Ковалевский Николай
Мелкопоместные помещики

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

МЕЛКОПОМѢСТНЫЕ ПОМѢЩИКИ.

Повѣсть.

(Посв. Н. Д. Мизко.)

I.
Пантелеймонъ Петровичъ Хмара.

   То, что я теперь намѣренъ вамъ разсказать, происходило еще въ тѣ времена, когда въ губерніяхъ Полтавской и Черниговской предводители дворянства назывались "маршалами", засѣдатели уѣзднаго суда -- "подсудками", исправники -- "коммиссарами", а нынѣшній межевой судъ именовался судомъ "подкоморскимъ". Произошло же это вотъ какимъ образомъ: когда маршалъ дворянства, князь ***, въ бытность свою въ городѣ Гадячѣ, изволилъ откушать и когда малолѣтняя дочь его жаловалась, что въ бѣдномъ городкѣ не могли отъискать для нея порядочныхъ конфектъ, гайдукъ доложилъ его сіятельству о приходѣ дворянина Петра Хмары.
   -- Вѣрно, еще новая жалоба на коммиссара!.. Возьми отъ просителя челобитную, проговорилъ князь, принявъ тотъ свойственный ему "вельможескій видъ", который любили находить въ немъ приверженцы партіи, избравшей князя *** въ званіе маршала дворянства.
   -- Слушаю, сказалъ гайдукъ и вышелъ, но, потомъ вскорѣ опять возвратился въ комнату и, улыбаясь, поднесъ его сіятельству на огромномъ подносѣ что-то огромное, тщательно завернутое въ бѣлую бумагу, на которой написано было стариннымъ почеркомъ: "Коморникъ подкоморскаго суда Петръ Хмара бьетъ челомъ его сіятельству князю ***, маршалу дворянства".
   -- Это что? спросилъ князь, развернувъ бумагу.
   -- Постила, папенька... да какая вкусная!.. что за прелесть! лепетала маленькая княжна, лакомясь постилой.
   -- Вотъ сюрпризъ!
   И вельможа захохоталъ.
   -- Позвать сюда Петра Хмару!
   Въ комнату вошелъ человѣкъ пожилыхъ лѣтъ, въ старинномъ дворянскомъ мундирѣ, при шпагѣ, съ косою, спрятанною въ широкомъ воротникѣ мундира, въ лакированныхъ ботфортахъ съ огромными шелковыми кистями.
   -- Благодарю! сказалъ ему милостиво князь.
   -- Извините, ваше сіятельство... издѣліе рукъ моей Татьяны Ивановны?-- постила съ маковниками и медовыми шишечками...
   -- Прекрасные маковники!.. безподобныя шишечки!..
   -- Прошу не прогнѣваться... усердіе велико!..
   -- Не могу ли я вамъ чѣмъ-нибудь служить? спросилъ потомъ князь, принявъ опять свойственный ему "вельможескій видъ". Лафатеръ, разсматривая физіономію этого князя, нашелъ бы въ ней линію честолюбія выпуклѣе прочихъ линій.
   -- Почему нѣтъ? отвѣчалъ дворянинъ: можете, когда будетъ ваша ласка... когда вашему сіятельству угодно будетъ оказать мнѣ милость... высокую честь...
   -- Говорите же смѣлѣе: -- кажется, извѣстна каждому моя готовность быть полезнымъ дворянству, въ званіи главы дворянства...
   -- У меня есть сынъ... однимъ-одно дитя, ваше сіятельство... Я желалъ бы, когда будетъ ваша ласка, помѣстить его въ штатъ вашей канцеляріи... подъ покровительство вашей высокой персоны...
   -- А!.. почему же не такъ? кажется, извѣстно каждому...
   Князь вдругъ остановился и торопливо спросилъ:
   -- Сынъ вашъ внесенъ ли въ дворянскую родословную книгу?
   -- Въ третью часть, въ которой я и предки мои записаны...
   -- Хорошо. Что жь онъ, обучался грамотѣ?
   -- Какъ же! нарочно держалъ у себя въ домѣ студента семинаріи: Пантюша россійскую и латинскую грамматики проходилъ...
   -- Главное, мнѣ нужно, чтобъ онъ умѣлъ чотко писать.
   -- Проэкзаменуйте его сами: Пантюша здѣсь на-лицо... Войди сюда, Пантюша! сказалъ отецъ, растворивъ дверь и вводя въ комнату сына: поцалуй ручку!
   Молодой человѣкъ, лѣтъ двадцати-двухъ, мѣшковато-одѣтый, робко подошелъ къ князю. Князь, не допустивъ его къ своей рукѣ, подставилъ къ губамъ Пантюши сперва правую, а потомъ лѣвую щеки: Пантюша облобызалъ обѣ щеки его сіятельства.
   -- Можете ли вы писать чотко?.. хорошо? спросилъ князь.
   -- Можу, отвѣчалъ застѣнчиво Малороссіянинъ.
   -- А попробуй?
   Луиза Францовна -- гувернантка княжеской дочери -- лукаво улыбаясь поднесла Пантюшѣ листокъ бѣлой бумаги и чернильницу съ перомъ.
   -- Напиши что знаешь -- для примѣра, сказалъ князь.
   Пантюша думалъ-думалъ и написалъ дрожащей рукою: "Начало премудрости есть страхъ Божій!"
   Потомъ Пантюша, какъ-бы въ подтвержденіе словъ отца, что онъ, кромѣ россійской, еще и "латинскую грамматику проходилъ", прибавилъ:" Quum Plato, philosophus, ita hominem defînivissel: homo est animal bipes, implume, ejusque discipulis haec definilio placuissct; Diogenes gallum gallinaceum, cut pennas eveilerat, in scholam Platonis invexit, dicens: ecce hominem Platonis!"
   -- Изрядно... а! и по-латини? очень-изрядно! проговорилъ князь, разсматривая рукопись Пантюши.-- Подай завтра прошеніе о зачисленіи себя въ штатъ моей канцеляріи. Если не будешь баловаться, я тебя выведу въ люди... а? сдѣлаю тебя моимъ секретаремъ.
   На глазахъ Пантюши навернулись слезы отъ удовольствія, смѣшаннаго съ какимъ-то невѣдомымъ ему страхомъ, а престарѣлый отецъ готовъ былъ облобызать руки своего патрона за ласковый пріемъ, оказанный любимому сыну. И они -- отецъ и сынъ уѣхали въ свой хуторокъ, находящійся въ пяти верстахъ отъ города. Старикъ, разсуждая объ участи сына, вздремнулъ, не взирая на тряску безпокойной брички, а сынъ всю дорогу промечталъ... объ обѣщанномъ мѣстѣ секретаря. Въѣхали во дворъ, обнесенный частоколомъ. Старый песъ, услыша знакомый стукъ брички, привѣтствовалъ хозяевъ тихимъ лаемъ, ручной журавль, приноднявъ крылья, протанцовалъ на дворѣ что-то въ родѣ качучи. На крыльцѣ домика, крытаго соломою, сидѣла Татьяна Пвановна, нетерпѣливо ожидая результата аудіенціи мужа съ маршаломъ, какъ она называла князя ***.
   -- Ну, что? спросила она мужа.
   -- Поздравляю васъ, Татьяна Пвановна, князь принялъ Пантюшу въ свою канцелярію; Пантюша завтра же отправляется на службу въ "губернію".
   Старушка улыбнулась, посмотрѣла на сына -- и призадумалась. Двадцать-два года она, почти каждый день, привыкла видѣть подлѣ себя Пантющу; двадцать-два года не отлучался Пантюша далѣе тридцати верстъ отъ роднаго хутора... Онъ посмотрѣлъ на стѣны домика, крытаго соломою, гдѣ такъ мирно протекли дни его дѣтства, посмотрѣлъ на садикъ, гдѣ каждое дерево привѣтливо кивало ему своими вѣтвями, какъ старому другу, на журавля, имъ выкормленнаго и пойманнаго во время косовицы, посмотрѣлъ и тоже задумался... Завтра, думалъ Пантюша: уѣду я, еще въ первый разъ, за сотню верстъ отъ хутора и разстанусь, еще въ первый разъ, съ своими домашними на годъ, на два, а можеіъ-быть и долѣе... кто знаетъ, увы! можетъ-быть, навсегда!
   Старушка-мать, сочувствуя сыну и какъ-бы угадывая ецо мысль, сказала мужу:
   -- Въ такомъ разѣ, не лучше ли и намъ поселиться въ "губерніи" вмѣстѣ съ Пантюшею, чтобъ не разрушать привычки?
   -- А хозяйство какъ останется?
   -- И то правда! проговорила Татьяна Ивановна, совершенно убѣжденная доводомъ мужа.
   Пантюша подошелъ къ матери и, желая разсѣять ея мрачныя мысли, сказалъ ей въ утѣшеніе, не замѣчая, однако, что слеза уже готова была сорваться съ ея рѣсницы:
   -- Не безпокойтесь, матушка, мнѣ обѣщали мѣсто "секретаря"!
   -- То дай же Богъ! проговорила старуха. Она, желая возможнаго благополучія своему сыну, неохотно подала свой голосъ на опредѣленіе его на службу: на это у ней былъ свой образъ мыслей. (Нынѣ такія старушки перевелись на Руси.)
   Петръ Ѳедосѣичъ, видя смуту на лицѣ своей супруги, разсердился и сказалъ:
   -- Стыдно вамъ... Объ чемъ вы капаете? что дитя ѣдетъ на службу? Неприлично же дворянину бить баклуши въ деревнѣ!.. Я самъ, матушка, служилъ въ милиціи, Бонапарта видѣлъ; а вотъ, видите ли, цѣлъ и невредимъ возвратился на родину... Ей-Богу, это славно: дитя ѣдетъ въ губернію, всего только за сто верстъ отсюда, а вы его оплакиваете, будто оно ѣдетъ Богъ-знаетъ куда, въ Парижъ, что ли?.. Вѣдь Пантюша ѣдетъ для собственной пользы... Пантюша ѣдетъ составить себѣ счастіе...
   Татьяна Ивановна отрицательно покачала головою. У ней о "счастіи", какъ я уже сказалъ, былъ свой особенный образъ мыслей.
   -- Воспитаніе... чины... служба, конечно, хорошо; а впрочемъ, можно и безъ этого обойдтись... можно быть счастливымъ и благополучно прожить свой вѣкъ! выразила свое мнѣніе Татьяна Ивановна. Петръ Ѳедосѣичъ опять разсердился и сказалъ:
   -- Нельзя, нельзя! ты опять за старое!.. Теперь, матушка, другой вѣкъ, другое время!.. теперь надобно, чтобъ дитя было образовано, ибо человѣкъ безъ образованія -- сущая дрянь... никуда не годится!
   -- Я едва умѣю читать да писать, Петръ Ѳедосѣичъ, а вы развѣ раскаеваетесь, что на мнѣ женились? развѣ я не умѣла составить вашего счастія? И все это произнесла Татьяна Ивановна такимъ обиженнымъ тономъ, и въ словахъ ея заключалось такъ много горькаго упрека для Петра Ѳедосѣича, что онъ всталъ съ креселъ и, разстроенный, подошелъ къ женѣ.
   -- Какая ты, право, Ташенька!.. Что жь это?.. Я, кажется, ничего такою не сказалъ... Объ чемъ ты плачешь?
   -- Такъ, смотря на васъ... А вы объ чемъ плачете?
   -- Богъ съ тобой! я плачу?
   -- А что жь это повисло у васъ на щекѣ?..
   Не думайте, однако, что эти почтенные супруги всю жизнь свою такъ ворковали; нѣтъ, разныя житейскія мелочи порождали иногда между ними крупный разговоръ, но не надолго: Петръ Ѳедосѣичъ, по свойственной ему добротѣ, первый подходилъ къ Татьянѣ Ивановнѣ и, цалуя ея руку, говорилъ; "забудемъ вчерашнее!" И снова мирно и однообразно текла жизнь помѣщиковъ въ ихъ скромномъ уголкѣ.
   На другой день, подлѣ крыльца стояла уже бричка, пагруженная подушками, кренделями, булками, будочками, сухарями, пирожками различныхъ сортовъ. Въ дворѣ Петра Ѳедосѣича происходила суматоха, вся дворовая челядь прибѣжала посмотрѣть на проводы паныча. Отецъ Карпъ нарочно пріѣхалъ изъ города отслужить молебенъ. Попадья привезла на дорогу Пантюшѣ нѣсколько паръ перчатокъ собственнаго вязанья. Всѣ дружно плакали. Наконецъ, Пантюша, расцалованный въ губы, щеки, руки -- отцомъ, матерью, священникомъ, попадьею, а потомъ наставникомъ своимъ, семинаристомъ, и всею домашнею челядью отъ мала до велика, ввалился въ бричку, наполненную извѣстнымъ грузомъ... Еще минута -- и булки, булочки, крендели, сухари, вылѣзши изъ салфетокъ, начали прыгать, подобно автоматамъ Вокансона, толкая въ бока задумчиваго Пантюшу, который печально глядѣлъ на однообразную дорогу и пестрыя версты.
   Петръ Ѳедосѣичъ, по отъѣздѣ сына, тотчасъ пошелъ на гумно и, будто ни въ чемъ не бывало, пресерьёзно разспрашивалъ атамана о количествѣ копенъ вымолоченнаго ячменя, бралъ зерна и, пересыпая ихъ изъ руки въ руку, показывалъ вилъ, что внимательно ихъ разсматриваетъ, или любуется ими: онъ стыдился поддаться грусти въ присутствіи своихъ крестьянъ. Татьяна Ивановна дѣйствовала иначе: она плакала, выслушивая утѣшенія своей ключницы. Мало-по-малу, время, разумѣется, осушило ея слезы, и она, а равно и почтенный супругъ ея, пришли въ свое нормальное положеніе. Они наперерывъ почти каждую почту получали письма отъ Пантюши; Пантюша на первыхъ порахъ навѣщалъ ихъ раза два, три въ-теченіе года; потомъ сталъ писать рѣже и -- дѣло удивительное!-- не пріѣзжалъ домой изъ губерніи ровно два года... Это очень сокрушало стариковъ. Впрочемъ, Петръ Ѳедосѣичъ, скрывая свое неудовольствіе отъ Татьяны Ивановны, увѣрялъ, что онъ радуется такимъ поступкамъ сына: "Изъ Пантюши выйдетъ добрый служака", говорилъ онъ въ утѣшеніе Татьянѣ Ивановнѣ, а, между-тѣмъ, самъ, каждую пятницу, уѣзжалъ въ уѣздный городъ узнать: нѣтъ ли на почтѣ писемъ отъ Пантюши? и каждый разъ уходилъ съ почты повѣся носъ.
   Теперь я приступаю къ роковой катастрофѣ моего разсказа, и прошу вниманія у васъ, мой благосклонный читатель! Разъ, Петръ Ѳедосѣичъ, давно не получая писемъ отъ Пантюши, въ пятницу, по заведенному порядку, отправился на почту. Проворно схватилъ онъ письмо, адресованное къ нему рукою Пантюши, разломилъ печать, прочелъ -- и остолбенѣлъ... Потомъ, какъ-бы не вѣря глазамъ своимъ, подошелъ поближе къ окну и сталъ читать во второй разъ -- письмо дрожало въ его рукѣ... "Что съ вами, Петръ Ѳедосѣичъ?.. не получили ль чего непріятнаго изъ "губерніи"? спросилъ его изумленный почтмейстеръ; но Петръ Ѳедосѣичъ махнулъ рукой и, не отвѣчая на вопросъ, вышелъ изъ комнаты. Въ раздумьѣ пріѣхалъ старина въ свой хуторъ и на этотъ разъ не могъ скрыть своего душевнаго волненія, которое, противъ воли, отражалось въ каждой чертѣ его физіономіи. Онъ не показалъ письма Татьянѣ Ивановнѣ; но чуткое сердце матери все предузнало... Татьяна Ивановна прибѣгла къ маленькой хитрости: когда Петръ Ѳедосѣичъ раздѣлся и уснулъ, Татьяна Ивановна потихоньку обшарила карманы сюртука и вытащила роковое письмо. Представьте себѣ ея положеніе, когда она, при свѣтѣ сальнаго огарка, прочла слѣдующее:

"Дражайшіе родители!

   Начальникъ мой и благодѣтель, князь **, къ досадѣ своихъ недоброжелателей, добился-таки и получилъ новую почетную должность въ столичномъ городѣ Санктпетербургѣ; противная партія повѣсила носъ. Темперъ самъ губернаторъ первый пріѣхалъ къ намъ съ визитомъ; а вице-губернатору велѣли отказать, не взирая даже на то, что вице-губернаторша привезла изъ Одессы дорогихъ игрушекъ для княжны и богатое платье для Луизы Францовны, и подѣломъ: не трогай нашихъ! (Прошу сіе содержать въ секретѣ.) А вотъ что главное: я, со слезами, упросилъ его сіятельство взять меня съ собою въ столицу, ибо всю жизнь мою намѣренъ служить при ихъ сіятельствѣ, на что они изъявили мнѣ свое согласіе. Я нарочно уѣхалъ не простившись съ вами, ибо таковое прощаніе растерзало бы сердца наши, и я, можетъ-статься, не устоялъ бы противъ вашихъ слезъ и отказался бы отъ поѣздки въ столицу, что было бы для меня невыносимо, по нѣкоторымъ извѣстнымъ мнѣ причинамъ... (Прошу сіе содержать до нѣкотораго времени въ секретѣ.) Итакъ, дражайшіе родители! я теперь за полторы тысячи верстъ, и пишу къ вамъ сіе письмо изъ Санктпетербурга. Славный городъ: дома въ четыре и пять этажей, по-большой-части желтаго цвѣта; впрочемъ, есть между ними и красивые; улицы вездѣ вымощены камнемъ, а въ нѣкоторыхъ мѣстахъ посереди улицы протекаетъ вода, проведенная изъ рѣки Невы. Болѣе всего нравится мнѣ улица, именуемая Невскимъ-Проспектомъ, да Зимній Дворецъ и монументъ Петра-Великаго; хороша также еще улица, прозванная, можете себѣ представить -- Гороховою. Скажите почтенному моему наставнику, Силлѣ Абрамовичу Цыцурину, что, проѣздомъ черезъ Москву, я былъ въ Успенскомъ-Соборѣ, гдѣ видѣлъ дароносицы изъ чистаго золота, столь тяжелыя, что я едва могъ ихъ поднять, золотое блюдо, подаренное Потемкивымь императрицѣ Екатеринѣ, и богатѣйшую ризницу. Тамъ же, скажите Силлѣ Абрамовичу, въ Москвѣ, есть ворота, проходя чрезъ которыя непремѣнно надо скинуть шапку; не скинешь -- часовой собьетъ. Видѣлъ тамъ же, въ Москвѣ, величайшій въ мірѣ колоколъ, который, сказыва ютъ, во-время пожара оборвался и, упавши, далеко вошелъ въ землю. А проѣздомъ черезъ городъ Валдай, нарочно купилъ себѣ колокольчикъ; что разсказывалъ мнѣ Силла Абрамовичъ объ этихъ валдайскихъ колокольчикахъ: -- звенятъ обыкновенно! Словомъ сказать, много рѣдкостей видѣлъ я -- всего не опишешь. Я стою на квартирѣ не въ лучшей части города, ибо тамъ квартиры кусаются, а по Малой Садовой-Улицѣ, за Таврическимъ-Дворцомъ, въ домѣ Нѣмца Арнольда Шнупфтуха, близь Смольнаго-Монастыря. Не подумайте, однако, что это монастырь, въ которомъ живутъ монахи: такъ именуется заведеніе, въ которомъ женскій полъ обучается разнымъ наукамъ. Городъ-то очень красивъ, да люди здѣсь не тѣ, что у насъ, въ провинціи: не словоохотны и по-большой-части выражаются на французскомъ нарѣчіи. Жалко, что я съ-дѣтства не обученъ сему нарѣчію; Силла Абрамовичъ всегда возставалъ противъ французскаго языка; а къ чему мнѣ послужила его латинская грамматика? въ домѣ князя, въ которомъ я иногда удостоиваюсь бывать, почти всегда говорятъ по-французски, особенно князь, княжна и ея мамзель, Луиза Францовна... Славная мамзель Луиза Францовна! я ей каждую недѣлю чиню перья: предобрая и всегда ко мнѣ благосклонная. Не знаю почему, разъ, пришло на умъ Луизѣ Францовнѣ спросить меня объ моемъ имени и отчествѣ; я ей сказалъ, она долго училась выговаривать мое имя, но никакъ не могла выучить. Обѣ онѣ, княжна и мамзель, предобрыя! Жалованья положилъ мнѣ князь 500 руб. ассигнаціями въ годъ; но не безпокойтесь: я надѣюсь скоро получить обѣщанное мнѣ мѣсто секретаря -- тогда буду получать въ три раза болѣе. На первый разъ довольно. Цалую ваши родительскія ручки и имѣю счастіе именоваться

"вашимъ покорнымъ сыномъ
"Пантелеймономъ Хмарою."

   -- Вотъ такъ! что это онъ надѣлалъ, "дурна голова"! произнесла по-малороссійски Татьяна Ивановна и опустила руки. Потомъ она подошла къ Петру Ѳедосѣичу и разбудила его.
   -- Бога вы не боитесь, Петръ Ѳедосѣичъ!
   -- Что такое, душа моя?.. что случилось? спросилъ тотъ въ испугѣ.
   -- Зачѣмъ вы скрыли отъ меня, что Пантюша уѣхалъ въ Петенбургъ?..
   -- А! это?.. Ну, я не имѣлъ времени...
   -- Уѣхалъ, и за полторы тысячи верстъ!!
   -- Что жь такое, полторы тысячи верстъ? это еще не Богъ-знаетъ какая даль.
   -- Это близко, очень-близко! да Пантюша отъ рожденія своего не отлучался изъ дома далѣе ста верстъ?
   -- Это еще не резонъ, душа моя. Вотъ я, когда служилъ въ милиціи, былъ въ нѣмечщинѣ...
   -- Нѣтъ, это не къ добру! прервала Татьяна Ивановна слова мужа, и потомъ, подъ вліяніемъ своихъ мыслей, продолжала:
   -- Вотъ вамъ воспитаніе... чины... служба! Можно ли было предполагать, что Пантюша -- дитя тихое, скромное, обдумывающее каждое свое намѣреніе, уѣдетъ такъ внезапно, не простившись съ нами, не испросивъ нашего согласія, и уѣдетъ -- за полторы тысячи верстъ?.. Впрочемъ, что я съ дуруто говорю? теперь другой вѣкъ!.. другое время!.. теперь надобно, чтобъ дитя было образовано... говорила пришедшая въ паѳосъ Татьяна Ивановна, пародируя слова мужа.
   -- Матушка, Татьяна Ивановна! жалобно воскликнулъ Петръ Ѳедосѣичъ.
   -- Вѣдь должна же быть какая-нибудь причина такого внезапнаго отъѣзда Пантюши... а? Петръ Ѳедосѣичъ! какая же причина?
   -- Ну... такъ ужь ему, видно, на роду написано! отвѣчалъ Петръ Ѳедосѣичъ растерявшись, и не могъ найдти сильнѣйшаго опроверженія довольно-основательному замѣчанію Татьяны Ивановны.

-----

   Теперь, съ позволенія вашего, перенесемся въ Петербургъ. Улицы Малая-Садовая, Кирочная, Литейная и Невскій-Проспектъ были, такъ сказать, ареною, на которой неутомимо дѣйствовалъ герой моего разсказа. Каждое утро, не смотря на погоду или ненастье, Пантюша, неся подъ мышкою кипу бумагъ, за которыми нерѣдко просиживалъ ночи, шествовалъ по вышеозначеннымъ улицамъ къ полицейскому-Мосту, близь котораго, въ квартирѣ князя ***, помѣщалась и его канцелярія. Нѣмецъ-хозяинъ не разъ совѣтовалъ своему жильцу, во избѣжаніе зигзаговъ, для сокращенія дороги, ходить въ канцелярію мимо Лѣтняго-Сада, черезъ Цѣпной Мостъ, что, дѣйствительно, было бы гораздо-ближе и притомъ "не такъ накладно для сапоговъ" прибавлялъ хозяинъ дома, въ которомъ квартировалъ Пантюша, Арнольдъ Шнупфтухъ "сапожнаго дѣла мастеръ", какъ гласила вывѣска, повѣшенная надъ воротами дома Арнольда Шнупфтуха. Но Пантюша, вѣрный своей привычкѣ, не принималъ совѣта хозяина, говоря, что со дня пріѣзда въ столицу онъ уже три года топчетъ эту дорогу и привыкъ къ ней. Много было оригинальнаго въ характерѣ этого молодаго человѣка, и самому опытному психологу трудно было разгадать его: всѣ поступки его были подчинены какой-то форменности, даже въ самой рѣчи его было нѣчто методическое, по выраженію Полонія. Въ-самомъ-дѣлѣ, что побудило этого избалованнаго Пантюшу къ поѣздкѣ въ столицу, когда онъ, бывало, оплакиваетъ горько каждую разлуку съ своими домашними, отъѣзжая изъ дома всего только на сто верстъ, въ "губернію"? Что расшевелило его душу: планы ли честолюбія, надежды на службу, почести, или, просто, желаніе поглядѣть на свѣтъ, желаніе, свойственное неопытной молодости? Но Пантюша, идя въ первый разъ по Невскому-Проспекту, такъ же равнодушно проходилъ мимо Казанскаго Собора, мимо фарфора, бронзы, серебра, эстамповъ, выставленныхъ у оконъ магазиновъ, какъ-будто онъ проходилъ въ сто-первый разъ мимо лубочныхъ рядовъ добраго города Гадяча. Въ-теченіе двухлѣтняго пребыванія своего въ Петербургѣ, Пантюша еще ни разу не заглянулъ въ театръ, не былъ ни вѣкафё, ни на островахъ; для Пантюши весь Петербургъ ограничивался Улицами Малой-Садовой, Кирочной, Литейною и той частью Невскаго-Проспекта, которая, во выходѣ изъ Литейной, ведетъ къ Полицейскому-Мосту. Нѣсколько разъ Нѣмецъ-хозяинъ пытался затащить своего домосѣда-постояльца на Елагинъ-островъ "погулять".
   -- Гуляйте сами, Арнольдъ Абрамовичъ, а мнѣ, видите ли, какая предстоитъ прогулка? отвѣчалъ Пантюша, указывая на кипу дѣлъ, принесенныхъ имъ изъ канцеляріи, которыя онъ къ слѣдующему утру долженъ былъ переписать на бѣло.
   -- А много ли вы получаете жалованья? спросилъ Нѣмецъ.
   -- Пятьсотъ рублей въ годъ.
   -- Такъ лучше шейте сапоги!
   -- Ничто не можетъ быть безъ труда, Арнольдъ Абрамовичъ... ничто не можетъ быть безъ труда и терпѣнія, Арнольдъ Абрамовичъ! говорилъ Пантюша, позволивъ себѣ улыбнуться: -- поработаю еще годъ-другой, а потомъ... мнѣ обѣщали мѣсто секретаря: тогда буду получать въ три раза болѣе!
   -- О-о! дас-ист-гутъ!
   И все это Пантюша говорилъ такъ спокойно, такъ строго-обдуманно, что, смотря на его вѣчно-серьёзную физіономію, можно было подумать, что слова его вѣрны, какъ дважды-два -- четыре. Поутру, въ половинѣ девятаго, какъ вѣрная часовая стрѣлка, двигался Пантюша по Малой-Садовой, Кирочной, Литейной и Невскому-Проспекту. Прійдя въ канцелярію, чинно садился онъ на свое мѣсто, потомъ вынималъ изъ кармана перочинный ножикъ и чинилъ перья -- одно для себя, два для своего столоначальника и четыре для Луизы Францовны, гувернанты княжеской дочери; перья онъ вручалъ или самъ, или отсылалъ ей чрезъ знакомаго ему княжескаго дворецкаго. Надо правду сказать, что канцелярія князя *** не отличалась огромностью штата и вообще не походила на другія канцеляріи, существующія въ Петербургѣ, да и должность-то, полученная княземъ въ столицъ, къ досадѣ "враговъ" его въ губерніи, въ сущности не была такъ значительна, какъ описалъ ее князь своимъ "врагамъ", что, впрочемъ, не мѣшало князю *** въ нѣкоторыхъ случаяхъ принимать "вельможескій видъ" и разъигрывать, въ своей сферѣ, роль извѣстнаго князя Иринея, въ повѣсти Гофмана "Котъ Муръ". Неусыпно трудился и хлопоталъ Пантюша въ этой канцеляріи своего патрона; но, къ-сожалѣнію, служба его шла плохо, и недоброжелательствующій Пантюшѣ секретарь часто распекалъ его за грамматическія ошибки; впрочемъ, Пантюша давалъ иносказательный смыслъ "распеканіямъ" секретаря, приписывая ихъ одной личной къ нему враждѣ... Разъ случилось обстоятельство, вызвавшее Пантюшу, на удивленіе всей канцеляріи, къ крупному разговору съ секретаремъ. Пантюша, по обыкновенію, копируя буквы и не вникая въ смыслъ переписываемыхъ имъ бумагъ, въ разсѣявіи, вмѣсто Гатчина написалъ Гадячина. Секретарь разсердился и изорвалъ въ клочки переписанную Пантюшею бумагу.
   -- Но понимаете ли вы, собственно говоря, до чего могла довести подобная ваша разсѣянность и неглижировка службою? спрашивалъ Пантюшу секретарь.
   Пантюша молчалъ.
   -- Вѣдь я, какъ-нибудь, могъ просмотрѣть вашу ошибку и поднести въ такомъ видѣ бумагу для подписанія его сіятельству. Его сіятельство, какъ оно и въ-самомъ-дѣлѣ есть, тоже могли, какъ-нибудь, не прочитавъ, подписать бумагу, и -- что бы изъ этого вышло?
   Пантюша молчалъ.
   -- Я васъ спрашиваю, что бы изъ этого вышло? срамъ для всей вашей канцеляріи: вотъ бы что изъ этого вышло! А причиной-то этому сраму, собственно говоря, вы, милостивый государь, ваша разсѣянность, неглижировка службою. По всему видно, что изъ васъ ничего не выйдетъ путнаго: вы, какъ оно и въ-самомъ-дѣлѣ есть, останетесь простымъ писцомъ до сѣдыхъ волосъ...
   -- Нѣтъ, мнѣ обѣщали мѣсто секретаря! проговорилъ какъ-бы невольно и въ-полголоса Пантюша.
   -- Что-о?
   -- Да!.. я понимаю, хорошо понимаю, что тебя бѣситъ... прошепталъ Пантюша.
   -- Что вы тамъ еще ворчите?.. Да какъ вы смѣете, какъ вы можете говорить?
   -- Я говорю, ибо Богъ даровалъ мнѣ глаголъ, произнесъ Пантюша уже довольно громко и прійдя въ ожесточеніе.
   Секретарь, услыша отвѣтъ Пантюши, довольно, впрочемъ, естественный, пришелъ въ изумленіе, вся канцелярія князя превратилась въ вопросительный знакъ и смотрѣла на Пантюшу: никто не ожидалъ, чтобъ Пантюша, тихій, застѣнчивый, молчаливый, безусловно-покорный Пантюша, прозванный "свѣчкою", могъ произнести такой (по мнѣнію канцеляріи) рѣзкій отвѣтъ. Пантюша, какъ видно, самъ испугался своей смѣлости: лицо его и губы поблѣднѣли, и только взоръ высказывалъ непримиримую ненависть къ секретарю.
   -- Прошу покорно! проговорилъ секретарь, осматривая Пантюшу съ головы до ногъ.
   -- Да, я знаю, что вы, по нѣкоторымъ причинамъ, давно желаете меня доканать.
   -- И доканаю: я васъ выброшу изъ канцеляріи, собственно говоря, какъ негодную овцу.
   Канцелярія захохотала. Пантюша бросилъ перо и всталъ съ мѣста; краска благороднаго негодованія выступила на щекахъ его. Секретарь поблѣднѣлъ. Но, мало-по малу, Пантюша пришелъ въ себя (человѣкъ онъ былъ въ высшей степени нерѣшительный); новая жосткая фраза, приготовленная имъ для своего соперника, невольно замерла на устахъ; только слезы навернулись на глазахъ Пантюши: онъ взялъ шляпу, всталъ съ мѣста и ушелъ на половину князя. Его сіятельство въ то время "не принималъ"; одна Луиза Францовна встрѣтила Пантюшу.
   -- Что новенькаго скажете? спросила она его съ своей обычной улыбкой.
   И Пантюшѣ показалось, что въ улыбкѣ ея столько радушія, а въ голубыхъ глазахъ ея, на него устремленныхъ, столько желанія ему добра, что онъ разсказалъ ей всю исторію свою съ секретаремъ, ожидая отъ нея сочувствія, какъ отъ сестры и добраго друга.
   -- Не безпокойтесь... нишего!... Я сама все объясню князю: все будетъ карашо: -- князь все для меня сдѣлай...
   -- Я не стою, Луиза Францовна, чтобъ вы обо мнѣ хлопотали! проговорилъ Пантюша -- и голосъ его дрожалъ; онъ стоялъ передъ Луизой Францовной опустивъ глаза на паркетъ залы, какъ провинившійся школьникъ.
   -- Отъ-чего же?.. Почему же вы такъ думай?... Польно, вольно! все будетъ карашо... Только, знаете что: -- помиритесь съ monsieur le secrétaire?-- онъ, право, не такой дурной шеловѣкъ!-- хотите, я васъ съ нимъ помирю: -- онъ все для меня сдѣлай...
   -- Ради Бога, Луиза Францовна... ради Бога, не мирите меня съ нимъ, Луиза Францовна!...
   -- О, какой вы злой шеловѣкъ! проговорила Луиза Францовна, лукаво улыбаясь и кокетливо грозя на Пантюшу своимъ бѣлымъ пальчикомъ.
   Тѣмъ и к