Костомаров Николай Иванович
Церковно-историческая критика в XVII веке

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   Костомаров Н.И. Раскол. Исторические монографии и исследования. (Серия "Актуальная история России").
   М.: "Чарли", 1994.
   

ЦЕРКОВНО-ИСТОРИЧЕСКАЯ КРИТИКА В XVII ВЕКЕ

   Известно, какое важное значение имели у нас в старину местные святые, покровители городов и земель. Они были одним из обычных явлений, поддерживавших удельно-вечевой строй пашей общественной жизни. Уважение к святым возвышало достоинство тех местностей, где они проявляли данную им благодать; край гордился своим патроном, имя его призывалось в битвах, на него полагали упование во время грозивших краю бедствий. Лица, удостоившиеся после смерти сделаться местными патронами, во время земной жизни своей иногда были духовные сановники, иногда отшельники, а чаще особы княжеского дома. Последним особенно было кстати получить значение покровителей города и Земли. При жизни они правили этим самым городом и Землей, защищали местные интересы против других князей и Земель, охраняли благочестивое жительство от иноземцев и иноплеменников; сподобившись за свою добродетель святости и нетлению, они ощутительно для веры, в веровании парода, продолжали и за гробом оказывать прежнюю любовь к своей Земле, были на небесах представителями и помощниками некогда управляемого ими народа. Память мужей Церкви, отшельников от мира возбуждала в благочестивых поклонниках думы о суете мира, о превосходстве духовной жизни; особы княжеского рода были ближе к земному порядку: они не убегали от мира в дебри и леса, они вращались с людьми, несли семейные и общественные обязанности, не чуждались житейских радостей, боролись наравне с другими против треволнений житейского моря. Оттого и после смерти они казались ближе к земным потребностям, чем те, которые во время земного своего поприща пренебрегали ими и покидали их для высшей сферы. Не было почти Земли русской, где бы не являлось благоговейного уважения к памяти о лице из местного княжеского рода. В Новгороде чтили Владимира, строителя св. Софии, и Мстислава Храброго, распространившего пределы владений Великого Новгорода; Псков возвышался и приобретал независимость от Новгорода под благословением князя Всеволода-Гавриила, изгнанного новгородцами и с честью принятого псковитянами, -- тот же Псков, в своей нескончаемой брани с немцами, воодушевлялся мужеством, надеясь на святого Довмонта-Тимофея, богатыря, охранявшего освященным у св. Троицы мечом и православие и русскую народность против покушений немецкого католичества; Полоцку покровительствовала св. Евфросиния; Киев помнил Ольгу, Владимира, страстотерпцев Бориса и Глеба; замученный киевлянами Игорь нашел себе посмертный покой в родном ему Чернигове. Муром пребывал под покровительством своего просветителя князя Константина с сыновьями и добродетельной четы -- Петра и Февронии. Татарское насилие украсило княжеские роды черниговской и рязанской Земель страдальческими именами князей черниговских Михаила и Феодора, и рязанского Романа Ольговича; суздальско-ростовско-владимирская Земля, издавна стремившаяся стать во главе русских земель, явила ряд святых княжеского происхождения по плоти: Евфросиния Суздальская в Суздале, во Владимире Андрей и Александр Невский, в Ростове Юрий и Василько, погибшие в борьбе против татар, в Переяславе Андрей, в Угличе Роман, в Ярославле Феодор и дети его Давид и Константин. Москва вела Русь к единодержавию под благословением родоначальника своих князей Даниила, а ее соперница Тверь отстаивала свою самобытность, призывая в помощь страдальца Михаила, погибшего в Орде по проискам московского князя. Когда единовластие заменило удельность и Москва стала головою восточной Руси, уважение к местным патронам не охладевало долго. Многие угодники, местпо чтимые в древних городах, получили общецерковное значение только в московский период.
   Явление новой святыни чаще всего происходило в эпохи бедствий. Просиявшая в горькие часы испытания благодать утверждала и упрочивала веру в местную святыню. Не было ни одного сколько-нибудь значительного города, где бы не находилось мощей или чудотворной иконы, и всегда при такой святыне сохранялось предание об избавлении местности от бедствий -- преимущественно от неприятельского нашествия. Такие чудеса составляли славу святыни на будущие века. В более отдаленное от нас время предание легко получало значение несомненной религиозной истины от простоты верующего сердца. Впрочем, православная Церковь никогда не признавала правильным без рассуждения и исследования допускать всякому преданию, хотя бы благочестивому и сообразному с духом религии, вступать в область непогрешительных истин. В XVII веке церковная критика действовала гораздо решительнее и сильнее, чем прежде.
   Тогда была эпоха Никона, эпоха пересмотра богослужебных книг, обрядов, религиозных обычаев и преданий, эпоха смелой реформы всего того, что после пересмотра оказалось лишенным достаточных оснований для своего освящения церковным авторитетом. Тогда-то церковная власть не утвердила своим авторитетом многие жизнеописания, составленные по неосновательным изустным преданиям, иногда с явными следами собственного вымысла составителя, который за недостатком самобытного творчества часто делал осколок с прежних житий. Как искренно и неуклонно поступала тогда Церковь, показывает то, что на соборе 1667 (Д. М. V. 563) решились отвергнуть между прочим житие Евфросина Псковского (в той части, которую нашли погрешительной), даром что стоглавный собор, имевший в виду эго житие и на нем основываясь, утвердил было сугубое аллилуиа.
   Кашин был некогда княжеским удельным городом, имел свою волость, всегда составлял часть тверской Земли, но в то же время стремился удержать свою местную автономию. В XIV веке род тверских князей разделился на две линии, и одна из них избрала себе Кашин. В удельновечевые времена новые княжества возникали и упрочивались в таких городах, которые, по каким-либо благоприятным географическим условиям и историческим обстоятельствам, будучи пригородами главного города Земли, получали более, чем другие пригороды, значения, силы и достоинства. Во всех русских землях видим мы одно и то же явление: города, бывшие некогда только пригородами, возвышались до того, что достигали до известной степени равенства с главным городом, а иногда совсем выделялись из одной с ними Земли и делались средоточием Земли собственной. Примеры первого рода встречаются в суздальско-ростовской Земле, где еще в XII веке Суздаль и Ростов были два равные города в одной Земле; потом там возвысился из пригородов Владимир и взял первенство над старыми городами; за ним города Переяславль-Залесский, Городец, Кострома, Углич, Белоозеро, Нижний Новгород хотя долго составляли вместе совокупность одной Земли, но имели равное значение независимых городов и поддерживали до известной степени автономию тянувших к ним территорий. То же в рязанской Земле; Пронск, бывши пригородом Рязани, возвышается до равенства с Рязанью, хотя не выступает из сферы рязанской Земли. В Земле кривичей то же явление представляет город Витебск, возвышавшийся до равенства с Полоцком, как это показывает договор Герденя с немцами; на Волыни точно так же, кроме Владимира Волынского, поднялся Луцк; в Червоной Руси, кроме Галича, -- Перемышль. Можно то же сказать в большей или меньшей степени и о многих других городах, которых возвышение перед прочими своей Земли несколько заметно; напр., в Новгородской Земле поднялись более других Ладога, Руса и Торжок; последний оказывал, при случае, стремление к выделению из новгородской Земли. Примерами второго рода совершенного выделения могут теперь служить некогда бывшие только пригородами, которые в Земле суздальско-ростовской впоследствии приобрели главенство над своими отдельными землями и пригородами и выделились из прежней Земли; такова Тверь, которая некогда принадлежала к суздальско-ростовской Земле, а после выделилась из нее и образовала вокруг себя свою собственную Землю с пригородами; то же явление на севере со Псковом, который был некогда пригородом Новгорода, а потом достиг независимости и сделался главою своих десяти пригородов. Отделение двинской Земли от Новгорода, подобно Пскову, висело, так сказать, на волоске.
   В тверской Земле в XVI веке стал возвышаться Кашин. В 1326 году летописец, рассказывая о нападении Ивана Даниловича московского на тверскую Землю с татарами, говорит: идоша по повелению Цареву и взяша град, Тверь и Кашин и протчая грады тверской волости (Ник. 138). Здесь Кашин упомянут один только в ряду протчих градов: видно, что он тогда более других пользовался значением в тверской Земле; иначе бы летописец, кроме города Твери, не назвал бы никакого города или же поименовал бы еще другие, считавшиеся тверскими пригородами. Междоусобия князя Василия Кашинского с другими князьями тверской Земли должны были приучить кашинцев к сознанию отдельных интересов, особых от прочих тверской Земли. Междоусобия эти начались с 1347 года. Племянник Василия Кашинского, сын Александра Михайловича, получил от хана Ча-нибека право на Тверь, следовательно и старейшинство в тверской Земле. Дядя оскорбился этим. Кашинцы, защищая права своего князя, должны были стоять во враждебном отношении к тверичам. От этого восстал Кашин на Тверь, и, по выражению летописца, была людем тверским тягость и мнози люди тверские того ради нестроения разидошася (Никон. 130). На следующий год племянник уступил дяде и сам удовольствовался прежним своим уделом в Холме. Это событие подействовало счастливо на состояние тверской Земли: и поидоша к ним людие отовсюду в грады их, во власти их, во всю Землю тверскую и умножишася людие и возрадовавшася радостию великою (Ник. 192). Это известие, со многими подобными в наших летописях, указывает на ту подвижность русского населения, которая шла рядом с междоусобиями и часто как от них зависела, так и способствовала их учащению. Когда в Земле беспокойно, люди не затруднялись с своим несложным имуществом переходить в другие русские Земли, а где водворялось более или менее продолжительное спокойствие, туда приливало и народонаселение. Москва обязана в начале своим возвышением умению Ивана Даниловича Калиты обезопасить московскую Землю от татарских вторжений и внутренних междоусобий: от этого московская Земля стала заселяться более других и притягивала к себе сочувствие жителей других земель, не пользовавшихся таким спокойствием. Но обратимся к Кашину.
   Кашин через переход своего князя в Тверь не слился, с Тверью, не потерял своей доли автономии; эго показывает, что эта автономия явилась не случайно, вследствие передвижений, а имела основания поглубже. Василий Михайлович, сделавшись тверским князем, старейшим между всеми князьями тверской Земли, оставил в Кашине своего сына Василия (Ник. VI, 5), следовательно, признал за Кашином почетное право иметь своего князя. Возведение Василия Михайловича в достоинство старейшего не надолго успокоило тверскую Землю. Тверскую Землю постигло значительное междоусобие в 1364 году. Перед тем только от свирепствовавшей моровой язвы вымерло много князей тверского рода. Между тверским Василием Михайловичем и Михаилом Александровичем микулинским князем (одним из удельных князей тверской Земли) возник спор о наследстве после умершего князя Семена. По благословению митрополита, спорившие отдались на суд тверского владыки. Тот оправдал Михаила Александровича. Вслед затем последний стал князем в Твери, т. е. старейшим или великим князем тверской Земли. Василий Михайлович должен был оставаться в Кашине, который перед тем не задолго лишился своего особого князя, Василиева сына; но Василий Михайлович не думал повиноваться этой судьбе; кашинцы пошли на тверичей за своего князя. Два города, Тверь и Кашин, сделались двумя враждебными станами в тверской Земле. Кашинский князь, вместе с оскорбленным подобно ему братом покойного Семена Иеремиею Константиновичем, навел на Тверь вспомогательные силы из Вологды и из Москвы, постоянной соперницы Твери. Тверскую Землю постигло обычное при войнах разорение. Церковные волости должны были особенно пострадать за своего владыку, которого князья Василий и Иеремия считали защитником смуты: эти волости пленили, пожгли, пусто все сотворили. Кашинцы, по выражению летописца, тверичам делали досады бесчестием и муками и разграблением имения и продажею без милования. На ту пору Михаил Александрович был в Литве, куда поехал просить помощи на врагов. Осенью 1366 года он воротился с литовскою силою и пошел на Кашин; тогда кашинская Земля должна была испытать возмездие за то, что кашинцы натворили в тверской. Василий Михайлович не имел довольно силы, чтоб дать отпор литовской силе, и послал просить мира. Замечательно, что вместе с ним находился тогда тот самый владыка, который решил дело не в его пользу; теперь он пристал к тем, кого прежде обвинял: недаром, видно, пустыми сотворили его волости. И он просил мира у Михаила Александровича. Все сталось по воле последнего. Воевать было не за что. Только Иеремия не хотел мириться и уехал в Москву поджигать против Михаила Александровича московского князя. В 1367 году Василий Михайлович скончался; по распри Кашина с Тверью не порешились с его смертью. Открылась упорная и кровавая борьба Михаила Александровича с Димитрием Ивановичем московским, возбужденная, между прочим, Иеремиею Константиновичем. Ольгерд Литовский, помогая шурину своему тверскому князю, опустошил московскую Землю; московская сила взяла и сожгла Зубцов и Микулин и разорила тверские волости -- и вся власти и села повоева и позже и пусто сотвори. В Кашине был князем сын Василия Михайловича, Михаил Васильевич, о котором сохранилось известие, что Бог наказывал его и супругу его тяжелою болезнью за перенесение церкви из монастыря Богородицы вовнутрь города; впрочем, он умилостивил гнев Божий тем, что поставил иную церковь на прежнем месте, где стояла перенесенная в город церковь. До 1371 года этот князь не был участником в деле вражды Твери с Литвою, но в этом году принял сторону Москвы. Михаил Александрович повел на Кашин литовское войско под предводительством Кестута; повоевали кашинскую волость, людей в плен набрали, взяли окуп с самого города Кашина (Ник. IV. 83). Кашинский князь принужден был отдаться в волю тверского и утвердил с ним союз крестным целованием. Но, видно, тяжело было Кашину такое подчинение. В следующую затем зиму кашинский князь сложил с себя крестное целование тверскому князю, убежал в Москву, а оттуда в Орду. В Орде он не мог найти себе много полезного, потому что в Орде происходила тогда страшная неурядица. Кашинский князь воротился ни с чем. Михаил Александрович был занят укреплением своей Твери, вероятно, ожидая на нее нападения. В 1372 г. кашинский князь умер. Сын его Василий Михайлович по единому слову, -- говорит летописец, -- приехал в Тверь с бабкою своею Еленою и с кашинскими боярами: он принес Михаилу челобитье и отдался в его волю. Вслед затем помирились и заклятые враги, тверской и московский князья; христианам стало от уз разрешение, христиане радостью возрадовались, говорит летописец. Не надолго была и на этот раз радость мира. Невыносимо было для кашинского князя властолюбие старейшего, он убежал в Москву. Тверской князь отправил двух московских перебежчиков в Орду направить татар на враждебный Кашин.
   В 1373-1374 годах призванная Тверью Орда налетела на него и сожгла. Кашин оставался тогда без князя, жившего в Москве; Кашином управлял вместо князя боярин Парфений Федорович: его убили татары. Они завоевали все Запенье, много погибло народа, много в полон взято. В августе 1375 Димитрий Московский с силами подручных ему князей, в союзе с новгородцами и кашинцами, обложил Тверь и стоял под городом четыре недели. Правда, Тверь отсиделась, да тверская волость страшно пострадала. Одни союзники Москвы -- новгородцы вместе с новоторжцами, мстили тверской Земле за разорение Торжка, другие -- кашинцы, не уступали им в жестокостях за недавние опустошения своих сел и за истребление своего города.
   Города: Микулин, Зубцов, Старица, Белгород были сожжены, сгорело много сел; жители гибли от оружия; безоружных, лишенных жилищ гнали в плен; истребляли и хлеб на полях и гумнах. Михаилу Александровичу оставалось покориться. Он просил мира. Ему дали мир на условиях, выгодных для победителей. Михаил признал над собою первенство московского князя и удовлетворил его союзников новгородцев. Кашин выиграл вполне. В договоре, заключенном Михаилом Александровичем с Дмитрием, тверской великий князь отступался от права вмешиваться в Кашин (а в Кашин ти ся не вступати, а что потягло к Кашину, ведает то вотчичь князь Василий. -- С. Г. Гр. и Д. I. -- 46). Михаил Александрович обязался возвратить свободу кашинцам, захваченным в плен в течение прошедшей вражды и терял на будущее время право суда над ними. (А что если изъ-имал бояр или слуг и людей Кашинских да подавал на поруку, с тех ти поруку свести и их отпустити, и чему на них искати, ино тому суд, т. е. общий суд). Из последнего места в грамоте видно, что тогда происходили важные недоразумения и распри между тверичами и кашинцами, и тверской князь, как старейший в Земле, присвоил себе право суда над кашинцами, решал (по мнению последних, пристрастно) в пользу своих, и такие столкновения, без сомнения, давали пищу княжеским распрям, и возбуждали и поддерживали их. Теперь Кашин с своею волостью приобретал признанную автономию, хотя не выходил, однако, из пределов тверской Земли. Если представить себе горькое положение жителей тверской Земли в эпоху междоусобий двух ее главных городов, то легко понять, как эти междоусобия, обессиливая Тверскую Землю, способствовали возвышению соседней московской, где в то же время жители пользовались относительно гораздо большей безопасностью.
   Со смертью Василия не продолжалась в Кашине линия Василия Михайловича первого. Неизвестно, умер ли Василий Михайлович второй бездетным, или по каким-нибудь другим причинам Кашин не оставался в его роде. Тем не менее. Кашин не терял своей поземельной самобытности, раз приобревши се; она выражалась в потребности иметь отдельного князя с своею автопомиею, -- он подчинился Твери. Тверской князь, как старший в Земле, назначил туда сына Бориса Михайловича. Замечательно, что по смерти его, случившейся в 1395 году (Ник. IV-257), тело его погребено не в Кашине, а в Твери у св. Александра (верно, в память его деда). После него в Кашине был князем Василий Михайлович, брат предыдущего (Ник. IV -- 298). После смерти отца его, Михаила Александровича (л. Ник. 1399), старейшим тверским князем стал один из его сыновей Иван Михайлович и выпросил в орде у Темир-Кутлука ярлык на великое княжение в тверской Земле. С первого же раза возникли у него недоразумения с Кашином, старейший князь требовал от всех бояр тверской Земли, чтобы они целовали крест ему, как великому князю, а не всем братьям, детям бывшего старинного тверского князя вместе.
   Это имело тот смысл, что во всех уделах одной и той же Земли у бояр -- представителей удельной частности, -- было сознание, что они члены всей своей Земли, и следовательно должны всегда жертвовать ей местными интересами, и в случае разлада великого князя своей общей Земли с братьями, считали бы себя обязанными идти за великим князем, а не за своими удельными. Но Кашин давно стал себя считать, в этом отношении самостоятельной Землей и воспротивился: кашинский князь Василий Михайлович побуждал на старейшего прочих братьев и самую мать свою. Кашин опять стал пунктом, противодействующим Твери. Несогласия несколько времени вспыхивали, утишались, опять возобновлялись. В 1401 году тверской князь отнял у Кашина какие-то урочища (озеро Луской и вход-Еросалима). Василий Михайлович обратился к посредству владыки Арсения, общего епархиального начальника всей тверской Земли и просил общего суда, т. е. чтобы равным образом рассудили это дело сшедшись вместе: и судьи со стороны Твери, и судьи со стороны Кашина, следовательно, чтоб Кашин имел в этом случае значение независимой Земли; тверской князь не соглашался. "Суда ти о том не дам", -- говорил он; т. е. он считал себя, как старейшего князя всей тверской Земли, вправе вообще распоряжаться всем тем, что входит в область тверской Земли, а следовательно и Кашином (Ник., IV, 299). В 1403 году спор между братьями дошел до междоусобия. Иван Михайлович пошел с ратью принуждать Кашин повиноваться своей воле; кашинский князь убежал в Москву под защиту такого князя, который претендовал на старейшинство и над тем, кто считал себя старейшим в тверской Земле. Московский князь Василий Дмитриевич усмирил их (Ник. 307), но плохо и не надолго. Василий Михайлович, в 1405 г., с кашинскими боярами приехал в Тверь, по какому-то общественному делу; Иван Михайлович задержал его и всех бояр с ним (Ник. 313). Это было зимой. На страстной неделе в пятницу братья помирились. Василий Михайлович был отпущен на святой неделе во вторник. Но чрез короткое время, именно в петровский пост, между тверскими и кашинскими князьями опять вспыхнуло несогласие. Василий убежал в Москву, а Иван Михайлович овладел Кашином и поставил там своих начальников. Понятно, что для кашинцев эта перемена была тяжела: наместники, говорит летописец, много зла сотвориша христианам продажей и грабежом (Ник. 314). На следующий год Василий Михайлович помирился со старейшим и отправился в свой Кашин (Ник. 317). В 1412 году Иван Михайлович приказал взять (изымать) своего брата, его бояр и его слуг и послал в Кашин наместников. Даже супругу Василия Михайловича велено было доставить в Тверь. Это случилось 28-го июня. На другой день, в четверток, после вечерни Иван Михайлович отправил своего брата под стражей в свой новый городок; когда кашинский князь был на Переволоке и нужно было всем сойти с лошадей, сторожа сошли, а князь пришпорил свою лошадь, переехал вброд реку Тмаку и ускакал не но дороге. На нем не было верхней одежды, он был в терлике; на нем не было кивера. В одном селении ему удалось найти человека, который принял в нем участие, скрыл его в лесу; с ним он убежал в Москву. Долго за ним гонялись, искали его, по не нашли (Ник., V, 43).
   Кашином стали управлять невыносимые наместники тверские, и кашинцы вспоминали, что недаром пред их несчастном были зловещие предзнаменования. 8-го декабря князь был в своем селе Страшкове в церкви, на храмовом празднике на вечерни. Вдруг пролетел по воздуху из Кашина великий и страшный огненный змей, по направлению от востока к западу; и князь и бояре и все люди видели это знамение, а уже после того, как князя взяли из Кашина, показалось другое знамение: увидали люди серп из облака.
   Неизвестно когда решилось кашинское дело. В летописях оно исчезает, конечно случайно, как многое из событий старины; у нас не вошло оно в историю, потому что не попалось под руки тем, которые собирали летописные сказания и сводили их вместе. Только под 1425 (Ник. Л. 85) говорится о смерти Ивана Михайловича Тверского, потом о преемничестве сына его Александра. "И сяде по нем на великом княжении Тверском сын его князь Александр, месяца мая в 1-й день". Потом говорится: "А в Кашине дядя его князь Василий Михайлович". Но здесь отсутствие глагола делает двусмыслие. В то время, как Александр заступил место своего отца в Твери, в Кашине пребывал ли уже Василий Михайлович или же он стал князем кашинским разом, как Александр стал тверским? Тот Александр княжил недолго, брат его Юрий заступил его место, умер также скоро, и великим князем тверской Земли сделался сын Александра -- Борис. Этот новый князь окончил долгую борьбу Твери с Кашином; Он схватил Василия Кашинского и лишил его княжения. Неизвестно, как кончил свое существование этот князь, упорный борец за самостоятельность Кашина, терпевший всю жизнь столько потрясений; после него в Кашине уже не было отдельных князей. Но Кашин и в соединении с Тверью все еще считался единицею, имеющею некоторую автономию. В договорной грамоте Бориса Александровича и тверской Земли с великим князем Василием Васильевичем и удельными князьями московской Земли, пересчитываются удельные князья тверского рода: Иван Юрьевич (Зубцовский), Андрей Иванович (Холмский), Федор Федорович (Микулинский) (А. А. Э. 1. 25. -- Родосл. кн. Времени. X, 51-52); но уделы упоминаемых князей вовсе не называются, потому что пригороды, где жили эти князья, по отношению к собирательной единице, тверской Земле, не имели важного значения и князья в них находились независимо от какого-нибудь нрава быть князю именно в этих пригородах; князья в них были случайно, тогда как о Кашине говорится, как о единице, составляющей половину тверской Земли (а имать вам (татары) давать, дом св. Спаса и нашу отчину великое княжение Тверь и Кашин" и вам ся, брате, не имать за дом святого Спаса и за нашу отчину великое княжение Тверь и Кашин). Известно, что княжеские уделы не всегда были единственным условием автономии города и Земли; удельное княжение исчезало, а значение Земли оставалось. Так же точно появление удельного князя в каком-нибудь незначительном городке не давало последнему сразу автономии, если этому не способствовали другие условия. В 1485 г. пала независимость тверской Земли; князь Михаил Борисович убежал в Литву и умер в изгнании; другие князья тверской Земли поступили в ряды московских слуг, потом и холопов. Тогда кашинская Земля, наравне с волостями других пригородов (Старицы, Зубцова, Опок, Холма, Клина, Новгородка), была разбита на сохи Василием Карамышевым, -- обыкновенное распоряжение московского правительства в присоединенных к Москве русских Землях. Московское единовластие, поразив древнее удельное вечевое начало, прекратив автономию Земель, не могло, однако, вдруг лишить их преданий, укорененных в обычаях и нравах.
   Мы привели вкратце очерк прежней судьбы Кашина, чтоб показать, что этот город имел свою историю, наравне с такими городами, у которых от подобной местной истории оставалась местная религиозная святыня, поддерживавшая честь своего города с его Землею. При той вере, какую в старые времена имел парод к вещественным предметам святости, как-то к св. иконам, мощам, православным церквам и обителям, понятно, что присутствие подобной святыни создало нравственную потребность. В болезнях и скорбях обращались к своеместной святыне, как к единственному средству врачевания; в случае когда угрожало местам какое-нибудь общественное бедствие, жители прибегали к ней под защиту. Город, где почивал угодник, особенно такой угодник, который (как, напр., лицо княжеского рода) при жизни любил и охранял его, -- считал себя более безопасным, чем тот, который не имел такого местного защитника.
   Двести сорок три года почивала вечным сном одна княгиня древнего Кашина, под полусгнившей кровлей ветхой церкви. Никто ее не помнил, никто не думал о ней. В царствование Шуйского литовская рать нападает на Кашин. Не до него было царю. Царь Василий сам чуть держался в своей Москве, в виду тушинского лагеря. Около Кашина не было острога. Враги ограбили посадские дворы, некоторых жителей убили, других поранили и ушли. Кашинцы, из опасения, чтоб их не посетили неприятели более многочисленные, чем прежние, построили вблизи своего посада острог. Их опасение сбылось. Через несколько времени явилась густая толпа врагов: она ничего не сделала Кашину и отошла прочь. Приходили литовцы в третий раз и также не взяли Кашина; приходили в четвертый, и также ушли безуспешно. Кашинцам, по тогдашнему образу понятий, стало ясно, что это неспроста, что их защищает какая-то особая божественная благодать. Разумеете яко не от своей силы град соблюдается обаче не ведяху, кто по них поборает и избавляет их от пленения сопротивных, понеже вся грады плещи своя вдаша воюющим. Тут Господь показал кашинцам, кто их защищает. В церкви, о которой сказано выше, помост в одном месте совершенно сгнил: виднелась земля, а в земле вкопан был гроб; на это не обращали внимания, не слишком любопытствовали, когда и кто положен был в этом гробе. Некоторые люди, приходя в церковь, клали на гроб свои шапки. В это время пономарь церкви, по имени Герасим, лежал больной. Вдруг к нему явилась женщина в иноческом одеянии. Ее внезапное появление подействовало на него благоприятно; он поднялся с постели и стал здоров. Она говорила ему: Почто гроб мой ни во что вменяете и меня презираете, и яко просту вменяете гробу быти? Не видите ли людей приходящих и шапки свои помещающих на гроб мой и садящихся? Она объявила пономарю, что молится за кашинцев Богу и соблюдает их от многих пакостей; она велела ему сказать пресвитеру, чтоб с этих пор соблюдали с честью ее гроб, не садились бы на него, не клали шапок и чтоб над ее гробом, пред образом Нерукотворенного Спаса, зажгли свечу. Пономарь объявил о своем видении священнику. Скоро весть о видении разнеслась по городу. Зажгли свечу пред образом Нерукотворенного Спаса и горела она негасимо, и стали люди приходить и поклоняться гробу. Больные получали пред ним исцеление, и так тот гроб преподобныя княгини Анны и поклоняем честно и велелепно. Но мощи ее оставались неоткрытыми даже до дней Алексея Михайловича. Лукавый сатана, -- говорит жизнеописатель, -- не хощет ни единым божественным мощем в видении быти всем человеком. Наконец, нашлись благочестивые кашинцы, которые отправились в Москву и поведали патриарху и царю о том, что гроб княгини обретается поверх земли и многие чудеса над ним творятся. Повествующий об этой депутации из Кашина вложил ей в уста высокопарный плач церкви о том, что такое великое сокровище сокрывается напрасно. Царское писание повелевает тверскому архиепископу Ионе ехать в Кашин созвать духовенство. Архиепископ со всем клиром приехал на место, и после совершения богослужения в церкви Успения Богоматери, дал приказ вскрыть гроб: обретше его же не надеяилася мощи целы и не разрушимы и никако же тлению причастна быила ниже ризам ее. Как часто бывает при вскрытии святых мощей: благоухания неизреченного воздух наполнися от мощей преподобные и всех услаждая и возвеселяя, сердце подвизая на благодарение и славословие в святых чудодействующему Богу. Совершив достодолжное целование святых мощей, тверской владыка уехал в Тверь и тотчас возвестил царю. Алексей Михайлович обрадовался и решил, что мощи должны быть перенесены в соборную каменную церковь до тех пор, пока на том месте, где лежала св. княгиня, построится храм в се имя. Написал царь к ростовскому архиепископу Варлааму, чтобы тот ехал на перенесение мощей. Сам государь прибыл в Кашин с супругою своей царицей Марией Ильиничной, с сестрами и братьями; царское семейство сопровождали по обычаю князья, с ним были бояре, жильцы. Царь с боярами на рамена своя возложиле, изнес гроб в соборную церковь, отстоявшую от прежней на расстоянии выстрела (яко единым стрелением). Множество народа стекалось с разных сторон и придавало торжественный вид благочестивому событию. Когда гроб внесли в соборную церковь -- совершилось чудо: гроб вдруг стал так тяжел, что многие не могли не только нести