения сартовские, киргизские и таранчинские -- вообще народов степных, восточных -- отличаются от русских тем, что постройки их не прячутся за деревьями, а выступают вперед, на улицу, и у каждого дома имеется навес, а под навесом прилавок, или тахта, на которой стоит самовар и принадлежности чаепития, или же разложены товары и сидит хозяин; вообще селения восточных людей представляют собою как бы сплошной, громадный базар или ярмарку, на которой идет постоянный торг, хотя и не всегда бойкий. Селения здесь не частые, но зато громадные, многие тянутся на пять и более верст; но в этих больших селах церковки небольшие, иные недурны, но есть и в высшей степени жалкие, с маленькими колоколами; и сам Верный не имеет хорошего звона, больших колоколов; впрочем, я познакомился здесь еще с тремя пока церквами -- Крестовой, Покровской и Софийской, -- но если бы где-либо были хорошие колокола, это было бы слышно сегодня, в такой большой праздник, как Успение. По сторонам дороги часто встречаются четвероугольные пространства, обнесенные глиняными стенами с отверстием для входа с одной стороны, обыкновенно со стороны дороги, в этих огороженных местах видны холмики -- это семейные кладбища киргизов, которые везут на эти свои кладбища своих покойников, где бы они ни умерли. Иногда вместо загородок устроено нечто вроде мавзолеев с вычурными украшениями; иногда стены, окружающие кладбища, ажурные, прозрачные, а иногда встречаются и просто холмики без всякой загороди, вроде холмиков, устроенных в Аулиетанском уезде по всему протяжению дороги, верст на 300 или больше, по северной стороне дороги, вместо вёшек, которые ставят в Европейской России зимою по дорогам на случай метелей. Страна здесь видимо изобилует всем, белый хлеб стоит 2 1/2 коп<ейки> фунт, мясо 5 коп<еек> и дешевле, арбузы и дыни покупаются возами, воз можно купить за рубль, цыплята такие большие, что трех было достаточно на нас восьмерых, в числе которой самой маленькой 11 лет, остальные в таком возрасте, когда аппетит особенно силен, -- такие цыплята пара стоит 25 копеек; есть цыплята и по 15-ти коп<еек> пара. Везде видишь громадные стада гусей и уток, которые видимо благоденствуют, не обращая внимания на исчезновение сотоварищей, а утром поднимается пение петухов в такое множество голосов, что я, право, ничего подобного в других местах не слыхал. Дешевизна до того доходит, что получающие не более 70 руб<лей> в месяц имеют по лошади и по корове, иметь лошадь считается здесь не роскошью, а крайнею необходимостью, потому что извозчики здесь, хотя и есть, но они выезжают, как говорят, лишь тогда, когда сухо, а как грязь, они не выезжают; а грязь здесь по временам бывает и, говорят, весьма сильная. Вот пока все, что могу сказать Вам о новом моем месте жительства. <...>
  

Н. П. ПЕТЕРСОН -- В. А. КОЖЕВНИКОВУ

27 октября 1904. Верный

   <...> По ремингтонированию дела здесь плохи. Я хотел, как в Асхабаде, воспользоваться машиною Суда, но оказалось, что сознание права собственности здесь несравненно живее, чем в Асхабаде, и мне пришлось отказаться от пользования казенною машиною для дела пока еще частного; поэтому я приобрел машину подержанную, которая требовала некоторого исправления. Доставлена была эта машина без меня и некоторое время работала, но затем стала плохо работать, и когда я возвратился 17-го октября из полуторамесячной служебной поездки (в которую отправился 2-го сентября), машина не работала и до сих пор я не могу добиться исправления машины; и уже решил, если машина не будет исправлена сегодня, то возвратить ее хозяину и приобрести другую, более новую и совершенно исправную, но зато более дорогую; эта стоила 100 рублей, а за новую, боюсь, что придется заплатить рублей двести; эту купил в рассрочку, а за ту, боюсь, как бы не потребовали деньги вдруг; а я весьма оскудел, потому что пришлось переехать на собственный счет, т. е. сделать заем, взять третное "перед; ни прогонов, ни пособия до сих пор не дали, да по всей вероятности и не дадут, по случаю войны. Хорошо, что здесь все дешево, так что нам кажется, что все дают нам даром. Несмотря на дешевизну, расширять нашу жизнь против асхабадской мы не думаем, и потому надеемся года в два, три совсем поправиться. Все здесь имеют сбережения, хотя и живут как помещики, имея по две и по три лошади. Мы лошадей иметь не думаем.
   Не могу не сообщить Вам, что мои дочери, ремингтонируя -- одна "Собор", а другая "О соединении церквей" начали понимать, что они ремингтонируют нечто особенное и великое, начали сознательнее относиться и к тому, что ими приобретено в Гимназии. А путешествуя по области в сопутствии молодого Товарища Прокурора и занимаясь в свободное время перечитыванием того, что должно быть ремингтонируемо для первого тома, я не удержался и познакомил его с учением Николая Федоровича и дал прочитать "Ответ на вопрос "Что такое Россия?"" и "Самодержавие"; и это произвело на молодого человека сильное впечатление, он просит познакомить его со всем, с чем возможно из произведений Николая Федоровича37. Молодой Товарищ Прокурора -- из Западного края, из духовного сословия, брат его священник, человек искренно верующий, и братья друг друга очень любят, хотя Тов<арищ> Прокурора, по фамилии Войцеховский, к религии относится, как и вся интеллигенция, отрицательно. <...>
  

Н. П. ПЕТЕРСОН -- В. А. КОЖЕВНИКОВУ

9 декабря 1904. Верный

   <...> Относительно заглавия я согласен с Вами -- нельзя озаглавить Труды, это ничего не выражает, но и Философия дела мне не по душе, едва ли по душе было бы это название и Н. Ф-чу, для него было важно самое дело, а не философия, не любомудрие, не любовь лишь к мудрости, что-то бездеятельное, платоническое, а сама мудрость, побуждающая к делу. А потому не лучше ли озаглавить так: "Призыв к делу -- к общему и единому делу всех людей, всего рода человеческого в его совокупности!" Это заглавие длинно, но и сам Н-лай Ф-ч делал всегда длинные заглавия, рекламы в этом заглавии, я думаю, найти нельзя, и оно, мне кажется, будет вполне соответствовать всему, что напечатается под этим заглавием. А затем, пониже этого заглавия, нужно напечатать -- "Мысли, статьи, отрывки и письма Н.Ф.Федорова". Это, по-моему, будет хорошо, и я очень буду рад, если Вы согласитесь на это заглавие.
   Очень буду рад прочитать в Вашей статье изложение того, как представлял себе Н-лай Ф-ч самый процесс воскрешения, физические и физиологические условия этого процесса, -- все это мне знакомо, но еще раз прочитать это, обновить все это в своей памяти, очень хочется. Бояться соблазна в этом случае не следует, -- кто вчитается и вдумается в излагаемое, поймет, что иначе это и быть не может. И каким это образом Вы можете испортить дело, как это надеется Черногубов, и чем Вы его можете испортить. Понять этого я решительно не могу. Пришлю Вам исторический очерк, только перечитав его и проремингтонировав, пришлю как подлинник, так и копию, снятую ремингтоном. Исторический очерк не имеет заглавия, он обнимает, собственно, всю историю с точки зрения учения Н-лая Ф-ча, по мнению которого -- история есть воскрешение, совершающееся до сих пор бессознательно, а потому и медленно с задержками и частыми попятными движениями... <...>
  

Н. П. ПЕТЕРСОН -- В. А. КОЖЕВНИКОВУ

29 января 1905. Пржевальск

Глубокоуважаемый Владимир Александрович!

   В дополнение моему письму, несколько дней тому назад отправленному из Верного, считаю необходимым сказать, что здешняя, т. е. Верненская типография обладает очень небольшими средствами и на такую работу, как печатание произведений Н-я Ф-ча, она смотрит как на приватную работу, которую будет исполнять лишь тогда, когда у нее останутся силы и время от работы обязательной; поэтому печатание будет продолжаться очень долго и первый том выйдет не ранее, как к концу года. Поэтому я думаю, что первый том надо во всяком случае печатать в Москве, а остальные, если дозволит цензура, молено печатать и в Верном. Первый том хотелось бы иметь поскорее, потому что теперь настает, как мне кажется, то время, когда необходимо