Коваленская Н.
Тихие воды глубоки

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Повесть.
    Текст издания:"Русская Мысль", NoNo 3-4, 1881.

   

Тихія воды глубоки.
Повѣсть.

   Былъ канунъ большаго праздника, и во всѣхъ церквахъ монастыря шли торжественныя всенощныя. Толпы молящихся были такъ велики, что храмы не могли вмѣстить ихъ всѣхъ, и сотни народа стояли на ступенькахъ стараго каменнаго крыльца и толпились на дворѣ. Послѣдніе лучи солнца тихо догорали на золотыхъ куполахъ, между тѣмъ какъ сумерки, незамѣтно подкрадываясь, мягкими тѣнями ложились въ темныхъ уголкахъ. Расположенное недалеко отъ собора, кладбище было похоже скорѣе на цвѣтникъ и совсѣмъ не имѣло присущаго всѣмъ кладбищамъ мрачнаго и подавляющаго характера,-- напротивъ, масса самыхъ яркихъ и великолѣпно выхоленныхъ цвѣтовъ бросалась сначала въ глаза, а затѣмъ уже, въ густой ихъ зелени, замѣчались урны, кресты и памятники. Несмѣтное количество распустившихся цвѣтовъ наполняло ароматомъ теплый, немного влажный и неподвижный воздухъ. Все въ окружающей природѣ какъ бы замерло въ эту минуту, прислушиваясь къ торжественнымъ звукамъ пѣнія, несшагося изъ открытыхъ оконъ и дверей стараго собора,-- лишь нѣсколько смѣлыхъ розовыхъ лучей солнца, медленно передвигаясь по стѣнѣ, какъ бы старались приблизиться къ дверямъ и заглянуть въ храмъ. Стройное пѣніе огромнаго хора отчетливо раздавалось въ неподвижномъ воздухѣ и звонко разносилось въ высокихъ сводахъ стараго собора. Густые, бархатные басы плавно выводили свои низкія ноты, между тѣмъ какъ дисканты, какъ хрустальные колокольчики, то усиливались, то замирали въ вышинѣ. Всѣ присутствовавшіе, молившіеся, пѣвчіе, самъ старый соборъ, кудрявыя липки, розовый горошекъ -- все, казалось, было преисполнено какой-то особенной торжественности. Главныя двери собора были настежъ отворены и въ глубинѣ ихъ темныхъ сводовъ виднѣлось безконечное количество ярко горѣвшихъ свѣчей, лучи которыхъ свѣтлыми снопами ниспадали на головы молившихся, толпою стоявшихъ на старыхъ каменныхъ ступенькахъ. Высокое крыльцо было съ обѣихъ сторонъ обсажено липами и дубами, между ихъ густою листвой ярко и грандіозно выдѣлялась большими золотыми буквами, на розоватомъ навѣсѣ паперти, сдѣланная надпись: "Вѣдомому Богу". Къ этой-то надписи и прокрадывались розовые лучи солнца, отчетливо выдѣляя ее среди темной зелени деревьевъ. Сырой, наполненный ладаномъ, воздухъ вырывался изъ собора и смѣшивался съ теплымъ запахомъ резеды и горошка, несшимся съ кладбища. Черныя фигуры монаховъ беззвучно скользили по двору, между тѣмъ какъ толпы усталыхъ странниковъ, съ котомками и посохами, живописными группами расположились по окраинамъ кладбища. Въ срединѣ двора стройно и величественно возвышалась великолѣпная, гигантская колокольня. Каждую четверть на ея часахъ раздавался звонъ малыхъ колоколовъ сначала гаммою сверху внизъ, потомъ снизу вверхъ.
   Въ самый разгаръ службы мы съ Женей поспѣшно вошли на монастырскій дворъ и направились къ собору, съ намѣреніемъ войти внутрь. Увидавъ массу народа, толпившагося около крыльца, и убѣдившись, что не было возможности войти, мы отправились въ другой соборъ; но какъ тамъ, такъ и во всѣхъ остальныхъ монастырскихъ церквахъ насъ постигла та же неудача. Рѣшивъ, что пробираться въ одинъ изъ храмовъ было бы большимъ рискомъ, мы благоразумно направились къ кладбищу, расположенному около собора, и, выбравъ скамью поближе къ открытымъ окнамъ, усѣлись на нее и стали слушать пѣніе, мягкими волнами выносившееся изъ церкви вмѣстѣ съ острымъ, смолистымъ запахомъ ладана. Долго сидѣли мы молча и неподвижно, пристально устремивъ взглядъ въ темные своды собора, пока, наконецъ, служба начала отходить и народъ массами повалилъ изъ церквей. Пустынный до того дворъ вдругъ преобразился: засновали монахи, богомольцы; говоръ, сухой звукъ шаговъ по мощеному двору и тротуарамъ, кашель, сморканье и чиханье -- всѣ эти звуки, долго сдерживаемые толпой, наполняли воздухъ. Такъ продолжалось нѣсколько минутъ; но вотъ всѣ стали мало-по-малу расходиться, дворъ началъ пустѣть, монахи исчезали въ своихъ кельяхъ, огни погасали въ церквахъ и лишь тамъ и сямъ виднѣлись неугасаемыя лампадки, придававшія особенную таинственность всему окружавшему. Мы молча встали и направились къ собору. Тамъ еще монахи оканчивали уборку свѣчей и тушили большія люстры. Когда мы подошли, старый, сѣдой монахъ, стоя на порогѣ, громко отдавалъ приказанія кому-то бывшему внутри, прося не забыть потушить всѣ свѣчи и запереть соборъ на замокъ; затѣмъ онъ направился къ выходу и въ соборѣ настала мертвая тишина, прерываемая лишь слабымъ отголоскомъ рѣзко звучавшихъ по металлическимъ плитамъ шаговъ удалявшагося монаха. Пристально вглядываясь въ темные углы, мы прошли паперть и нерѣшительно вошли въ соборъ,-- вошли и остановились, пораженные сумрачною таинственностью, которая предстала нашимъ взорамъ. Въ глубинѣ собора было совершенно темно,-- всѣ люстры и свѣчи были уже потушены. Съ правой стороны отъ царскихъ дверей, у самой стѣны, покоились мощи Святаго. Весь балдахинъ былъ завѣшанъ рядомъ, самыхъ разнообразныхъ формъ и цвѣтовъ, лампадокъ, лучи которыхъ, подымаясь къ верху, незамѣтно пропадали въ темномъ сводѣ собора. Теплый и душистый воздухъ былъ сильно пропитанъ запахомъ ладана и восковыхъ свѣчей и наполнялъ, какъ бы туманомъ, весь храмъ. Сдѣлавъ нѣсколько шаговъ впередъ, мы увидѣли въ боковыхъ дверяхъ алтаря, не далеко отъ мощей, прислонившагося къ косяку молодаго монаха. Высокая, стройная фигура его отчетливо выдѣлялась на золотомъ фонѣ образовъ, а мягкія черныя складки мантіи граціозно ниспадали до полу и, округляясь, образовывали шлейфъ. Длинные, шелковистые, какъ ленъ свѣтлые, волосы крупными завитками падали съ плечъ, между тѣмъ какъ закинутыя кверху, худыя, прозрачной бѣлизны руки поддерживали маленькую, бѣлокурую, съ тонкими очертаніями голову. Лицо было поднято, небольшой ротъ съ двумя глубокими морщинами съ обѣихъ сторонъ, придававшихъ лицу выраженіе особенной горечи, былъ полуоткрытъ, а большіе, глубоко посаженные, зеленоватые глаза, широко раскрытые, были устремлены куда-то далеко, высоко, въ темные своды купола. На впалыхъ щекахъ не было никакого слѣда румянца и всю фигуру можно было бы принять за призракъ, еслибы не тоскливо-мучительное выраженіе лица и безпрерывное вздрагиваніе плечъ. Переглянувшись съ Женей, мы сдѣлали нѣсколько шаговъ впередъ, но въ эту минуту я уронила зонтикъ на металлическій полъ собора; сухой трескъ глухо раздался во всѣхъ углахъ. Звукъ этотъ пробудилъ какъ бы застывшаго въ одномъ положеніи монаха,-- онъ медленно опустилъ руки, разсѣянно посмотрѣлъ вокругъ и, повернувшись, тихими шагами вошелъ въ алтарь.
   Какъ только онъ удалился, Женя пошла прикладываться къ мощамъ, а я занялась разсматриваніемъ собора и незамѣтно удалилась отъ моей спутницы. Подойдя къ росписаннымъ живописью стѣнамъ, я разглядывала смутно виднѣвшееся изображеніе геенны огненной и, медленно переходя затѣмъ отъ одного изображенія къ другому, незамѣтно очутилась на другомъ концѣ собора и обернулась, чтобы посмотрѣть, гдѣ осталась Женя. Темнота мѣшала ясно различать предметы и я нѣсколько времени простояла, тщетно стараясь вглядѣться и различить фигуру моей спутницы. Наконецъ, приблизившись нѣсколько къ срединѣ собора, я взглянула направо и взорамъ моимъ предстала странная, поразившая меня, сцена. Женя, стоя на колѣняхъ, усердно молилась и, поклонившись въ землю, долго не поднимала своей миніатюрной головки. Вся маленькая фигурка ея какъ-то особенно сжалась, а бѣлокурыя косы, спустившись по обѣимъ сторонамъ, серебрились при лучахъ цѣлаго ряда висѣвшихъ надъ нею лампадъ и открывали тонкую, бѣлую шейку дѣвушки. Въ то время, какъ она какъ бы застыла въ этомъ положеніи, изъ боковой двери алтаря показался тотъ же самый монахъ, который тихо вышелъ изъ алтаря и, затворивъ за собою дверь, медленно поднялъ глаза и взглянулъ на лампады. Убѣдившись, что всѣ онѣ въ порядкѣ, монахъ сдѣлалъ шагъ впередъ, но въ эту самую минуту взоръ его упалъ на склонившуюся фигурку молившейся, монахъ внезапно остановился какъ вкопанный, сильная дрожь пробѣжала по всему его тѣлу, онъ протянулъ впередъ руки, какъ бы отталкивая отъ себя кого-то, неизъяснимый ужасъ выразился на его лицѣ и онъ боязливо попятился назадъ, не сводя глазъ съ наклоненной головки Жени. Въ эту минуту она медленно встала и повернулась, чтобы сойдти со ступеней. Между тѣмъ монахъ молча стоялъ на томъ же мѣстѣ, въ той же позѣ, съ какимъ-то страннымъ выраженіемъ безпредѣльнаго страха и любопытства на лицѣ. Онъ пристально слѣдилъ за всѣми движеніями молившейся, какъ бы ожидая чего-то. Повертываясь, чтобъ идти, Женя отбросила на спину свои бѣлокурыя косы и, обратясь въ монаху лицомъ, съ удивленіемъ посмотрѣла на него и сошла со ступенекъ. При взмахѣ ея свѣтлыхъ косъ монахъ сильно вздрогнулъ, широко раскрылъ свои глубокіе глаза, сильно вытянулъ шею и пристально взглянулъ ей въ лицо, но въ ту же минуту, разсмотрѣвъ его, низко опустилъ голову, потупилъ глаза и быстро исчезъ въ глубинѣ алтаря. Ничего не понимая, я поспѣшно подошла къ Женѣ и, взявъ ее подъ руку, направилась къ дверямъ. Выйдя на паперть, я обернулась назадъ и увидала загадочнаго монаха, который тихо, издали, слѣдовалъ за нами, низко опустивъ голову и какъ бы боясь смотрѣть по сторонамъ. Переглянувшись съ Женей, мы молча вышли на монастырскій дворъ и направились въ воротамъ. Шаги наши сухо звучали по чугуннымъ плитамъ, одиноко разносясь по монастырскому двору, въ концѣ котораго, въ темныхъ сводахъ большихъ монастырскихъ воротъ, ярко свѣтились огоньки фруктовыхъ лавочекъ, во множествѣ расположенныхъ на площади, прилегавшей въ монастырю. Я оглянулась назадъ и невольно поразилась контрастомъ представившейся мнѣ картины. Внутри монастырскаго двора царила мертвая тишина и нигдѣ не было замѣтно никакого движенія, никакого звука; величественныя зданія смутно виднѣлись во мракѣ, незамѣтно сливаясь съ темнымъ небомъ, и лишь тамъ и сямъ, какъ привидѣнья, бѣлѣлись мраморные кресты и памятники ближайшаго кладбища, да густыя липки черными пятнами рисовались въ воздухѣ. Казалось, все вымерло въ этомъ каменномъ, неразрушимомъ царствѣ, между тѣмъ какъ по другую сторону монастырской ограды площадь кипѣла жизнью. Выйдя на эту площадь, мы усѣлись въ коляску и отправились домой. Не прошло и десяти минутъ, какъ экипажъ нашъ уже остановился передъ маленькимъ голубымъ домикомъ, всѣ три окна котораго были ярко освѣщены и сплошь уставлены цвѣтущими фуксіями, пеларгоніями и плющомъ. Домикъ этотъ, состоящій изъ пяти комнатъ, занимала тетушка Жени, старая старушка, у которой мы и остановились на все время своего пребыванія въ Т. Комнатки были очень небольшія, но чистыя и весьма тщательно убранныя. Лѣтомъ старушка занимала лишь три изъ нихъ, а двѣ, отдѣленныя кухней, отдавала въ наймы пріѣзжимъ богомолкамъ, поселявшимся въ Т. на лѣтніе мѣсяцы.
   Тетушка, Евгенія Петровна, была премилая, добродушная старушка, не лишенная нѣкоторой доли своеобразности и оригинальности. Она была дочь мелкопомѣстныхъ дворянъ, всю жизнь жившихъ въ деревнѣ и не давшихъ никакого, кромѣ самаго первобытнаго, образованія своимъ дѣтямъ. Всѣхъ дѣтей у нихъ было двое -- старшая дочь Евгенія, да сынъ Илюша, отличавшійся необыкновенною болѣзненностью и вмѣстѣ впечатлительностью. Рано осиротѣвъ и оставшись на попеченіи сестры, старой дѣвы, окружившей себя цѣлымъ сонмомъ старухъ-богомолокъ, онъ, естественно, подпалъ подъ ея вліяніе и рѣшилъ поступить въ монастырь. Узнавъ о таковомъ его желаніи, Евгенія Петровна хотя и поплакала, но не отговаривала брата, находя, что это дѣло хорошее и препятствовать было бы грѣхъ.
   Илюша, поступивъ въ монастырь подъ именемъ отца Ивана, сначала исполнялъ съ большимъ рвеніемъ всѣ монастырскія постановленія, не пропускалъ ни одной службы, мало ѣлъ, немного спалъ и никогда не выходилъ за ограду монастыря. Но, мало-по-малу, онъ совершенно вошелъ въ колею монастырскаго житья, велъ тихую и спокойную жизнь, позволялъ себѣ лишній разъ выпить чайку и лишній разъ соснуть послѣ обѣда, бывалъ у сестры и слылъ въ монастырѣ за самаго добродушнаго и кроткаго товарища, не лишеннаго подъ-часъ скромнаго и спокойнаго веселья.
   Подъѣхавъ къ квартирѣ старушки, мы расплатились съ извощикомъ и вошли въ просторную комнату, уставленную, мягкими широкими диванами. Передъ однимъ изъ нихъ стоялъ покрытый розовою, съ бѣлыми узорами, скатертью столъ, съ большимъ кипящимъ на немъ самоваромъ. Въ плетеной хлѣбной корзиночкѣ, покрытой вязаною салфеткой, лежали мелкіе крендельки и миндальныя печенья, а рядомъ, прямо на скатерти, стояли двѣ большія монастырскія просвиры. Тутъ же разставлены были нѣсколько блюдечекъ съ разнымъ вареньемъ и, въ довершеніе всего, тарелка съ бѣлой и розовою пастилой, палочками. При нашемъ появленіи въ противуположныхъ дверяхъ показалась старушка въ чистомъ, накрахмаленномъ кисейномъ чепчикѣ съ хрустальною чайницей въ рукахъ.
   -- Наконецъ-то вы вернулись,-- добродушно сказала она, протирая четвертымъ пальцемъ лѣвой руки нѣсколько заспанные глаза,-- а я ужь думала, святые отцы никогда не кончатъ всенощной... Очень ужь долго, не правда ли?
   -- Долго-то долго,-- смѣясь сказала я,-- да вѣдь мы въ соборѣ-то во время всенощной все-таки не были.
   -- Такъ гдѣ-жь вы были?-- съ удивленіемъ спросила старушка.
   -- Мы, тетушка, на кладбищѣ сидѣли и слушали изъ оконъ пѣніе,-- отвѣчала Женя, стоя передъ зеркаломъ и съ серьезнымъ, озабоченнымъ видомъ расправляя завитушки на лбу.
   -- Такъ и не входили въ соборъ?
   -- Нѣтъ, потомъ были, когда кончилась всенощная.
   -- А-а... Стало-быть прикладывались?-- видимо успокоилась старушка.
   -- Да, прикладывались.
   -- Ну, это и лучше, чѣмъ въ духотѣ-то четыре часа стоить. И зачѣмъ они тянутъ такъ, словно удивить кого хотятъ? Что ужь это!...
   -- Тетушка!-- воскликнула Женя, усѣвшись съ ногами на диванъ и тонкими ломтиками нарѣзывая мягкую, крутую просвиру,-- что это у васъ за монахъ такой странный есть?
   -- Какой монахъ?
   -- Да какъ вамъ его описать... такой блѣдный, высокій блондинъ, очень худой и красивый.
   -- Блѣдный, худой... Знаю, знаю. Что ужь это за монахъ! Я такихъ не люблю!-- раздражительно замѣтила Евгенія Петровна.
   -- Почему же, тетушка?
   -- Не люблю, душенька,-- очень ужь онъ красивъ.
   -- Такъ что же?
   -- Какъ что? Когда отдаешь ему просвиру вынимать, не знаешь, куда и глаза дѣвать: отдать не глядя -- какъ-то нехорошо, а поглядишь, такъ ужь и не хочется глазъ отвести... Что ужь это за монахъ!
   -- Да вѣдь онъ, кажется, скромный, только очень странный.
   -- Скромный-то скромный, это и всѣ говорятъ, а все-таки онъ -- монахъ, стало-быть нечего на него и глядѣть. Чѣмъ же онъ вамъ показался страннымъ?
   -- Да, во-первыхъ, когда мы вошли въ пустой соборъ, онъ стоялъ въ дверяхъ алтаря и у него было ужасно жалкое выраженіе лица; а потомъ онъ вышелъ, увидалъ меня, какъ будто испугался,-- такъ и остался въ одномъ положеніи.
   -- А потомъ?
   -- А потомъ мы ушли и онъ тоже пошелъ вслѣдъ за нами, никуда не глядя. Больше мы его не видали.
   -- Да, онъ странный, про него всѣ это говорятъ,-- сказала старушка.-- Мой отецъ Иванъ съ нимъ въ большой дружбѣ, все хвалитъ его и жалѣетъ.
   -- А вы его не знаете, тетушка?-- спросила я.
   -- Нѣтъ, голубчикъ, не знаю, да и знать-то не хочу,-- что мнѣ съ нимъ говорить, о чемъ?
   -- А исторіи его тоже не знаете?
   -- Какой исторіи?
   -- Ну, да почему онъ въ монастырь пошелъ.
   -- Нѣтъ, не знаю. Отецъ Иванъ, навѣрно, знаетъ, а я не спрашиваю; да онъ и не скажетъ впрочемъ.
   -- А можетъ-быть скажетъ? Я попрошу!-- воскликнула Женя.
   -- Что-жь, попросить можно. Только что-то не думаю, чтобъ онъ тебѣ чужую жизнь разсказалъ,-- покачивая головой, съ добродушной улыбкой отвѣчала старушка.
   На другой день, вставъ пораньше, мы тотчасъ же отправились въ соборъ и, войдя на амвонъ, стали съ правой стороны царскихъ дверей. Вскорѣ соборъ началъ быстро наполняться. Началась парадная служба съ архимандритомъ во главѣ. Толпа становилась все гуще и чаще, по временамъ начиналась невообразимая толкотня, между тѣмъ какъ жара и духота усиливались съ каждою минутой. Къ концу обѣдни я начинала уже чувствовать сильную усталость и, сама того не замѣчая, усердно считала свѣчи въ алтарѣ. Сосчитавъ большія и пропустивъ уже догоравшія, я невольно мучилась вопросомъ: можно ли считать одну догоравшую за цѣлую свѣчу, или же двѣ догоравшихъ сложить -- и считать за одну цѣлую. Машинально и безсознательно соображая и разрѣшая этотъ вопросъ, я будто замерла въ одномъ положеніи, какъ вдругъ почувствовала, что меня дергаютъ за платье. Очнувшись отъ своего забытья, я увидала стоявшую на колѣняхъ Женю и тотчасъ послѣдовала ея примѣру. Когда я низко наклонилась въ землю, мнѣ послышался какой-то металлическій звукъ надъ головой и въ то же мгновеніе раздался чей-то сдержанный, глухой крикъ, похожій на могучій, порывистый вздохъ. Поднявъ голову, я увидѣла вчерашняго загадочнаго монаха, съ искаженнымъ отъ страха лицомъ появившагося въ дверяхъ алтаря. Онъ быстро подбѣжалъ въ Женѣ, разомъ упалъ на оба колѣна и обхватилъ ея шею своими тонкими, блѣдными руками. Не понимая ничего, я услышала сильный запахъ горящихъ волосъ и быстро вскочила на ноги, между тѣмъ какъ Женя съ испугомъ подняла голову, причемъ большая восковая свѣча скатилась съ ея плеча на полъ. Упавшая съ нея шляпка открыла ея бѣлокурую головку, на которую тупо и безсмысленно устремились глаза монаха. Онъ стоялъ на колѣняхъ рядомъ съ дѣвушкой, положивъ правую руку ей на воротникъ, а лѣвою крѣпко зажавъ ея бѣлокурую косу. Женя порывисто вскочила и круто повернулась къ нему лицомъ. Странное зрѣлище представилось ея взорамъ: монахъ все стоялъ на колѣняхъ, безсмысленно глядя на оставшуюся въ его лѣвой рукѣ свѣтлую, съ завитымъ кончикомъ, тонкую, отгорѣвшую прядь ея волосъ. Странный монахъ моргалъ своими большими, потемнѣвшими отъ страха, глазами и, полураскрывъ тонкія, вздрагивавшія губы, тяжело дышалъ. Простоявъ такъ нѣсколько секундъ, онъ порывистымъ движеніемъ приблизилъ прядь волосъ къ своему лицу, пристально взглянулъ на нее и, съ жалкимъ, раздирающимъ крикомъ вскочивъ на ноги и разжавъ руку, въ ужасѣ отскочилъ назадъ. Мягко выскользнувъ изъ поблѣднѣвшей руки, прядь волосъ беззвучно упала и свѣтленькимъ вѣнчикомъ легла на полу. Монахъ ступилъ шагъ впередъ, нагнулся надъ ней, потомъ выпрямился, обвелъ всѣхъ тупымъ, равнодушнымъ взоромъ и безъ слова, безъ звука, какъ подкошенный, упалъ безъ чувствъ. Все это произошло такъ быстро и неожиданно, что всѣ присутствовавшіе стояли какъ вкопанные, притаивъ дыханіе и неподвижно глядя на всю эту странную сцену. Лишь при паденіи монаха съ клироса отдѣлились два молодыхъ послушника и, поднявъ неподвижно лежавшаго собрата, поспѣшно вынесли его изъ собора. Толпа молча разступилась передъ ними, съ любопытствомъ разсматривая потерявшаго сознаніе монаха и тихо перешептываясь.
   -- Да что такое произошло?-- съ удивленіемъ спросила я Женю, когда монахи скрылись въ дверяхъ собора.
   -- Съ паникадила, что надъ вами, упала зажженная свѣчка и зажгла имъ волосы,-- отвѣчалъ солдатъ, прислуживающій въ соборѣ, поднимая съ полуотгорѣвшую прядь волосъ и подавая ее Женѣ.-- Монахъ увидалъ это изъ алтаря и потушилъ огонь руками. Счастливо отдѣлались, матушка,-- головка-то уцѣлѣла,-- добродушно прибавилъ онъ.
   Женя между тѣмъ сконфуженно вертѣла въ рукахъ, поданную солдатомъ, прядь волосъ, видимо не смѣя никуда взглянуть. Дѣйствительно, положеніе было неловкое,-- всѣ взоры были устремлены на нее, въ толпѣ раздавался шепотъ, слышались восклицанія.
   -- Пойдемъ лучше домой, Женя,-- тихо сказала я.
   -- Пойдемъ!-- съ радостью проговорила мнѣ взволнованная, раскраснѣвшаяся спутница, надѣвъ шляпку и торопливо опуская вуаль, съ видимымъ желаніемъ скрыться отъ любопытныхъ взоровъ. Мы съ трудомъ пробрались сквозь толпу и направились уже по липовой аллеѣ, какъ вдругъ услыхали за собою голосъ отца Ивана, брата тетушки.
   -- Погодите немного!-- громко сказалъ старикъ, поспѣшно сходя съ крыльца, ведшаго въ кельи монаховъ. Мы остановились.
   -- Отецъ Иванъ, вы знаете, что съ нами случилось?-- съ волненіемъ проговорила Женя, идя на встрѣчу старику.
   -- Знаю, голубчикъ, знаю,-- грустно и серьезно отвѣчалъ онъ:-- я вѣдь сейчасъ отъ отца Серафима.
   -- Кто это отецъ Серафимъ?-- спросила я.
   -- Да тотъ самый монахъ, который огонь потушилъ.
   -- Ну, что-жь, онъ пришелъ въ себя?-- съ любопытствомъ спросила Женя.
   -- Нѣтъ, не совсѣмъ: лежитъ и что-то безсвязное бормочетъ.
   -- Почему онъ такъ испугался? Вѣдь это уже во второй разъ онъ пугается меня,-- шепотомъ проговорила Женя.
   -- Онъ не васъ испугался, а того, что вы сгорите,-- серьезно продолжалъ старикъ.
   -- Да нѣтъ же! Онъ еще вчера вечеромъ, увидавъ насъ въ соборѣ, испугался меня,-- продолжала настаивать Женя.
   -- Это вамъ такъ показалось!-- строго возразилъ старикъ.-- Отецъ Серафимъ вообще крайне болѣзненный и нервный человѣкъ, потому на него малѣйшее волненіе очень сильно дѣйствуетъ, а тѣмъ болѣе такой испугъ, какъ сегодня. Вѣдь еслибы не онъ, у васъ бы волосы на самой головѣ загорѣлись и Богъ знаетъ, что могло бы случиться.
   Женя при этомъ предположеніи быстро схватилась за свой затылокъ.
   -- Отецъ Иванъ, вы сегодня придете къ Евгеніи Петровнѣ?-- спросила я.
   -- Не умѣю вамъ сказать,-- почтительно обратился онъ ко мнѣ.-- Я для того васъ и окликнулъ, чтобы просить передать сестрѣ, чтобы не ждала меня. Это будетъ зависѣть отъ состоянія здоровья отца Серафима: мы съ нимъ большіе друзья и я его не оставлю, пока ему не будетъ лучше. А теперь ведите-ка ее домой,-- продолжалъ онъ, добродушно глядя на Женю,-- посмотрите, какая она взволнованная, да и вы-то блѣдны что-то. Евгенія Петровна успокоитъ васъ,-- прибавилъ онъ, поворачивая къ каменному монастырскому крыльцу.
   Быстро дойдя до квартиры тетушки, Женя поспѣшно отворила дверь.
   -- Тетушка, гдѣ вы?-- воскликнула она, бѣгая изъ одной комнаты въ другую въ тщетныхъ поискахъ за старушкой.
   -- Кто тамъ?-- послышался голосъ изъ кухни.
   -- Да мы, тетушка!-- вбѣгая въ кухню, воскликнула взволнованная Женя.-- Что со мной случилось, вы не знаете,-- я чуть не сгорѣла!-- задыхаясь, проговорила она.
   -- Пустяки какіе!-- сердито возразила старушка, съ испуга выронивъ изъ рукъ форфоровое блюдечко.-- Вотъ я изъ-за твоихъ глупостей блюдце разбила!-- раздражительно проговорила она, присаживаясь на полъ и собирая осколки.
   -- Не вѣрите?... Ну, право, ей-богу, тетушка!-- увѣряла Женя.-- Вотъ видите, коса обгорѣла, да и вся бы я сгорѣла, еслибы не монахъ....
   Старушка какъ присѣла, такъ и осталась въ одномъ положеніи, вопросительно уставляя глаза то на меня, то на Женю.
   -- Не пугайтесь, Евгенія Петровна,-- отвѣчала я на ея вопросительный взглядъ:-- на Женю упала съ паникадила горящая свѣча и зажгла ей косу, а одинъ изъ монаховъ, увидавъ это, бросился изъ алтаря и потушилъ огонь.
   -- И замѣтьте, тетушка, какъ странно,-- воскликнула Женя, присаживаясь противъ оторопѣвшей старушки и притягивая ее въ себѣ за перломутровую пуговицу ея сѣренькаго капота:-- вѣдь опять тотъ же вчерашній монахъ спасъ меня!
   -- Что же тутъ страннаго, душенька,-- приходя въ себя, возразила старушка:-- онъ первый увидалъ, онъ и загасилъ....
   -- Представьте, что опять меня испугался,-- съ волненіемъ продолжала Женя.
   -- Пустяки говоришь!-- разсердилась старушка, приподымаясь съ полу.-- Не съ чего ему тебя бояться. А испугался онъ, что живой человѣкъ горитъ -- вотъ и все.... Отца Ивана видѣли?-- спросила она, обратясь ко мнѣ.
   -- Видѣли, тетушка.
   -- Придетъ сегодня?
   -- Не знаетъ навѣрное,-- отвѣчала я.
   -- Онъ за отцомъ Серафимомъ ухаживаетъ,-- поспѣшила объяснить Женя.
   -- За какимъ такимъ отцомъ Серафимомъ?
   -- Да за монахомъ, который меня потушилъ.
   -- Что же за нимъ ухаживать?-- удивилась старушка.
   -- Да я же вамъ говорю, воскликнула Женя,-- что онъ меня потушилъ,-- ну, то-есть огонь на мнѣ потушилъ,-- потомъ на меня посмотрѣлъ, на косу мою посмотрѣлъ, испугался и.... упалъ въ обморокъ!
   -- Не понимаю, что ты говоришь, душенька!-- раздраженно проговорила тетушка, качая головой.-- Разскажите, ангелъ мой, что такое случилось въ самомъ дѣлѣ?-- обратилась она снова ко мнѣ за объясненіемъ.
   -- Дѣйствительно, тетушка, все такъ было,-- начала я.-- Монахъ этотъ потушилъ на Женѣ огонь и затѣмъ, вставъ на ноги, внезапно упалъ безъ чувствъ. Говорятъ, онъ страшно-нервный и болѣзненный человѣкъ,-- на него, вѣроятно, слишкомъ сильно подѣйствовалъ испугъ, оттого онъ и въ обморокъ упалъ.
   -- Не мудрено испугаться, какъ втакая глупая головёнка загорится,-- отвѣчала старушка, подойдя къ Женѣ и крѣпко поглаживая обѣими руками ея пушистую головку.-- Пойдемте-ка лучше я васъ чайкомъ напою,-- заключила она.
   Мы пошли за тетушкой въ гостиную и усѣлись за чай.
   Женя плотно прижалась въ углу дивана и безпрестанно, то закрывая, то открывая глаза, сильно вздрагивала подъ большимъ теплымъ платкомъ, которымъ укутала ее Евгенія Петровна. Руки ея были совершенно холодны, тогда какъ глаза все болѣе и болѣе блестѣли и голова дѣлалась все горячѣе. Къ вечеру лихорадка, благодаря ли свѣжему утреннему воздуху, или же взволновавшему ее происшествію, вступила въ свои права. Мы съ тетушкой, несмотря на сопротивленіе Жени и увѣренія ея, что она совсѣмъ здорова,-- увѣренія, произносимыя сухими, отъ внутренняго жара, губами,-- раздѣли и уложили въ постель.
   Отецъ Иванъ, котораго мы ждали весь день, такъ и не являлся, что видимо безпокоило Женю, начинавшую все преувеличивать, какъ это всегда бываетъ съ людьми въ сильномъ жару.
   На слѣдующее утро, напившись чаю, мы сѣли у окошка, поджидая тетушку, отправившуюся къ обѣднѣ. Наконецъ, около двѣнадцати часовъ она быстро вошла въ комнату и съ безпокойствомъ спросила:
   -- Ну, что, ангелъ мой, какъ твое здоровье?
   -- Ничего, тетушка, лучше,-- отвѣчала Женя, цѣлуя старушку.
   -- Ну, и слава Богу!-- задыхаясь отъ скорой ходьбы, отвѣчала Евгенія Петровна и сѣла на ближайшій стулъ.-- Фу, устала!
   -- Да вы шляпку-то снимите,-- сказала я.
   -- Нѣтъ, сокровище мое, не надо,-- я сейчасъ опять пойду.
   -- Куда же, тетушка? Вѣдь вы устали.
   -- Ничего, не бѣда,-- отдохну потомъ.
   -- Да куда же?-- приставала Женя.
   -- Да тамъ... мнѣ нужно,-- сконфуженно и не глядя на насъ, отвѣчала старушка,-- на рынокъ!-- вдругъ рѣшительно прибавила она и, вставъ со стула, быстро пошла въ себѣ въ спальню.
   Подвигавъ тамъ ящикъ комода, она черезъ нѣсколько минутъ вышла и, держа правую руку въ карманѣ, съ таинственнымъ, озабоченнымъ видомъ, который очевидно хотѣла скрыть, прошла на крыльцо.
   -- Тетушка что-то замышляетъ,-- лукаво прищуривая глаза, воскликнула Женя.
   -- Вѣроятно, какой-нибудь особенный пирогъ съ вишнями или что-нибудь въ этомъ родѣ,-- равнодушнымъ голосомъ отвѣчала я, увѣренная между тѣмъ въ томъ, что дѣло касалось не пирога, а нашего загадочнаго монаха. Предположенія своего я, однако, не высказала, боясь взволновать Женю.
   Она, между тѣмъ, усѣвшись поудобнѣе, углубилась въ чтеніе, а я, подсѣвъ къ окну, принялась наблюдать за тѣмъ, что происходило на улицѣ. Просидѣвъ такимъ образомъ довольно долго и каждую минуту собираясь встать и взять работу, я вдругъ увид&#